ФРЕСКИ

маленькие рассказы и стихотворения в прозе

Фрески — это когда пишут прямо по свежей штукатурке; по свежей, впитывающей образ основе… по свежей памяти, ибо память — источник всякого искусства: живописец наносит на холст пятно или линию всегда по памяти; композитор торопится зафиксировать в нотных знаках мелодию, которую удерживает в памяти; так и писатель, являясь частью речи, немыслим без памяти.

Фрески — это когда целое пишется частями: то здесь, то там…

Писать надо стараться быстро, пока всё живо.

ОНИ СИДЕЛИ НА ЗАДНЕМ СИДЕНЬЕ АВТОБУСА

Они сидели на заднем сиденье автобуса. Он смотрел в окно, отвернувшись от всех.

— Как сговорились все, подходят ко мне и хвалятся: Мне мой это подарил! А мне мой то! А мне мой гляди что… Одна я молчу и улыбаюсь как дура. А что мне им сказать, что ты мне даже коробки конфет купить не смог? — говорила она. — Знаешь как обидно было, ведь всем, всем мужья что-то подарили, одной мне, как будто я хуже всех… Скажи, я что, хуже всех, я что такая, что и конфетки не заслужила, скажи?..

Автобус шел долго, пробираясь по пустынным пригородным улочкам. Оставалось всего несколько человек в тусклом дребезжащем салоне. Я встал у задней двери приготовившись выйти. Она больше не зудела, она спала у него на плече, обхватив его за руку. Он все так же смотрел в окно, только огромная его ладонь осторожно гладила ее по голове поверх вязанной серой шапочки.

СЛАВА БОГУ

Утром в вагоне только и говорили все о том, что ночью чудом удалось избежать аварии. Он вышел покурить в тамбур и ужаснулся, представив себе, что могло случиться с ним и его семьей прошлой ночью, в мороз, вдалеке от города… и отогнал от себя эти мысли. Глубоко затянувшись, вздохнул и улыбнулся, глядя на сверкающие снега, и сказал про себя:«Слава Богу».

И тут он вспомнил, что вчера днем он так же стоял здесь и видел в окне какую-то станцию, людей, ожидающих электрички и среди них чью-то фигуру, сгорбленную от холода. Бродяга поди или алкаш, — подумал он тогда. А тот повернулся к их поезду, и (он это ясно видел) перекрестил несколько раз вагоны, обдавшие его снежной пылью… Он еще смотрел на этого чудика и усмехался про себя и качал головой, бывает же… Теперь же все эти события как то естественно связались между собой. «Слава Богу», — сказал он снова. И еще раз неожиданно громко: «Слава Богу!»

ИДИОТ

Сидит в электричке человек лет четырех, смотрит в окно и чего-то там напевает. Еще он болтает ногами, досаждая этим мамочке, чем-то сильно расстроенной, сидящей напротив.

— Ты прекратишь или нет?

Он прекращает ненадолго, но он же поет, но поезд же идет, как же можно не болтать!

— Смотри, опять испачкал, идиот!

«Идиот» улыбается виновато, потом заискивающе, но на мамочку это не действует. Через некоторое время опять:

— Дрянь бестолковая!

..?!! Но она же его мама, и он поджимает губы и смотрит на меня. А чем я могу помочь ему, я лишь сочувствую ему глазами и вдруг встречаю взгляд мудрейшего человека… Он опускает голову, слушая оскорбления, и вздыхает легко и мирно.

Насколько же они умнее нас!

«ЧЕЛОВЕКА РАССТРОИЛ»

Мой знакомый, Николай Михайлович рассказывал: «Ехал вчера в электричке с "новым Ноздревым". Такой же беспокойный, шумный и весь в бутылках пива. Вот, думаю, повезло. Выпивает он одну за одной, ну и конечно вещает про то, как мы сами виноваты в том, что не умеем жить "как люди", в своем стиле, в общем. Ну и конечно, нашел он во мне своего благодарного слушателя. Поднимаюсь выходить, а ему жалко такого слушателя терять, стал он жалеть об этом, а я и говорю: "Если вы не возражаете, разрешите я подберу бутылочки ваши пустые?" Ведь три штуки, это же полбуханки хлеба! На дороге не валяются. Отдал он без звука, только сморщился: "Так вот тебе чего надо было…" Расстроил, понимаешь, человека», — смеется Николай Михайлович, потерявший в этом году жену и сына, сам больной, филолог, специалист по славянской литературе.

РАЗГОВОР

Иду домой, слышу за спиной разговор подростков.

— А ты в кино хотел бы сняться?

— Ну если только в эпизоде. Так, чтоб выскочил, зарезал и убежал! И чтоб меня не узнали.

— А как же слава, известность?

— Ну это не в моей натуре.

НЕ ЗАБУДУ Я ЭТОТ ТАГАНРОГ

Не забуду я этот Таганрог. В ожидании автобуса на Мариуполь, посадил я жену и детей в скверике и пошел за мороженым. Попал я, благодушный прямиком в цыганские сети. Окружили меня «ромалы», раскрутили как конфетку, и не понял как сам же отдал им половину тех денег что накопили на весь отпуск! Жена пыталась прорваться ко мне, кричала, а я как оглушенный. Очнулся — небо померкло: ужас, растерянность, стыд, а потом поднялась во мне ненависть и такая злость полоснула, что… И вот дети. Одной — шесть, другой — два годика. Все замечательно, ждали мороженое, а тут мама плачет, а папа страшный… Как они смотрели тогда на меня! Тут вспомнил вдруг что я — папа. Папа, гори все огнем! Я заставил себя улыбнуться, подмигнул как сумел и даже что-то сказал им«мудрое», вроде: «Бывает и похуже, ребята».

Тогда получилось вернуть и семью, и беззаботное лето, и мороженое… А когда подросли — не смог. Тогда, оказывается, было проще.

КОНЬ

Отец любит вспоминать о своем отце: «Купил он коня. Красавца. Никогда еще такого не видели! Только обманули его на ярмарке: конь то верховой, вот в чем беда, к телеге не приученный оказался. И так и сяк к нему отец — ни в какую тот не идет. И конь то хороший попался! Подойдешь, он положит голову на плечо, хлебушка ждет, а сам смотрит глазом так, сливовым, в душу прямо… Что тут делать?

Отец ходит темный, деньги то большие отдал, а толку? Стал он его выводить за двор. Привяжет и лупит, знаешь как — ух! Иной раз до крови. Придет домой мокрый весь, сядет и сидит. А мне-то как, пацану? И конь хороший, и папка, и ему то жалко его. Вот в чем дело. Кое-как приучил-таки его отец, да и то: вот нагрузит телегу, нас посадит, детишек, сам рядом идет — и конь идет — нормально, как и надо. Но если только присядет отец к нам, хотя бы даже с краешку — встает как вкопанный. Хоть убей! Во как чуял отца. Мстил. Уж как мы ни пробовали, так и не простил ему…»

Отец вспоминает, переживает как наяву. И я тоже. Хорошо.

СУШКИ

Как легко поругаться с женой из-за пустяка — попробуй примирись потом.

Мы бредем лесом с прогулки, впереди — притихший ребенок. Ранняя весна. В оврагах снег еще. Поднимаемся на взгорок. И тут нас встречает одинокий куст орешника, унизанный весь… баранками. Настоящими сушками с маком, висящими на тонких ветках. Мы стоим, не веря глазам. Место безлюдное. На сучке записка: «Угощайтесь люди добрые». Детский почерк, бумажка в клетку. Мы начинаем смеяться. Мы начинаем прыгать вокруг куста. Мы не находим слов. Кто тебя придумал, чудо? Мы съели тогда с великим удовольствием лишь несколько сушек, чтобы и другие могли разделить с нами этот безымянный, маленький дар любви.

Каждую весну я вспоминаю об этом и знаю, что буду вспоминать об этом всю жизнь. Он так и будет стоять у меня перед глазами, этот дивный куст орешника в весеннем лесу.

СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ

В нашем поселке много собак, оставленных дачниками после лета. Большинство сбивается в голодные стаи и бегает в поисках пищи, но так поступают не все. На протяжении восьми месяцев я видел собаку, которая выходила на дорогу напротив заколоченной дачи и ждала день и ночь своих хозяев. Едва слышались чьи-то шаги, появлялась ее умная породистая морда с такой надеждой в глазах, что скоро проходить мимо нее стало невыносимо. Несколько раз один сердобольный парень пытался забрать ее к себе, и всякий раз она сбегала от него и продолжала нести свое неусыпное дежурство с ошейником и волочившимся поводком… В любую погоду, замечая каждого проходящего. Так прошла и зима, и весна. А летом вернулись хозяева, и надо было видеть собачье счастье, когда она шла по поселку с хозяином, который обращался с ней как с ненавистной обузой, крича и пиная ее без всякого повода. Кто-нибудь скажет, что жалко собаку, а мне стало жалко хозяина, ему бы ее собачье сердце.

Этой осенью собаки что-то не видно, слышал будто ее убили, не знаю.

ОНИ СТОЛКНУЛИСЬ У БУЛОЧНОЙ

Они столкнулись у булочной, случайно. Застыли и смотрели друг на друга. Пятнадцать лет были мужем и женой и пять лет как не виделись.

— А ведь хорошо нам было вообщем-то, правда? — Правда… Он опаздывал на поезд, у нее кончался перерыв, они стояли, сомкнувшись лбами. Никто не хотел уходить, и поэтому не уходил. Проехал его поезд и кончился ее перерыв, а они все стояли, уткнувшись лбами, потому что было хорошо. Не говорили. Не плакали. И опять разошлись, боясь обернуться и посмотреть вслед. Я ничего не понимаю в этой жизни.

МОЙ ОТЕЦ

В те дни он не отходил от отца. Последние месяц-полтора, всюду с ним как хвостик. Раньше-то: с утра, да на улицу и в горы на весь день с ребятней, а тут ни на шаг. И отец брал его с собой, даже на покос бывало, полусонного. Завернет от прохлады и на телегу, тот проснется испуганно, а кругом уж все поет: и птицы, и отец вполголоса, и коса… Или вцепится в тяжелую отцовскую руку и не отпускает и ходит с ним. Отец остановится, разговорится со знакомым, зайдет в контору или на базар соберется, а ему ничего не надо, только быть рядом с отцом, только б не по потерять. И откуда он мог догадываться, что не увидит больше отца, что никогда уже больше не держаться ему за его большую теплую руку? Так и вышло: проводили на войну и погиб.

Я часто вижу этого пацаненка, чумазого от пыли и слез, глядящего на дорогу и уже все знающего. Шесть лет ему было. Это был мой отец.

СТРАННАЯ

— Странная ты какая-то.

— Я деньги потеряла.

— А чего улыбаешься?

— Понимаешь, я их нашла потом…

— Так нашла или потеряла?

— Я сама не знаю. Их женщина подобрала с ребенком. Неполноценным. В коляске такой…

— Ну и что?

— Я подошла, а она ко мне: вот, говорит, чудо-то, Богородица послала нам! Дурочка. Гляжу, а бумажки то мои: триста рублей пополам сложенные, Господи… не смогла я у нее забрать…

— Да может не твои «бумажки»?

— Мои, я чувствую, мои…

— А чего плачешь-то?

— Не знаю…

— Ну ты даешь, мать.

БЕЛЯНКА

Бывают же на свете собаки. И не просто собаки, а собачи…

По сей день для меня загадка: чем мы приглянулись друг другу? Она — из стаи собак-побирушек, белая, с густой овечьей шерстью, словом, Белянка. Поначалу я не отмечал кого-либо из них, и если была возможность, оделял их сухариками поровну. Как-то раз, из всей этой братии, она одна привстала на задних лапах и потянулась не к лакомству (которого у меня не было в тот раз), а ко мне. Я погладил ее… И с тех пор она стала моей Белянкой. Едва завидев меня, несется она навстречу, и не описать, как она сперва забежав вперед и опустив низко морду, начинает вилять своим тельцем, взглядывая на манер деревенской кокетки, но потом, не выдержав, все же встает на лапы и уже ластится от души. Впрочем, и я радуюсь не меньше.

Со временем я убедился, что ею движет именно приязнь ко мне, а не чувство голода. Метров двадцать-тридцать мы идем вместе, затем она вежливо отстает, и как я благодарен ей за это: у меня ведь нет возможности взять ее к себе в дом. Иной раз иду намного позднее обычного, все равно — и встретит меня, и проводит. Такая собача. Позавчера вдруг не ткнулась ко мне, а отбежала опасливо. Вижу на голове у нее запеклась кровь. Весь день переживал и думал о том, что вот тот человек, в ее глазах был таким же как я. И ударил. Сегодня, слава Богу, наши отношения восстановлены! Должна быть хотя бы одна душа на свете, которая ждет тебя каждый день. (И почему не бывает у нас любви без тревоги? Увидимся ли мы завтра?)

СНЕГ

С утра шел снег. Невероятно белый и плавный. Как давно она, оказывается, ждала этого, как подставила ему измученные тело свое… Мы все забыли, что она — живая, но сейчас нельзя не слышать протяжный выдох ее: «Уйдите, люди! Уберите свои дурацкие машины, самолеты и поезда… Побудьте где-нибудь, хоть пару часов, хотя бы на полчаса дайте.. сил нету-у!»

Тихо и чисто, как в больничной палате. Я вышел за хлебом и сразу понял, что мы тут лишние. Оказывается бывают минуты, когда человек не хозяин, не царь, не бог. Ему лучше сидеть дома. Аминь.

СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ

«Да не дала я ему, не дала, успокойся! Что ж ты-то, герой, молчал, когда он полез ко мне, забоялся начальства?..» Вот так, в полный голос, средь бела дня, в электричке. Бывало такое услышишь, что в пору провалиться. И ничего, молчим, читаем, дело житейское… А и действительно, чего мы только не знаем про самих себя — жуткое, махровое человечество? Ведь нам миллионы лет, мы все помним!

ИМПЕРАТОР

Император поднялся мрачным, позавтракал, не допивши чаю, на лестнице поскользнулся и согрешил нехорошим словом.

Во дворе встретили его холодно: дворник и сосед со второго этажа сказали, что он вечно ставит свою машину «не как у людей» и что из-за этого каждый раз приходится… «Жигуленок» долго не заводился и наконец тронулся. День опять получился скверным: дела не ладились, кредиту никто не давал, ко всему пришлось «убить» полдня в департаменте, выслушивая всякий вздор…

Вечером, когда он вернулся, закрапал дождь. Император вышел из машины и закурил. Тяжелое настроение не покидало его. Дома он немного поиграл с дочуркой, и на душе полегчало. Но за ужином жена все испортила, напомнив ему опять про треснувший унитаз. Жена простушка — за столом о таких вещах — постоянно донимала его подобными пустяками, но она была единственная, кто называл его «императором», правда исключительно в те моменты, когда к ней приходило желание…

Вы зря смеетесь. Дело в том, что он действительно император, просто он угодил не в свое время. Ему очень сильно не повезло с этим, не то что вам.

Какая это мука — соответствовать!

РАЗГОВОР

— И все трое на него, а он мог их в пять секунд положить, он только шагнул так, и они все попадали…

— Тебе привет, кстати, от Битюка-младшего, вчера встретил его с братаном, веселые: Вован вернулся, морда — во!

— А ему же нельзя убивать, он так сложил руки: «делайте что хотите»…

— Теперь опять за свое возьмутся, точняк.

— Один с перепугу бах его обухом по голове и вырубил, и пошло.

— Ты учти: у Вована зуб на тебя, ты думаешь Битюк зря тебе привет передавал?

— Да знаю. И они затащили его в избушку, думали он там деньги прячет, связали его, понял? — и стали топтать ногами, чтобы он сказал…

— С ним шутки плохи…

— Переломали ему ребра, руки, череп проломили, а он потом сам в монастырь пришел, когда очнулся! Входит в церковь весь в крови, избитый, все так смотрят…

— Я тебя предупреждал, смотри…

— А когда их поймали, он говорит «отпустите, а то уйду от вас»! Ты понимаешь?!

— Да успокойся ты, люди смотрят, ты че…

— Он потом всю жизнь согнувшись ходил и без зубов, а мог в два счета с ними разобраться! Без проблем, понял?

— Ну и дурак. Ты че, правда этому веришь?

— Да ты не знаешь, он мог из глины золото делать и не стал. Представляешь: сколько глины — столько золота!

— Почему не стал?

— А нельзя на халяву, понимаешь?

— Да? А сколько бедных, детишек несчастных, голодных, это как? Да хотя бы в казну, ты врубись, ты прикинь, как бы мы жили сейчас, как Эмиратах!.. Смотри какая девочка…

— Все равно.

— Ой, ну и дурят вас!

— А зачем дурят?

— Да чтобы вы в церковь ходили кланяться.

— А зачем?

— Чтобы вы их слушались там, как суслики!

— А зачем, для чего это им?

— Чтобы управлять вами, дураками, вести вас…

— Куда?

— Куда, куда… в рай!

— А что, плохо?

— Да нету этого ничего, обманывают вас!

— А зачем?! Тогда зачем?!!

— Да чтобы вы в церковь… все, с меня хватит. Слушай, пойдем лучше по пивку дернем, а?

— Не хочется.

— Из-за этого дурака, святого?

— Не говори так.

— А то что? В морду дашь, а потом в церковь пойдешь? Замаливать.

— И пойду.

— Да ты че, правда что ли? Ты ж некрещеный?

— Ну и что.

— Ну давай, давай, я посмотрю, как ты через пару дней придешь: «Санек, пойдем оттянемся».

— Не приду.

— Придешь как миленький!

— Нет. Не приду.

ИСПОВЕДЬ

У нас строгий батюшка. По воскресеньям он исповедует перед литургией и все ждут, когда, наконец, дойдет очередь до последнего. В этот раз последней была старушка. Глухая почти совсем.

— Вы что, на исповедь? — переспрашивает громко батюшка.

— Да вот пришла, — отвечает на весь храм, — а то глядишь помру…

— Грехи-то есть?

Да как же, много, сынок, и ругалась вот и всяко было. Сильно я грешная. Ребеночка я тогда вытравила, в Круглове жили…

Батюшка быстро оглядывает нас. Но все стоят, опустив головы.

— Имя как? — кричит он.

Да я не знаю имени-то, он ведь не родился, ребеночек. Я его…

— Твое, твое как?

— Мое? Я еще картошку мерзлую воровала с сестрой. С колхоза…

— Как зовут? Не сестру, тебя как?

— Антонина я… что, не простят меня?

Батюшка не знает что отвечать.

— Сильно грешная я… в войну тоже…

Он торопливо покрывает ее епитрахилью и она затихает, но не совсем, слышно как она еще что-то перечисляет. Ей удобно стоять согнутой, она ведь и ходит так.

— Господи, помилуй ее! — вырвалось у кого-то.

В ДЕТСТВЕ

В детстве моей «вечной» обузой во дворе была сестра, она была младше меня на четыре года. Как-то зимой она увязалась за мною с санками, а мне надо было убежать со сверстниками по своим делам и я, посадив ее на эти санки, безжалостно мотал ее на них, резко разворачивая и опрокидывая на виражах, добиваясь того, чтобы она сама оставила меня и не просилась со мною к ребятам. И надо было видеть, как этот неуклюжий маленький человечек, перевязанный шарфом, в шубке, терпеливо страдая, вставал после каждого падения и усаживался обреченно в санки и опять вставал, не смея заплакать… Сейчас я возвращаюсь в детство и уже не убегаю, добившись-таки ее горького плача и отказа идти со мной, нет, я бегу к ней, к своей сестренке и целую ее, и отряхиваю ее от снега, и не нужны мне никакие ребята и никакие дела, я прижимаюсь к ее морозной щечке и шепчу: «Прости, прости меня, Юлька, не плачь, я никуда не уйду, я не брошу тебя…»

«СЮРПРИЗ»

Напротив меня в электричке две девушки, симпатичные, особенно рыженькая. Обсуждают своих знакомых. Вижу, сзади к ним подкрадывается толстый белобрысый парень с огромным букетом и коробкой в руке. Ему очень весело, он подмигивает мне и прикладывает палец к губам. Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Он явно готовит «сюрприз», я даже знаю кому — рыженькой, он уже над ней… Она говорит подруге:

— А Пашка вообще не мужик, лизун противный, обращается со мной как с маленькой девочкой и каждый раз с каким-нибудь подарочком лезет, представляешь?..

Это про него. Он стоит багровый, с глазами, полными слез. Я не знаю куда деваться. Через секунду парень вылетает из вагона, как раз на его «счастье», остановка. Поезд трогается, рыженькая восклицает:

— Ой, Пашка!

— Где? Это разве он?

— Ты думаешь, не он?

— Он, — говорю я.

— А Вы откуда знаете?

— Знаю…

В ЭЛЕКТРИЧКЕ

Теперь уже и в электричках не осталось времени на то, чтобы задуматься о чем-нибудь, подремать, перевести дух. Достанут и здесь. Вот он, встал с поднятой книгой в руке:

— Приятного вам пути, уважаемые пассажиры! А позвольте предложить вашему вниманию уникальную в своем роде книгу, прочитав которую, вы, наконец, поймете, что же на самом деле представляет из себя наш нынешний президент. А все наши прежние слухи, догадки и предположения, найдут в ней свое полное разрешение и подтверждение! А все потому, что написал ее бывший охранник и доверенное лицо президента, верой и правдой служивший своему хозяину до тех пор, пока его не уволили, в результате подлых интриг, враги нашего Отечества! Книга в твердой глянцевой обложке, с большим количеством фотографий, легко читается. А цена книг — двадцать рублей. Желающие могут ознакомиться и приобрести…

Спустя минуту появился бродячий философ, в круглых очках на резинке, и пошел уча, по проходу и увещевая:

— …Все так и устроено. На двух глаголах: «наказание» и «прощение». Вот бывает: наказание, наказание, прощение; наказание, наказание, опять прощение… А бывает что: прощение, прощение, прощение, прощение, прощение (это хуже всего), прощение — и на тебе! — наказание! Тогда все! Конец! Счастье это когда: наказание — прощение; наказание — прощение; наказание — прощение… Вот это — живи и радуйся. Но не всем. Не всем, ребята… Надо прощать. Тогда и Бог накажет, но и простит; шлепнет и поцелует и никому не отдаст! И будет нам благодать на благодать…

Человек в синей форме проходя по вагону, приговаривает:

— Билетики приготовьте, приготовьте билетики, удостоверения, проездные…

ШМЕЛЬ

Слышу, слышу тебя, неугомон ты наш, где ты тут? На сирени повис черным агатом. Цветы так и ждут тебя, замирая. Я уж давно приметил: осу боятся, пчелу уважают, а тебя — батюшку лугового — все любят. Отец мой гладил тебя тихонько по шерстке, нахваливая на все лады, а мы с сестрой повизгивали от восторга. До сих пор помню. В этом сердитом трудяге, даже мы — несмышленыши — безошибочно угадывали добряка. Лети, мой хороший, благословенны воздуха и все тропинки воздушные — все для тебя, для твоего мирного «бу-у-у…»

СКАЗКА

«…Вышла она, ножкой топнула, ручки веточками пораскинула, зацвелась, зарделась вся, ягодка сладкая, смородинка, яблынька белая, ухоженная. Что ж тебя не берет никто, мимо ходят, за метлою пустою гонются, а сюда и не глянут как следываит? Для кого ж она така беленька стоит, кому достанется? Никому не досталася. Кончился ее бабий век, опустила рученьки, пригорюнилась.

Вдруг — стук-постук, на пороге — друг! Среди ночи гром-война, открывай ворота, встречай — ура! Душа обмерла…»

— Ты че, сказку слушаешь?! Пошли, нас пацаны ждут, скорее, там Фана билеты достал, понял! Надо еще шарфы и флаги успеть забрать, понял! Ие-ес! Сегодня мы им дадим за тот раз! Скорее, бежим!

«Интересно чем же там кончилось с этой, которой не везло, — думал он по пути, — не может быть, чтобы так кончилось… "на пороге друг". Конечно, все будет хорошо, конечно… в сказке всегда так бывает…»

Через тридцать лет он вспомнит об этом. Будет и гром и война. Будут и ворота. Он постучится в дом во время грозы, вымокший до нитки, и она откроет ему.

Вот тогда и вспомнит…

ПЕРВОМАЙ

— Приветствую вас, помятые жители Малаховки! С праздничком вас, сукины дети! Который день первомай отмечаем не просыхая, а? Третий пошел?

У входа на рынок стоит высокий костлявый старикан в поношенной телогрейке. Руки у него как мельница, а голос петушиный:

— Бегите, давайте, похмеляйтесь, родимые, вон ждут вас. Нам все по фигу. Снег падает! Сербам бомбы, нам снег посылает… А нам как тараканам: бегаем, пока давить не начнут. Господи, напрасно Ты трудишься. Мы ведь и по воскресеньям баб гладим, да матюгами сыпем, а нонче праздник труда у нас! А что: стакан ко рту и вилку с закуской — тоже труд. Вот наш труд истинный! Вот наш первомай — нам незамай! Ну что вы смотрите, родные, на меня? Я вам не про советску власть, не про выборы, будь они не ладны… Вон куда смотрите — снег на головы наши, как пепел, как прах, видите! Падает на сады, на поля… Какой нам еще праздник, на кой он нам?! Все не нагуляемся никак. Так мы ж не чужие здесь, успеем еще. Не до этого. После нагуляемся, милые! Все наше будет, никто не отымет, коли сами не отдадим… с похмелья…

Распихивая толпу, к оратору пробилась бабка с сумками через плечо:

— На-ка Федотыч, выпей. Не то околеешь с холоду-то.

— Эх, спаси Господи тебя, Анна Кузьминична!

Он мелко креститься и пьет из протянутого ему стаканчика. Народ расходится.

Третьего мая, утро.

ВОТ ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ БОГОМ

Вот если бы я был богом, я бы не удержался и провел рукой по верхушке леса. Это совсем не больно — как по метелкам полыни, так ведешь по ним долго, медленно… а если вдруг что-нибудь упало: труба там или вышка, я бы поднял и поставил на место. Обязательно. Или летит, допустим, самолетик, а я бы его взял так тихонько под крылышки — и опа! — перенес его в миг куда нужно. Вот бы все обалдели. Конечно, я помогал бы чем мог… Все-таки для всех людей я бы, пожалуй, богом не потянул. А вот для своих, для друзей, для тех, кого знаю и помню — другое дело. Я бы собрал их вместе и сказал: «Знаете как я вас люблю всех, дорогие мои!» И дочке бы сказал: «Ты не обижайся уж так на папку своего, он, знаешь, все время о тебе думает, ты бы приехала к нему…».

ВЕСНА

Весна. Какая грязь. Какое небо! Великий пост, великое очищение. Ногам противно, а душа поет. В соснах уж столько июльского солнца, а воробьи на глазах превращаются в пузатые свистки и верещат, как зарезанные!

Ослепительные ручьи, дерьмо и мусор. Внизу невыносимо гадостно и стыдно пред чистотою неба.

Труднейший труд: «… избави мя от всякия нечистоты»…

КОТ

Я знаю одного кота. Он тоже знает меня. У нас особые отношения. Он почему-то считает, что участок под моим окном до соседского заборчика, принадлежит ему. Я с этим не согласен. Во-первых, я здесь живу, правда, он тоже, но я поставил на участке стол, вкопал скамью, обустроил, никто из соседей не возражает и вообще… Этот кот залезает на стол с грязными ногами, еще и развалится демонстративно на виду, мало того, он орет по вечерам под самым окном, без всякой надобности и оправдания, к тому же повадился лазать в подпол через дыру под крыльцом, которую я все собираюсь заделать. Несколько раз мне удавалось попасть в него огрызком яблока, но это пока все чем я могу похвастать. Всю зиму он непременно оставляет на участке «пару строчек» следов, не ленясь отпечатывать их после каждого снегопада, как своего рода «письменное» подтверждение права на это место.

И вот возвращаюсь я домой, вижу — сидит у меня на крыльце, стервец, лицом к двери главное, как будто в гости пришел. Нашел я пруток погибче, подкрадываюсь сзади, замахнулся… А он повернулся так, посмотрел вроде как «да ладно тебе»… Постоял я с поднятой рукой, сел рядом. Честно говоря, у меня тоже настроение было не ахти. Посидели маленько. Вечер-то теплый какой… Да, скоро весна…

ВОСКРЕСЕНИЕ

Апрельский день тянулся нескончаемо. Наступил длинный вечер. На улицах поселка уже ни души. Пробежала собака. Пронеслось несколько машин, синий воздух темнеет с каждой минутой. На окраине, у шоссе стоят у ларьков и колобродят подростки. Бесконечный конвейер автомобильных огней: красные, как угли, — вниз, белые слепящие — навстречу. Мигает светофор. Разговоров почти не слышно. Люди идут, вытягиваются вдоль шоссе, идут парами, группками, поднимаются на взгорок… Вокруг церквушки море народу. Подходят и подходят. Здесь одна молодежь, многие курят, но не явно. Внутри тесно, жарко, битком. Идет служба. Поет маленький неспетый хор. Иногда вдруг слышен бас. Душновато. Не то, что кланяться — креститься невозможно. Батюшка поет торопливо, все время подходит к хору, что-то подсказывает. Те кто помоложе протискиваются вперед. Со всех сторон передают свечи, шепчутся, подталкивают, напирают. Алтарники готовят хоругви, что-то падает. Хор очень старается. Становится еще теснее. Пьяного парня выталкивает к выходу ласковый старичок. Тот несказанно удивлен, но почему-то подчиняется. Он все-таки пытается угрожать и сопротивляться, но нет, не получается. Все бабульки сбились у правого клироса и в глубине тоже кивают одни платочки. Парко от многого дыханья, от сотен свечей. Наконец батюшка выходит в золоченой ризе с трехсвечником. Закачались хоругви и фонари, народ стал раздаваться к дверям. И вот поплыл старушачий ручеек с иконами на полотенцах, следом благообразный староста, хористки, за ними высокий скалоподобный«бас», потом двинулись остальные, зашатались головы, плечи. Все с красными свечками, которые вставляют в бумажки и обороняют от ветра ладонями. В притворе снова застопорилось — у батюшки что-то с кадилом. А на улице — тьма, во тьме море людей, россыпи огоньков трепещут и гаснут. По ходу какая-то неразбериха, под ногами мрак. Впереди замешкались, выбирая дорогу, задние наступают на ноги, спотыкаются; хор пытается петь; батюшка говорит кому-то, показывает, сердится… «Чистым сердце-ем». Крестный ход огибает церковь, поет, подпевает старательно. У батюшки погас трехсвечник, ему дают огонька, идут чмокая по лужам, по глине, стукаясь по доскам, по кирпичам. Вот стали у входа. Двери закрыты. Пальцы красные от воска, головами все к батюшке. Батюшка поворачивается, и: «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!» — вскрикиваем испуганно. С каждым разом все радостней, нетерпеливей. Кричат все. Прорвалось. Двери отворяются, ходоки вваливаются в церковь, топают. Начинается пасхальное богослужение, хор поет весело, похоже на плясовую, батюшка кадит, ходит быстро. Он то в одной рясе, то в другой выйдет: красный, зеленый, белый, золотой! Народ схлынул. В церкви свободно. Стоят те, кому причащаться.

Ночь теплая… Воскресение.

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ МАРКА

Всякий раз читаю и вижу палящее небо. Вот они идут с Ним к морю, через«десятиградие». По раскалённой земле, по белым камням, никто не знает зачем. Он знает. Чёрные круглые тени в ногах, трава, стегающая по сандалиям, целый день прямого измождённого, изсушенного пути… Их ждут. Их встречают издалека, видно, как выбегают к дороге, как спешат наперерез из золотисто-закатного, в вечерней дымке селения. Толпа растёт, окружает Его — не протолкнуться. Шумно, истошно, как на базаре, плач, гомон, шёпот, кажется, нечем дышать, вдруг расступились, кричат… Что там? Кого-то привели, говорят, кожевника, сына Варуха. «Привели к Нему глухого косноязычного и просили Его возложить на него руку. Иисус, отведши его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши ему и, плюнув, коснулся языка его. И воззрев на небо, вздохнул (Сам Бог вздохнул по-человечески), и сказал ему: «еффафа» то есть «отверзись».

Всё смолкло.

«И тотчас отверзся у него слух, и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто». Крики, крики, толкотня… — Чудо! Чудо!! — Смотри-ка, чисто как говорит, это чудо! — Ну-ка, скажи ещё…

«И чрезвычайно дивились и говорили: всё хорошо делает — и глухих делает слышащими и немых — говорящими».

Всё таки: как это Он — Он! Превечный Господь! — и «вздохнул»?

БЕСНОВАТЫЙ

В храме притушили свет. Служба закончилась. Осталась последняя горстка людей, стоящих на исповедь, человек семь, не больше. Сейчас должен идти я, батюшка дал мне знать, а пока я переминаюсь с ноги на ногу и стараюсь не думать по пояснице, которая давно уже мечтает только об одном.. Батюшка тоже устал, но я не столько вижу его усталость, сколько догадываюсь о ней, от его плоской сутуловатой фигуры с длинными узловатыми руками, веет древним родным монашеством, он слушает. Женщина уже исповедалась, но не уходит, о чем-то просит батюшку, просит умоляющее-неотступно, показывает в глубь храма, он кивает ей и смотрит на меня. Я понимаю, что моя очередь сдвигается еще на одного человека и вздыхаю мученически. Женщина кого-то зовет, убегает, ведет и подталкивает осторожно какого-то рослого парня и тот встает передо мной, перед всеми нами, отстоявшими добросовестно более трех часов, он встает крепко расставив ноги мы видим как священник ласково то ли спрашивает о чем-то, то ли уговаривает его. Парень поднимает голову, и она поворачивается к батюшке, похожая на башню тяжелого танка. Следующим движением он хватает батюшку за нос и наотмашь бьет его, но батюшка успевает вырваться и увернуться. Стоящие рядом мужчины оттаскивают хулигана в сторону, но он ходит, ищет прорваться к священнику. На него страшно смотреть, вместо лица — мертвая белая злоба. Мы встаем перед ним, и я наконец-то готов к драке, я жду момента. Откуда-то взялся небольшого роста парнишка, обнимает его, говорит ему что-то как старшему брату, убеждает и утешает по-свойски, даже уводит его за колонну. Батюшка огорчен, но мать снова просит, просит неотступно, как будто ничего не случилось. Батюшка пожимает плечами. Она что рехнулась, не видит разве, что это не возможно, что его и близко нельзя подпускать к батюшке, о чем она просит, она ненормальная! «…он обязательно должен причаститься, понимаете, обязательно, Вы должны…» Снова шум, парень бьет своего «утешителя», качаются и звенят лампадки, спешу туда и уже знаю как буду бить — так чтоб не встал. Его держат за руки, он вырывается и рычит, какая-то женщина, опережая меня, с бутылкой святой воды, подбегает к нему и полными пригоршнями начинает умывать его как непослушное дитё, привычно и споро, не давая опомниться. Парень откидывает голову, падает на колени, его начинает трясти, он бьется, он орет пугающим голосом, потом воет, потом сникает и вот уже рыдает жадно, захлебываясь, словно дорвавшись-таки до этого всей душой.

— Молитесь, молитесь все! — просит батюшка, он осеняет его крестом, брызгает святой водой и все громче, все увереннее читает над ним молитвы.

Один из держащих несчастного прижимает к себе его голову и целует его, кто-то гладит его по щеке, все стараются говорить что-то доброе, сажают его на лавку, обнимают, все молятся, крестят и крестятся… я разжимаю кулаки. Мать хлопочет, ей неудобно и радостно, «… о, женщина, вера твоя!..» Парень мирно всхлипывает. Батюшка накрывает его епитрахилью. Плачет и кается вслух парнишка-утешитель: он оказывается ударил один раз этого парня.

Так горько плачет, ему и невдомек, что он взял мой грех на себя. Господи, среди нас нет никого грешнее меня!

ДЕНЬ ЗАКАНЧИВАЛСЯ КАК ОБЫЧНО

День заканчивался как обычно: приятель подвез его до метро и они весело расстались, потом он доехал на метро до вокзала, потом ехал в электричке, сидя в углу у окна, потом вышел в «Красково» и долго шел по зыбучему, жирному снегу в свое пустое жилище и как всегда он не думал о ней, он не думал ни о чем таком и не вспоминал и совсем не жалел, он устал, предстояло готовить ужин или хотя бы чай, но и это прошло как-то незаметно и быстро, сытость тянула в постель, но предстояло еще помолиться и он заставил себя встать пред лампадкой. Он вздохнул и сказал: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Отче наш…» И тут услышал в себе потрясающе тихий Голос: «Что сынок?..» Больше он не смог произнести ни слова молитвы. Он стоял и плакал и не мог остановиться.

Утром он проснулся и вспомнил об этом. И не поверил: разве может быть Бог так рядом, так по-отцовски близко.. к нему?! Он поднялся, умылся, наскоро вытерся, предстояла молитва. Он подошел и встал пред лампадкой…

РАНЬ

Еще стоит тишина… Первой проснется ворона. Потом электричка. Потом соседский петух. Собаки. Шоссе… Семья за стенкой после загула и телевизор. Проснутся скрипы, топоты и другие житейские звуки, обязательно наливаемый с шумом чайник и стук ведра. Последним просыпаюсь я. А за мною — вся жизнь моя, которую я всюду с собой таскаю. А за нею — молитва, дела, дела… И всё остальное, что мы сможем наговорить, натворить, заварить, расхлебать, полюбить, разлюбить, наломать…

И наконец останется в темноте прожитая за день страна.

Но пока еще стоит тишина. Пока еще спит тишина. Пока еще никто ничего не знает, не хочет, не замышляет… Пока еще нет греха. Нас покрывает милость стоящего над нами Бога, делающего знак вороне, чтобы не каркнула до срока, вздыхающего…

КАЛИТКА

Сколько можно смотреть на калитку? Не знаю… Я смотрю уже два года и семь месяцев. Сейчас конец марта. Из окна я могу смотреть в любую погоду. Она не придет, я знаю. Потому что я всякий раз вижу, как она приходит: летом она медленно открывает ее и идет по дорожке к дому, попеременно одеваясь то в золото, то в дым, то в листву; осенью она идет по той же дорожке и сучья яблонь ловят ее за волосы, а зимой… Зимой я не вижу, как она входит в сад, потому что уже темно, я лишь успеваю заметить скользящую тень среди стройных ее двойников на снегу.

Весной представить труднее всего. Потому что…

Потому что вдруг она вправду придёт?

В СЕРДЦЕ

Надышавшись свежим солнышком, кожа издает единственный на свете аромат. Особенно им благоухают в апреле, ввалившись с улицы с букетиками мать-мачехи, дети, прячущие по карманам стекляшки и камешки, и продолжающие кое-как раздеваясь, наперебой рассказывать о новостях и о потрясающих открытиях, голодные, еще не умытые… давным-давно выросшие, грустные, жизнью избитые, — никогда, ни за что не забытые, и поэтому вечно счастливые…

В сердце родителей.

***

Один почтенный человек сказал мне у пивной палатки: «Вот когда Вы научитесь ощущению, что не только первоклассный, а даже и вполне паршивенький чай, несоизмеримо предпочтительней самой наилучшей марки вина — можете считать себя соавтором Экклесиаста».

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ

Услышал проходя в метро: «Когда будете в раю, обратите внимание…»

Целый день ходил, как пьяный.

ЗА ДЕСЕРТОМ

— Перед смертью он чистил зубы! Каждый день! Все последние пятьдесят девять лет!..

— Знаете, я не разделяю такого фанатизма.

— Но всё-таки поразительно! Каждый день!!

ШУМ ДОЖДЯ

Преследует шум дождя… Стоит только оказаться в тишине, уйти от мыслей, и — пожалуйста. Даже зимой мерещится этот его приглушенный шум, и уводит туда, где жить во время дождя — всё равно что немножечко умирать, оплакивая себя… Между тем происхождение его молитвенно, наши древние родственники просили у неба: «Даждь! Даждь нам!..» Поэтому дождь — это страдательное наслаждение.

И вот уж в который раз «даёт» нам, а мы прячемся. Стыдно. Я стою под навесом крыльца, уступая глазам и слуху: смотрю и слушаю его, как будто давно уже брожу в дождевом лесу… не прощаясь.

ПОТОМ

Всё любится потом. Когда понимаешь, что так больше не повторится. Не повторятся самые простые, самые незнаменитые, банальнейшие минуты жизни, которые остались где-то в тени событий… О, эта «скушная», «проходная», «убитая» «между делом» жизнь, здравствуй, я виноват пред тобою! Не оттого ли ты похожа на сверхзвуковой самолёт: вот пролетел, а звук доходит потом…

НИЧЕГО

Среди ночи вдруг взлаяли собаки. Он долго лежал и прислушивался, но ничего не случилось. И утром, когда он встал, тоже ничего не случилось. И днем. И на следующий день, и потом. Он работал, он жил, возвращался домой, и ничего, ничего не случилось… Вот так.

«ЧЕЛОВЕК НЕ СКЛОНЕН К ДОБРУ»…

Человек не склонен к добру, до тех пор, пока его что-нибудь не принудит к тому. Как говорится: «не мытьем, так катаньем…»

Так хотелось бы спорить с этим! Но озираясь вокруг, вынужден быть справедливым.

— А я вот на зло, пойду и сделаю что-нибудь доброе, кстати, завтра субботник. Я и нищим всегда мелочь бросаю…

А для чего?

Неужели боюсь?

ЗВЕЗДА

У соседа, через дорогу, завелась звезда. Довольно большая, яркая, цвета зеленого льда. На столбе. По вечерам, когда я подхожу к окну задернуть занавески, она светит мне прямо в глаза. Нестерпимо. И теперь я с ужасом думаю, что будет летом. Как я стану ходить к своим лунным яблоням?

МАРТ

В наших широтах каждое появление солнца — как вселение в то, что не все еще потеряно. Но стоит ему побыть чуть дольше — и мы становимся как дети, а потом и вовсе теряем всякую предосторожность и уже готовы верить только во все хорошее… Хорошо хоть зима спасает нашу наивность от поругания. Мы приходим в себя, влагая свое неистовство в ножны.

Но вижу опять засверкал марток, ну, держись! Скоро начнётся…

Скоро начнется…

КАЖДОЕ УТРО…

Каждое утро открываешь глаза и начинаешь вспоминать в какой последовательности полагается жить. Пытаешься как-то продолжаться во всем этом, но получается плохо. Зато стареешь замечательно медленно, время от времени — обескураживающе…

ЛЕТО

Летом нужно обязательно лечь на спину и закрыть глаза, чтобы услышать набегающий шум и шелест. И потом долгое мычание в вышине самолетика… А когда откроешь глаза, они задохнутся от золота: от сверкания неба и листьев, от ее золоченых плеч и волос, от кончика носа и горячих коленок… Она что-то говорит в это время, что-то вроде:

— … представляешь? Я ей говорю: ты что, с ума сошла, чего ты добиваешься этим, хочешь, чтобы он совсем…

Я целую ее в висок, в такую сладкую ложбинку, а потом уже невозможно миновать губами ее глазок. Это очень смешно, потому что он глупый, дергается и замирает…

— Ты совсем не слушаешь меня! Я тебе рассказываю, рассказываю, а тебе хоть бы… — говорит она, затихая.

Ветер накрывает нас тишиной облаков и лазури, и тогда она говорит действительно мудрые вещи, например:

— Слушай, а давай мы так и будем лежать с тобой, а? Пусть вот так все и останется… навсегда.

— А как же зимой? — задаю я детский вопрос.

— Глупый, ничего ты не понимаешь, — вздыхает она, — ты лучше молчи.

И я молчу. Сначала просто от любви. А потом уже от потрясения: ведь это же… ВЕЧНОСТЬ…

НОКТЮРН

Мы, конечно, расстраиваемся, как расстраиваются инструменты, когда на них не играют. И ходим расстроенные. А утешаемся тем, что сделаны не кем-нибудь, а «Амати»,«Гварнери», а некоторые и «Страдивари»… С этим в общем можно жить, так все-таки легче, потому что на самом деле всё совсем не так, как нам кажется.

Всё гораздо серьёзней, когда на нас не играют.

В ТАМБУРЕ

По утрам электрички набиваются самым терпеливым на земле народом: с богатырским нахрапом, проворством и руганью… Какой-то дедок замешкался и не успел войти за своими. Двери захлопнулись, он что-то крикнул. Сначала никто не обратил внимания, все дружно качнулись и поезд тронулся. Тогда он крикнул в последний раз. В том, что он крикнул не было ничего особенного, так мог бы крикнуть любой в его ситуации, но услышав, все как-то странно замерли и не успели прийти в себя:

— Там, там встретимся!..

ПРИБЛИЗИЛОСЬ

Третий день валит снег… Все ждут, что будет. Уже выше забора. Все валит и валит, плотно. Деревья ушли, дома… он все валит. Одни мы остались: в снегу. Снег небывалый, хоть плавай. Непонятно, где его больше, наверху или тут, на земле. Он теперь везде. То есть все теперь из него: и небо и воздух и дно. Пожалуй, что и неба нет, все оно здесь, все — снег и свет, свет и снег, свет и свет… Вот что получается: мы ждали чего угодно, каких-нибудь ЧП, завалов, а оказывается — «Приблизилось к вам…»

ЭПИТАФИЯ

Умер и не заметил, и жил «как все». Пока не встретил Христа… Тогда воскрес, и умер для всех. И остался жив.

Царство ему Небесное!

НЕ ЗНАЕМ

Фу, наконец-то выбрались на сухое местечко!

Что творится, такую зимищу одолели! Теперь все, теперь само пойдет. Благодать… В небе прямо синий рай какой-то.

— Эй, там! У нас тут опять весна! Слышите!

Молчат. Смотрят и молчат. Я так думаю, улыбаются и вздыхают. А может быть и плачут… Им там виднее, что нас ждет. А мы ничегошеньки не знаем, нам не до того, мы домой не спешим, ходим расстегнутые… чаще кампаниями.

Будут летние вечера, будет воздух уходящего дня, неторопливый, будничный ветер… Все будет, должно быть!

Любить хочется…

ПРО СОЛЬ ПРО ТАБАК… ПРО ВСЁ

— Хотелось мне охотником-то стать. И дед охотник и дядя был и отец ходил, но он редко. Больше всех дед охотничал. Вот и мне была охота поскорее стать. Мне говорят: «Рано тебе пока. Научись сперва без ружья добывать. Вот научишься, тогда уж…» А как без ружья-то? За зайцем к примеру? Ходил с солью. Все время коробок с ней при себе держал, а как же. Надо ведь было тихонько подкрасться к зайцу, сзади, да на хвост ему и насыпать соли-то. Он после того и готов, — враз помирает. Не получалось никак у меня: пока выследишь его в поле, пока подкрадешься, смотришь и нет его. «Эх ты, — говорят, — растяпа!» Научили меня другому способу. «Ладно, — говорят, — возьми вон капустный лист, да махорки горстку, на вот. Найдешь пенёк небольшой (не трухлявый чтоб!), насыпь на его махорки, а сверху листом и прикрой капустным. Заяц учует, схватит листок, а под ним-то махорка! Станет чихать, да об пень себе мозги и собьёт. Истечет весь — приходи и бери его». А то еще на глухаря учили: тоже выследить надо, чтоб он, значит, тебя заметил; вот он сидит на дереве, смотрит за тобой, а ты и начни тогда ходить вокруг его, ходи и ходи кругами, голова-то у него и закружится, а как закружится — он с ветки-то и хлоп в сугроб! Тут уже не зевай, да хватай скорей, пока не очухался…

Воевать-то мне довелось на Втором Белорусском, с «катюшей», знаешь наверное, вот мы ее обслуживали. Как на позицию приходим, начинаем копать, а копать быстро надо, она ведь вся под землю уходить должна, целиком: стрельнет и туда сразу, чтоб не засекли, да чтоб съезд хороший был, плавный. В общем, яма была, ну, с избу где-то. Сколько мы таких«изб» накопали… В Польше снился мне сон: вроде бегу я по полю, к лесу, под обстрелом, слышу плачет кто-то — тонюсенько так, гляжу зайка сидит, дрожит, а на хвостике горстка соли у его, а стреляют вокруг сплошмя. Помирать ему значит. Стал я ему соль-то стряхивать, а сам и думаю: «Вот накроют нас с тобой, косой, здесь — плохо будет-то…»

Переживаю ведь как по-настоящему, потому как, кому ж так умирать охота — за понюшку-то табаку?

ДОМ

Нет, ничего слаще дождя — под крышей, которая не течет… в доме, любящем тебя до самозабвения: загрустишь, засмотришься куда-нибудь, а он тут и скрипнет вдруг, так что душа зайдётся, чудила старый, и ждет, что ты скажешь, и уж доволен потом, как дитя малое. Но если тебе невмочь, если ты валишься с ног после трудного дня или приболеешь, — ни звука не впустит извне, такой тишиной окутает, и будет ждать не дыша, как собака… Но и будить любит, когда все нормально, столько шуму напустит: и музыку, и машины, и птиц, и стуки-буки какие-то, не улежишь.

В дождь хорошо, мы с ним любим в дождь… Тарабанит, тарабанит, застилает безлюдный мир… А нам тепло, у нас теперь печка есть.

Уйду я скоро…

Он не знает еще.

МОГУЧ

Лентяй я собачий! Дал себе наглость залежаться, а все и ушли. Ни одной мало-мальской мыслишки, все хрень какая-то лезет: сходить в магазин, купить картошки, ножи заточить…

Где глубины, где бездны?! Разве ж это жизнь? Нет, надо вставать, что-то делать. Надо выйти из дому, да сыскать Горыныча, да все башки ему и поотшибать по одной, чтоб день хоть не зря прошёл. Он правда хитрый, змей, чует, когда я не в духе. Вот всегда так: как в башке пусто — так на «подвиги» тянет.

Стоп… а ведь это же — мысль! Щас мы её, голубушку!..

КОГДА СМЕЮСЬ

Ушедшие мудрее оставшихся. Даже младенцы. Даже злодеи и сумасшедшие. Четырехдневный Лазарь после воскрешения своего, за всю оставшуюся жизнь, ни разу так и не улыбнулся, а ведь Господь любил его таким.

Когда смеюсь, все чаще вспоминаю тех, с которыми смеялись вместе, которых кости гниют теперь в могилах. Вернуть бы их сейчас к нам на застолья…

Порасспросить…

Куски, я думаю, застряли б в горле.

КИНО

— Как Вы говорите Ваше имя?

— Кавота, — сказал он зло.

— Интересное имя… признаться, первый раз слышу такое.

— Да бросьте, «первый раз», сто раз слышали.

— Кавота, Кавота… что-то очень знакомое, постойте, так это про Ва-а-с? Не может быть…

— Может.

— «Чтобы найти Кавота, чтобы найти Ка-во-та, — запела она улыбаясь, — …могу весь мир я обойти…»

— Да, да… — вздохнул толстяк.

— Так Вас нашли?

— Послушайте, Вы взрослый человек, Вы врач!

— Нет, я без всяких, поверьте…

— Сочинили песенку, попели, пощипали, так сказать, «за струнку», получили удовольствие… Кто меня ищет?! Кому я нужен — такой вот?!

— Простите меня Бога ради, давайте перейдем к делу. Что Вас беспокоит? Я вижу у Вас обострение…

— Всё — кино. Кино! Раньше «весь мир — театр», а теперь — кино! Сплошное кино!

— Еще раз извините великодушно, Кавота Сергеевич.

— Изломали… Всю жизнь изломали мне, суки!

ОН ПОМНИЛ…

Он помнил случай из детства, как во время прогулки в парке был он ненадолго оставлен родителями на детской площадке. Было ему года два или три, не больше. Какой-то человек подошёл к нему и присел перед ним на корточки… в чём-то сером или поношенном… Не говоря ничего, не спрашивая, просто смотрел на него. Потом обнял. Странно, но он, всегда боявшийся незнакомых людей, не испугался тогда, не заорал, не заплакал. Подошли родители, но тому человеку не сказали ни слова. Стояли и смотрели, как тот прижимает к себе его детское тельце — одинокий, больной, онемевший от крика… И молчали.

Тогда ли он понял или потом, что это чужой человек — был он сам… Спустя всю свою жизнь.

СКАМЕЙКА

Какую уж осень живу. Не могу надышаться. Стою и дышу в саду… задумал я сделать скамейку в дом: картошку почистить, у печки посидеть, да мало ли… я люблю делать скамейки. Доска уж больно хороша, я её подобрал на улице, идя из храма. Храм у нас в посёлке Апостолов Петра и Павла. Последними моими словами, когда вышел из храма, были:

— Святые апостолы Пётр и Павел, благословите.

А следующие слова я произнёс где-то метров через сто, правда уже про себя: «Ты гляди какая классная доска валяется!» Слегка посеревшая от времени и дождей, ну ладная такая, остроганная, даже закруглённая с одного ребра. Положил её на плечо и пошёл домой. Встретился мне человек почтенный, с тележкой, — вывалил битые кирпичи у помойки, говорит:

— Доска-то у вас дубовая что ли?

— Сосна, — говорю.

Видно хотел он поговорить о чём-то, а мне не хотелось. Не знаю почему. Честно сказать, не было у меня тогда мысли ни о какой скамейке, когда я подобрал её. До последнего момента не было. Взял я её сегодня под мышку, прихватил пилу и топор, вышел в сад. Тоже в общем не собирался ничем таким заниматься, а должен был по плану закончить первую главу романа. Но вышел, потому что третий день как прошли дожди, мучавшего нас циклона с Атлантики, и по вечерам теперь день ото дня делается холоднее. Я решил, хоть и жалко было, пустить доску на дрова. Положил её на пень и начал пилить. Есть у меня в саду пень из под вяза большой, я привёз его сюда из парка. Тележку выпросил у соседа, который привык жить один, и вся радость его в долговязом племяннике, приезжающем раз в год на каникулы. Я знал, что он не откажет. А пней было много в парке со сгоревшим летним театром. Когда-то этот парк насадили люди и прогуливались по нему перед спектаклями… Счастливые должно быть люди, потому что имели честь и знали цену человеческому достоинству. Почему-то я выбрал именно этот пень, и пилю на нём сосновую доску. Жалко её, что пойдёт она, такая ладная, на растопку. Но делать нечего, надо же чем-то топить, коли не удосужился заготовить что-нибудь более соответствующее. Доска явно из доброй сосны выделана, чувствуется. Думаю, привезли её с севера, из большой молчаливой зимы. Упала она не охнув, отдавши свой долг зверью и птицам… Теперь вот и людям выпало послужить. Для чего-то ведь готовили её; потом, то ли рук не нашлось подходящих, то ли уже привыкли жить на всём готовом. Зато вяз, на котором пилю её, был из местных. Судя по всему, лет ему много, пожил на земле, слышал он Шаляпина и Нежданову, Суриков прохаживался под ним… Отпилил кусок доски, посмотрел. «Нет, — думаю, — это что ж такое, такую доску на дрова!» Рука не поднимается, видно не для того она предназначалась мне. Вот ещё такой же кусок отпилить, остальное пустить на сидение и проножку — преотличная скамеечка получится! Как-то легко сразу стало. Жена придёт с работы, а у меня скамейка готова.

— Это тебе, — скажу.

А кому ж ещё. Станет она меня хвалить, поцелует. Совсем другое дело, а то дрова, дрова… А печку, старыми рукописями затопить можно, хоть и говорят, что мол «рукописи не горят». Горят, ещё как горят…

Вот и станет у нас тепло. Кошка будет играть с котятами, над садом выступят звёзды, и люди поймут когда-нибудь для чего нам дана эта жизнь… Надо всё-таки дописать главу, и успеть помолиться на ночь, апостолов поблагодарить Петра и Павла.

ОБЛАКО

Ого, какие бока у облака. Богатые… Вот где-то земля вздохнула. Вернее выдохнула. И вот такое…

— Сколько раз просила тебя ведро вынести! Кофемолку так и не починил, ножи не точенные, ведь придут скоро, время третий час уже! Стоит ерундой башку забивает всякой, ты лучше о делах подумай!..

— Откуда ты знаешь о чём я думаю?!

— Ну, скажи, о чём? Скажи, скажи, мне просто интересно, о чём?

— О чём, о чём…

— Ну?

— О высоком.

— …Рехнулся?

Он пошёл вынес ведро. Постоял, поговорил с участковым о продажных политиках и футболистах…

Потом пришли гости…

Потом было много чего ещё. На довольно значительной территории, пребывающей между осенью и зимой, коротают они своё время, и никто ими не занимается. Странно! Живут как-то так, как придётся…

Господи, неужели всё это было? Неужели мы были там?!

ЧИСТОТА

Началась рубка капусты. Белокочанное время: хруп, хруп… Вызрела, поспела взвесили, принесли, очистили. Прыщет росой, скрипит, просится на резцы. Сколько в ней бодрого сока! Скоро, скоро всё отзовётся недосягаемым снежным блеском, весёлым искромётным морозцем, кристальным духом… Как радостно прощаться со всем отжившим, негодным, подгнившим, — всё это очистится, всё это снимется, кинут в ведро и выбросят.

Началась чистота.

ТОПОЛЬ

Сегодня ходили весь день изумлялись. Бывает же такое… У меня раздулся живот, говорят стал вылитый лидер партии или уж во всяком случае депутат, хоть из дома не выходи. Вместо картошки торгуют бананами; школы позакрывали: как рассадники знаний не совместимых с жизнью; у бабы Зои фотография мужа замироточила, убитого под Шепетовкой, к бабке теперь не подступишься — всем гадает на деньги, не узнать человека. В общем много всего такого. У одной женщины, из приезжих, нога подвернулась, стали лечить, а нога-то мужская, все видели. А вечером вдруг дали воду и свет, правда свет кратковременно, зато грому было..! Все с удовольствием помылись в грозу на улице. Что с нами сделалось-то? Изменились, не поймёшь кто во что: солдаты оказались девками, мальчик — пропившимся стариком, а веселье — похоронами.

Один тополь стоял себе тополем, ни туда — ни сюда. Живучий же.

МЕЧТА

Дожить бы такой меры жизни, при которой из всех на свете вопросов останется лишь один — «НУ, КОГДА?»

ВСЁ РАВНО

Ходит человек с Верой, а другой — такой же — без веры. И тому, кто с верой, всё равно — зима, весна или лето, потому что у него вера. И другому тоже всё равно — весна ли, лето ли, потому что у него её нет.

ЛЮДИ

Человек-пустыня подошёл к человеку-дождю, попросил закурить. Потом подошёл трамвай и он уехал в сторону рынка… У человека-верблюда человек-старый сад спросил про «который час»; из-за этого человек-верблюд опоздал на тот самый трамвай,. — они стояли на площади.

А вечером, человек-старый сад принимал гостей. Рядом с собой он посадил своих старинных друзей: по левую руку сидел человек-Сталинград, по правую человек-топор. Было шумно. Человек-топор, то и дело, ребром ладони призывал всех выпить за старый сад; человек-футбол заигрывал с человеком-чистая рощица, но она, как и человек-пересохшая речка, не сводила глаз с человека-дождя. Душою же всей компании был, вне конкуренции, человек-закрытая дверь. Вот уж кто заводил всех и сам веселился на всю катушку. Когда подавали гусиную печёнку, он рассказал анекдот про одну старушку и все смеялись, даже человек-23-й псалом Давида. А на улице, под окном, человек-бурелом гладил брошенную собачонку. Он возьмёт её в дом.

Вот такие непростые видно бывают люди… Очень, по-человечески, хочется благополучия, и чтобы когда-нибудь человек-верблюд и человек-пустыня нашли наконец друг друга и не ходили б пустыми. Но это уж как получится.

ИТАКА

Странно идти опаловым морем, сыном Лаэрта гонимым… по всё ещё снежной Малаховке, по сугробам. Носимым, носимым Эолом и роком… под соснами, мимо дач, мимо привязанных к месту судеб… Кораблём черноострым, с дымом милой Итаки в глазах, мимо заборов, заборов, зазубрин и всё понимающих в жизни собак…

РОССИЯ

Снова страна снегов. Такой ей нынче дал быть Господь: белым бела. Божия Матерь укутывает её, покрыв и покрыв, как дорогое дитя. Проступают пятна от взрывов, от крови, а всё закутывает, всё качает: «не плачь, не плачь, потерпи… до свадьбы заживёт вот увидишь, обязательно заживёт»…

ЖИТИЕ

Жизнь частенько била её, донимали болезни… Она приходила усталой, с печатью неудач на работе и недовольства начальников, после давки в автобусе, после беготни за продуктами, и принималась за домашние дела: готовила ужин и обед на завтра, строго спрашивала уроки у дочки, подшивала ей новую юбку, читала сказку сынишке и вырезала снежинки; выбегала к соседке помочь обмывать покойника, и возвращалась, убирала за кошкой, и укладывала детей, подолгу целуя их; и встречала мужа и кормила его, рассказывая про что-то забавное, и не спрашивала почему он так поздно, но думала об этом, гладя его рубашки, когда все уже спали… Тихонько досматривала любимый фильм; тихонько ощупывала свою опухоль, пила таблетки. Потом тихонько молилась и ложилась в свою постель. Потом о чём-то вспоминала, вздыхая с улыбкой. А потом плакала, боясь разбудить своих, плакала, захлёбываясь от счастья…

ЖУРАВЛИК

— Здравствуй, Журавлик!

— Здравствуй, — ответил Иван Семёныч.

Поклонился и пошёл дальше.

— Какой ещё «Журавлик»? — женщина дёрнула сына за руку. — Что ты опять выдумываешь!

— Журавлик, это все знают.

— Кто все? Я не знаю никаких «Журавликов», какой он тебе «Журавлик»? И прекрати, чтоб я больше не слышала, ясно?

Мальчонка кивнул головой.

— Нашёл тоже «Журавлика», — всё не могла угомониться .

Но скоро забыла: работа, дела, заботы.

А через месяц его не стало. Хоронили под самый Покров, так совпало.

— Ну, где он, твой «Журавлик»? — говорила она.

Шли они разговаривая, мимо станции, встретили знакомых с соседней улицы, поздоровались.

— Здравствуйте! — крикнул им сын.

— Здравствуй, здравствуй, Журавлик!

Мать посмотрела на него и вздохнула, ничего не сказала.

СТУКИ

С середины лета начали падать яблоки. Раньше сроков. Зелёные. Твёрдые, молодые… Непонятно, что с яблонями. Ни ураганов, ни бурных ливней, ни заморозков… Падают в тишине.

От крыльца до калитки так всё устлано ими, что не пройти. Странно… Неприятно наступать на них.

А они всё падают, падают, ударяясь о ветки, бьются о доски скамеек, подпрыгивают в траве…

Днём, за делами, стука почти не слышно. Но по ночам, просыпаясь, вздрагиваешь: среди летней покойной тьмы — стук по крыше, с перекатываньем по жести, и, наконец, с мягким топотом — в земную грудь…

Что-то случилось с яблонями. Или с нами.

Стучат, стучат…

РАДОСТЬ

Странно, наверное, видеть такого человека с хозяйственной сумкой: стоит, уткнувшись седеющей головой в куст шиповника. Но что делать, коли без этого не представляется возможным жить?

Останавливаются идущие мимо люди с собаками.

— Ах, ты мой хороший, — слышат они.

Весёлое множество маленьких беленьких розочек, на размашистых купах куста… Трудно сказать, кто бы я был без него.

Когда-нибудь спросят, — там: «Как? ты не знал, что белый шиповник — это сущая радость? И ты не разу не коснулся, не дышал ею?!»

Целый месяц он будет цвести для нас по дороге к станции.

ПОЕЗД ЛЮБВИ

Поезд безнадёжно опаздывал. Безнадёжно рушились планы, срывались дела и встречи, и ломались судьбы… Толпа на перроне дошла до кипения. Впадали в отчаянье от одной только мысли, что в предстоящей давке не всем суждено будет оказаться в числе пассажиров, а значит придётся ждать следующего и опять неизвестно с каким исходом… Наконец, прибыл поезд, встреченный вздохами тревожного облегчения и проклятиями. Начался штурм, в котором никто не смотрел на детей, на женщин, на стариков: рычание, стон и визг. Но сели все.

Они ещё не знали, на какой поезд попали.

— Ты куда лезешь, сволочь!

— Ребёнка, ребёнка пустите!..

— Что вы делаете?!..

— Да я тебя, гада…!

Ко всему добавились вой старухи, вой орущих младенцев, и жёсткая качка: людей кидало друг на друга, от стенки к стенке; с кем-то случилась истерика…

Но и этого было мало.

Поезд въехал на мост и встал. И стоял в раскалённой металлом жаре.

Всё заполнила духота. Разгорячённые тела истекали от пота… Кто-то плакал и матерился…

— Мне уже всё равно, я уже всё потерял, — сказал спортивного вида парень, — больше не могу, сейчас начну убивать всех!

Но вместо этого подхватил падающую в обморок женщину.

В тамбуре кто-то забился в припадке.

— Держите, держите его покрепче, мужики!

— Там ещё ребёнку плохо стало.

— Давайте их сюда, к окну, здесь хоть сквозит немножко…

А поезд всё стоял и стоял.

Нашёлся врач. Освободили места для мамаш с детьми.

Ходила по рукам двухлитровая пластмассовая бутыль с минеральной водой, — каждому по глоточку…

Посматривали на беременную женщину:

— Ну, если рожать надумает… это будет песня!

— Кстати, чья там гитара висит?

— Моя.

— Так сыграл бы. Всё веселее…

Поезд постоял и тронулся, но это был уже совсем другой поезд.

НАВСЕГДА

Он цепенел от боли. Вот уже десятые сутки серые стены, жёлтая лампа над головой, непрестанный гул ветра и шум пригибаемой им листвы за закрашенным наполовину окном. Чужой город, чужие больничные стены, чужой бесконечный не стихающий воющий ветер…

Для неё, сидящей все дни у его изголовья этот ветер связался, нет, слился с непрестанной, не стихающей адской болью мужа.

К ним никто уже не входил. Их оставили…

Когда на следующий день усилился ветер, она поняла, что боль стала невыносимой. Он завыл. Он выл вместе с ветром…

— Господи, я ничем не могу помочь! Не могу! Не могу-у!! — кричала её душа.

Две картонных иконки на подоконнике: лик с плащаницы и ангел хранитель. Свеча, воткнутая в пластилин, почему-то всё время трепещет… Плачущий полузвериный вой выстуживал мозги и сердце…

И вдруг оборвался. Стих.

Она открыла глаза.

— Дай мне руку, — сказал ей. — Скажи, ты любишь меня? Любишь?!

Не сразу поняла, о чём он спрашивает.

— Да, — сказала. — Люблю.

— Если ты любишь, убей меня. Я говорю из последних сил, ты же видишь, эта боль она сжирает меня… Я больше не вынесу, я не могу, я прошу, умоляю тебя, родная, убей! Убей меня, ну?! Как-нибудь, но убей! Убей, убе-ей !!

— Не могу… Ничего не могу, — шептала она.

Снова разорвал горло вопль, свился с ветром, сотряс существо обезумевшее от боли.

— Ненавижу! Уйди! Уйди от меня!

Её качнуло к кровати, легла, прижавшись к нему — открылся как в родах рот — и слилась с его воем…

Между тем сменялись ночи и дни. Всё жило своей жизнью.

На другом конце коридора врач закурил сигарету, спросил у сестры:

— Всё воют?

— Всё поют.

— Поют? — он повернулся, прислушался… — Смотри-ка, и впрямь поют. Ну, дела…

Лились два голоса. Пели что-то протяжное, но не грустное, что-то очень знакомое.

Все ходили на цыпочках к их дверям, подслушивали…

Когда всё утихло — неизвестно на который по счёту день — тогда открыли дверь и вошли к ним в комнату.

Они лежали вместе, словно схваченные одной общей тайной.

Услышав шаги, она встала с кровати, поправила волосы, и ушла.

Всем запомнилась почему-то её улыбка: копия той, что застыла на его лице.

Навсегда.

ЛЮБОВЬ ВСЕМУ ВЕРИТ

— Мы дружим с армии, вместе учебку кончали в Казани. Оказалось что земляки, на том и сошлись, ну, и по характеру, наверное, вместе от дедов в полку отбивались, было дело. После армии Денис институт закончил, женился. А я… А меня понесло, в кооператив попал, «тачки» перегоняли из-за бугра, иномарки. Связался с «братками»… Девчонка была, тоже жениться хотел. Вобщем, вышла разборка крутая, еле ноги унёс, пришлось в другой город перебираться. С Денисом встречался редко, он на госслужбе, а я кто? я так себе, шустрил где фарта побольше. Только вроде дело завёл и опять облом. На этот раз с выстрелами, полгода в больнице… Ни работы, ни денег. Ни семьи. Вспомнил о друге, приехал, наврал с три короба, что спортсмен, мол, кикбоксингом занимаюсь. У меня ещё до армии разряд по боксу был. Он слушает, верит. Я вру по наглому — он верит! Каждому слову! Говорю, скоро квалификация, надо к серьёзным боям готовиться, а экипировка вся уже до дыр затёрта, на новую денег нет — дорогая. И тренеру надо, и массажисту, и за спарринг. За всё пока самому платить надо, потом, если пройду квалификацию, если приметят — войду в команду, с контрактом, стану профессионалом, там уже легче… Он слушает, переживает. «Я могу помочь, говорит, ты только не бросай. У тебя талант!» Вот так. Даёт деньги, немалые деньги-то… И никогда я отказа от него не слышал. Тратил я эти деньги, вот спроси куда ушли и не вспомню. Привык. Чуть чего — к Денису, наплету про травмы, поездки какие-нибудь… Верит! И помогает. Ещё и сыну рассказывает обо мне, у того аж глаза на лоб, ну как же, такой боец-герой перед ним! Как-то я совсем обнаглел, попросил у него очень большую сумму: вот так, мол, надо! Он пошёл, снял со счёта своего, они на машину себе копили, и протягивает — бери. Я взял, уехал. «Ты, говорит, обязательно выбьешься, я уверен. Мы все верим в тебя!» А у меня уже вроде иммунитет какой-то, вроде и гложет, а главное не думать. Не думать и всё. «Может и верну когда» — промелькнёт. «Мы же друзья, да случись чего с ним, я же первый… Я может тоже бы помогал, если б мог.» И успокоишься… Помню, иду из ночного клуба, он звонит по мобильнику, сначала то сё, как дела… Нормально, говорю. Тренируюсь. «У меня, говорит, с женою плохо, роды тяжёлые… Помолись», говорит. Голос дрожит. Я говорю, да всё нормально будет, второго парня тебе родит, вот увидишь!.. Ну, у него полегчало вроде, отлегло. И в конце разговора он вдруг говорит мне: «Андрюх, мы твою фамилию во всех новостях ловим, и в газетах тоже»…

Вот тут-то я и сказал себе: стоп, парнишка. Сколько ж ты ещё врать ему будешь? Пробило это меня, я чуть трубку об асфальт не грохнул. В тот же день трое пристали ко мне в электричке, чую, не отобьюсь, хана мне. Хорошо мужик один подоспел, раскидал их — тренером по кикбоксингу оказался. Во где сел-то я!.. Ну, думаю, будешь ты Андрюха последняя тварь, если за эту соломинку не ухватишься. Всё, слава Богу, одно к одному случилось. Стал заниматься у того мужика, на тренировках, и хрен там кто больше меня выкладывался. Как-будто разбудили меня. За год в лидеры выбился, себя не жалел. И сборы, и спарринги, и квалификации — всё теперь было — всё, во что друг мой верил! И имя моё услышал Денис, и в газеты попал я не раз… После боя как-то звонит мне с женой, с пацанами своими, а у меня ком в горле, не могу… И всем, что имею, чего в жизни добился, что не подох, не загнулся по пьяной драке, что жив, что семью имею, всем я ему обязан.

ВСЁ ЕСТЬ

— …А я купила тебе, как ты хотел, в серую клетку… с накладными карманами…

— Пальто?! О, шикарно! Какая ты молодчина, именно такое, как я и хотел. Дай, поцелую тебя… Но, знаешь, я тоже купил тебе кое-что. Угадай-ка, из того, о чём ты давно мечтала…

— Не могу даже представить. Не знаю. Я так много всего мечтала… Ну, не мучь меня!

— Вот ключи от твоей машины. Держи! Красный перламутр, автоматическая коробка, климатконтроль, все опции…

— Супер! Даже не верится! Нет, правда? Это она за окном? Да, это она… Именно такая, точь в точь, как я представляла. Мне так приятно всё это, любимый!.. Но уж коли на то пошло, так и быть, скажу раньше времени. Я купила тебе морскую белую яхту, представляешь? Большую такую… Там есть каюты, кухня с баром и настоящая баня! Можно попариться и тут же в воду!.. Ты будешь капитаном, будешь ходить в белой фуражке с«крабом», а я буду сходить от тебя с ума…

— Потрясающе! У меня совершенно нет слов! О яхте я даже не мог и мечтать… хотя, конечно, с детства, начитавшись Стивенсона, Дефо… Ты очень щедра, родная!.. Что ж, придётся видно и мне теперь открыть небольшую, но, думаю, очень красивую тайну…

— Ну, что ты ещё придумал, сумасшедший? Что-то ужасное! Я, кажется, догадалась!.. Скажи, это то, что я думаю? Да?

— Да. Да, любимая! Я всё-таки купил нам домик на берегу океана… Там прекрасное место, всегда тишина, здоровый солёный воздух… участок земли между двух песчаных холмов… с можжевеловой изгородью… есть небольшая бухточка для нашей замечательной яхты…

— Тогда нам уже не придётся платить каждый месяц за стоянку в порту, и потом ещё ехать оттуда почти через весь город в пробках до своей квартиры. Я всегда знала, что ты лучший в мире мастер сюрпризов! Подумать только, домик на берегу океана!.. А сколько в нём комнат? Он двухэтажный? Вот это да-а! Со ставнями! Они будут хлопать от ветра, и тогда мы закроем их, чтобы переждать бушующий зимний шторм… будет гореть камин… А летом я буду пропадать на веранде в любимом кресле, что-нибудь рисовать или гладить кошку… Я буду жутко волноваться за тебя, пока ты в море, пока ты с друзьями ловишь какого-нибудь тунца или акулу… ты же знаешь, меня ужасно укачивает.

— На втором этаже наша спальня. По утрам солнце будет бить через ставни, и мы будем лежать в полоску, ленивые, как маньчжурские тигры… Правда, всё это будет не долго, придётся переезжать.

— Но почему?! Так было классно! Я не хочу, я…

— Потому, что я купил нам отдельный остров! Не сказать, чтоб большой, но и не маленький, наполовину скалистый, наполовину в зарослях, в ста тридцати милях к востоку от Барбадоса…

— Целый остров! Как он называется?

— Как мы захотим.

— Всё-таки давай не будем продавать наш домик со ставнями на берегу океана. А на остров мы будем приезжать отдыхать, когда будет возможность… Дети будут бегать по нему, купаться, лазать по скалам, им будет очень хорошо там…

— Согласен. Разведём там редкие породы кошек, необыкновенных, невиданных! Неплохой бизнес.

— Столько всего у нас! И что нам со всем этим делать?!

— Это как раз проще всего. Тебя снова знобит? Давай-ка я перенесу тебя ближе к печке. Хочешь, я заварю тебе кофе? там ещё оставалась щепотка.

— А тебе?

— А я водички попью холодненькой, с удовольствием. Хорошо, что у нас всё в одной комнате, и кровать, и плита, и печка, и стиральная машина, всё очень удобно.

— Тебе завтра опять идти на эту ужасную работу, и ты опять уйдёшь голодным.

— Ну, почему голодным. Есть хлеб, есть картошка, и половина воблы…

— Скажи, ведь с нами ничего не случится… Правда?

— Конечно, нет, что ты! У нас же всё есть.

— Да. У нас с тобой всё есть. Даже больше, чем нужно.