1 из 7
Рассказы о праведниках
Разбойники
Знойный июльский день. В лесу, недалеко от Сарова, возле своей кельи отец Серафим рубил дрова. Увлеченный работой, старец не заметил, как к нему подошли три крестьянина.
— Деньги есть? — грубо спросил один из них, хватая отца Серафима за плечо.
— У меня ничего нет, — удивленно ответил старец.
— А если найду? — продолжал крестьянин. — Ты специально в пустыньке живешь, боишься, что в монастыре могут найти твое добро! Отдавай!
— У меня ничего нет, — повторил батюшка Серафим.
— Не хочешь сам отдать, так мы заставим! — закричал крестьянин и бросился сзади на старца, но споткнулся и упал.
Отец Серафим был крепкого сложения. Он мог бы защититься от грабителей, но опустил топор и сказал:
— Делайте, что вам надо…
Один из крестьян выхватил из рук старца топор и обухом ударил его по голове.
— Господи, прости им, ибо не ведают, что творят, — едва прошептал отец Серафим и, потеряв сознание, упал на землю.
Злодеи бросились к келье. Они все перерыли в бедном жилище отшельника, посмотрели за иконами, даже поднимали половицы, но поиски оказались напрасными: денег нигде не было.
Отец Серафим долго пролежал без сознания. Наконец пришел в себя. С большим трудом добрался до своей кельи и провел ночь в мучениях. Наутро, напрягая последние силы, старец еле добрел до обители. Литургия еще не закончилась, и батюшка зашел в церковь.
Ужас охватил монахов при виде отца Серафима: на его лице и одежде была запекшаяся кровь, он едва стоял, опираясь на посох. Все бросились к старцу, и он рассказал о случившемся.
— Не о наказании, а о спасении их душ надо позаботиться, — говорил отец Серафим, — я простил их, теперь будем молиться о том, чтобы и Господь смилостивился над ними!
Силы покидали старца, на руках его отнесли в одну из монастырских келий и уложили в постель.
Прошло несколько дней. Отцу Серафиму стало легче, хотя подняться он пока еще не мог. Приближался вечер. В келье было тихо, лампада едва освещала комнату. В дверь постучали, кто-то произнес молитву.
— Аминь, — ответил старец.
Вошел монах.
— Там к тебе, отче, крестьяне пришли, — сказал он, — хотят тебя видеть. Я говорил, что ты болен, что тебя нельзя беспокоить, но они умоляют их пустить…
— Зови, зови их! — ответил старец.
Три крестьянина вошли в келью. При виде отца Серафима они упали на колени, сквозь рыдания слышалась их несвязная речь:
— Прости нас, отец, грешны мы перед тобой и перед Богом! Покарал нас Господь, сгорели наши избы, только у нас одних из всего села! Тогда мы поняли, что это наказание Божие за наши грехи… нет нам прощения, один ты можешь спасти нас. Прости, отец!
— Я давно простил вас, и Господь простит… Господи, благодарю Тебя, что Ты услышал молитву мою, — и слезы умиления потекли по щекам святого.
Первые христиане
С последним солнечным лучом цирк опустел. К городу потянулись толпы разодетых по-праздничному обывателей, утомленных дневным зрелищем.
В стороне шли трое. Судя по разговору и одежде, двое из них не были жителями города. Лишь третий, которого они называли Маркианом, ничем не выделялся среди горожан, он был местным.
Подойдя к городу, эти трое замедлили шаги, и, когда последние обыватели скрылись за городскими воротами, остановились.
— Куда теперь идти? — спросил Маркиана самый младший из них.
— Вот это я сам еще не решил, мой дорогой Верий, — ответил Маркиан и спросил после некоторого раздумья, обращаясь к третьему путнику: — Как думаешь, Феликс?
— Не знаю, отец. Прошло двадцать лет, как я покинул город. За это время у вас, пожалуй, все изменилось.
— Это правда. Наш нынешний правитель, Максим Нумерий, люто ненавидит христиан. Более злобного гонителя христианской веры трудно найти! Многие из нашей общины приняли мученические венцы, а сегодня в цирке погибли Тарах, Пров и Андроник… Другие же разбежались. В городе остался только я. Но и мне, похоже, скоро придется сбежать: о моем знакомстве с мучениками хорошо известно правителю Нумерию, он знает, что я навещал их в тюрьме.
— Тогда стоит ли заходить в город? — усомнился Феликс.
— Пожалуй, не стоит. Лучше вернуться и подождать наступления ночи около цирка, — ответил Маркиан.
Его предложение было принято, и путники двинулись назад, к цирку.
— Друзья мои, будем осторожны, ведь Нумерий выставил около тел мучеников стражу, — произнес Маркиан по пути к опустевшему цирку, бледным пятном выделявшемуся в ночной мгле за деревьями.
— Когда все выходили из цирка, я видел и вооруженных воинов, — заметил Верий.
Когда они прошли еще дальше, из-за невысокой каменной стены послышался неясный шум. Путники остановились и внимательно прислушались.
INCLUDEPICTURE "E:\\TEST\\до\\media\\image2.jpeg" \* MERGEFORMATINET INCLUDEPICTURE "media/image2.jpeg" \* MERGEFORMAT
— Да, христиане такие упрямые, — донеслось до них. — Взять хотя бы этих, изрезанных сегодня на куски, Тараха, Прова и Андроника! Ведь как их мучили, а результата никакого! Ладно бы старики Тарах и Пров стояли за своего Бога и шли на добровольные страдания, им терять нечего, но ведь не отстал от них и юноша Андроник! Вы только представьте, что им пришлось вытерпеть, — и, несколько понизив голос, рассказчик-страж стал передавать слушателям подробности мучений святых страдальцев.
Путники замерли, боясь пропустить хотя бы слово.
Святой Тарах был римским гражданином. Сначала он посвятил себя военной службе, но потом, став христианином, решил оставить ее, потому что служба вынуждала его участвовать в поклонении языческим богам.
Святой Пров был родом из Пергии Памфилийской, а святой Андроник был сыном одного из знатных граждан Эфеса.
Святые мученики безбоязненно исповедовали свою веру во Христа. Их долго пытали.
Первым к правителю Нумерию привели престарелого Тараха. Долгие уговоры отречься от Христа не подействовали на него.
— Мы, — ответил Тарах правителю, — страдая за нашего Господа, ожидаем получить от Него награду!
— Я не убью тебя сразу, а отдам на мучительное растерзание зверям! — бесновался правитель. — Не думай, что после смерти твое тело с честью похоронят! Я истреблю тебя до конца!
Так же он угрожал Прову и Андронику. После тщетных уговоров святых мучеников сильно избили и заперли в темнице.
На следующий день по распоряжению правителя всех троих должны были отдать на съедение зверям. Толпы народа стекались, чтобы посмотреть на казнь.
По приказанию Нумерия на страдальцев были натравлены дикие звери. Но ни один из них не коснулся христиан. Тогда правитель велел натравить на них еще более свирепых зверей, к ним выпустили только что пойманного медведя. Но он, подойдя к Андронику, стал лизать его раны. По распоряжению взбешенного правителя медведь был убит, и вместо него выпущена свирепая львица. Но и она покорно легла у ног Тараха. Тогда по приказанию правителя святые мученики были убиты. Воины закололи их мечами…
Внезапно сверкнула молния. И тут же раскат грома оборвал рассказчика на полуслове.
Воины, сторожившие тела мучеников, с первыми каплями дождя поспешили укрыться. Этим моментом и воспользовались Маркиан, Феликс и Верий. Взяв останки святых мучеников, чтобы с честью похоронить их, они навсегда покинули город.
Суд Божий и человеческий
Давным-давно у Тихвинско-Воскресенской церкви собирал милостыню широкоплечий, крепкого сложения нищий с румяным, несмотря на пожилой возраст, лицом. Было заметно, что он не старается вызвать сострадание лохмотьями, как это делают другие. На нем была надета опрятная мещанская шинель простого сукна, подпоясанная кушаком, а его мягкие, уже пожелтевшие волосы были обстрижены в кружок. Нищий отличался от обычного человека лишь тем, что у него был чудовищно перекошен рот.
И вот что рассказывал об этом человеке один мой знакомый.
Несчастливец — назовем его Дмитрием — был иркутским мещанином, и по тем временам довольно состоятельным. Деньги он хранил в пакете в переднем углу, прикрытом иконой Божией Матери. Никакому вору, полагал он, не придет в голову искать их там. Дмитрий жил вдвоем с женой, без детей. Иногда, подгуляв с приятелями, он хвастался, что у него есть копеечка на черный день, а некоторым даже разбалтывал, где находится его тайник со сбережениями. Однажды Дмитрий пришел домой пьяненький и, как обычно, заглянул в свое тайное место, но денег за иконой не было. Жена, иногда отлучавшаяся по хозяйству, не могла объяснить, кто и когда их похитил.
Разъяренный Дмитрий сбросил икону Божией Матери на пол, взял плеть и стал хлестать по святому лику, приговаривая: «Не сберегла, ты, моих денег!»
Жена, не в силах удержать мужа от безумства, вынуждена была заявить в полицию. Дмитрий свою вину не признавал. Но суд, приняв во внимание, что у жены не было причин клеветать на мужа, так как они долго жили в согласии и любви, назначил Дмитрию наказание за богохульство: высечь кнутом и сослать в рудники.
Но губернатор не согласился с приговором, так как Дмитрия судили на основании показания только одной свидетельницы.
«Пошлите, — сказал он, — дело в Сенат: там больше голов — больше умов».
Правительствующий Сенат со своей стороны предоставил решать это дело Синоду, так как вопрос был связан с религией. А Святейший Синод оставил этот случай на суд Самой Божией Матери.
Когда из Святейшего Синода пришел указ, члены губернского правления посоветовали Дмитрию сознаться в своем преступлении и тем отстранить от себя заслуженный суд Божией Матери, последствия которого могли быть куда страшнее соленых розог и рудников. Но Дмитрий уперся. «Не виноват, да и только», — отвечал.
Прошло две или три недели после объявления синодального решения. И однажды утром нераскаянный Дмитрий проснулся с перекошенным ртом. «Вот и начался над тобой суд Божией матери! — сказали ему тогда. — Раскайся!» «Не виноват, и все тут!» — отвечал Дмитрий.
После смерти жены он обнищал, питался подаянием, но так и не признал свою вину. Когда он смертельно заболел, его исповедовал священник, мой сослуживец. Он рассказал, что у старика Дмитрия заживо лопнули икры ног и издают невыносимо отвратительный запах. Для того чтобы уменьшить смрад от его тела на отпевании, в церкви было разложено несколько кадил, наполненных ладаном, но зловоние осиливало.
Тайна исповеди, которую обязан хранить духовник, не позволила мне спросить моего сослуживца: сознался ли старик в грехе хотя бы перед смертью?
Примирение
Рассказ алтарника
На днях я был на кладбище, посещал усопших родных. Проходя мимо католической части погоста, я увидел надгробный камень с надписью «Дезидерий Гациски». Эта могила напомнила мне одно замечательное и чудесное событие.
Недавно я возвратился после тринадцатилетнего странничества с Камчатки в Иркутск и стал служить в Спасской церкви, по соседству с которой был католический костел. Начальствующим в нем был Дезидерий Гациски. Мне нередко доводилось встречаться с ним, и я всегда приветствовал его поклоном. Но он никогда не кланялся в ответ. После множества попыток я решил, что впредь будет лишним при встречах приветствовать его. Какую-то странную неприязнь питал Дезидерий к православному духовенству, а, следовательно, и ко мне. Так прошло семь с лишним лет.
Однажды я возвращался домой после ранней литургии. И тут меня догоняет патер Гациски, подходит и братски приветствует. Обрадовался я такому неожиданному сближению. Завязался разговор о наших служебных обязанностях. Прошли улицу, в конце которой мой собеседник направился в одну сторону, я в другую. При прощании я спросил, куда он идет? Он ответил: «Нужно сходить к одному знакомому».
В тот же день, после вечерни, мне понадобилось посетить приходский дом, дорога к которому лежала мимо костела. Поравнявшись с католическим храмом, я услышал похоронное пение. Не знаю почему, прежде такого не случалось — мне захотелось заглянуть в костел. В центре его лежал на одре усопший, а два ксендза в черных облачениях пели попеременно на латинском языке псалмы. «Кто этот усопший?» — спросил я.
«Ксендз Гациски», — отвечали мне.
Впоследствии я узнал, что расставшись со мной на улице, он пошел в дом к своему знакомому. И только он переступил через порог, тотчас упал и скончался.
Можно, пожалуй, все приписать случаю. Но чем объяснить то, что Гациски поздоровался со мной именно в этот день? И мое желание войти в костел как объяснить?
Как строятся на Руси храмы Божии
В чем тайна любви к родной православной церкви, объединяющей всех русских людей, от сановника до нищего простолюдина? Это равенство детей перед горячо любимой матерью, для которой все они одинаково дороги и которую все одинаково любят.
Тайна этой любви кроется в нашей православной церковности, в церковном воспитании. Богослужение, обряды, песнопения, впитанные детским сердцем, — вот что роднит людей. В храме Божьем они забывают кто из них кто и молятся вместе, как родные дети одной матери. Вот с такой любовью уважаемый и умудренный годами чиновник говорит о своем детстве, когда он прислуживал в алтаре, звонил на колокольне, пел и читал на клиросе своей деревенской церкви. И нет сомнения, что его родной храм будет дорог ему до конца жизни.
Та же любовь к храму Божию живет и в сердце православного простолюдина. Недавно нам привелось случайно увидеть в церкви высокого, стройного, благолепного старца-мужичка. Он был в сером деревенском армяке и с золотой медалью на груди. Это невольно обращало на него общее внимание. Мы пригласили старца к себе на чашку чая и попросили его рассказать, за что он удостоился царской милости. И старец рассказал нам одну из тех историй, которые так обычны для искренне верующих, но которые считаются у наших «интеллигентов» легендами, не стоящими внимания «образованного» человека.
Вот этот рассказ, записанный со слов старца:
— Надо тебе сказать, родной, что в молодости я был настоящим богатырем: за троих бывало, работал. Но однажды понатужился я так, что едва добрел до пустого сарая и там, как был, в одной рубахе, весь в поту, так и бросился на землю и заснул крепким богатырским сном. Долго ли спал я — не помню. А когда проснулся — понял — не могу двинуть ни рукой, ни ногой. Принесли меня в дом, стали лечить всякими деревенскими снадобьями. Прошел месяц — я лежу как пласт, не могу подняться даже на постели. Прослышали мои родители, что в соседнем селе лечит всех отец дьякон. Повезли меня к нему. Вышел он ко мне на улицу — я лежу в телеге, — посмотрел и говорит мне:
— Хотя я и дам тебе лекарства, но лучше ты молись Царице Небесной — у вас ведь в селе храм во имя Ее. Только Она может помочь в болезни твоей.
Приехали мы домой, стал я пить траву, которую дал дьякон. Прошло недельки три, мне стало будто легче: подниматься стал, по избе бродить. Дело было уж осенью. Отец молотил на гумне. Вышел я к нему, едва на ногах держусь, а он говорит мне:
— Хоть бы глаза-то мои не видали тебя: сердце все изныло, глядючи на тебя!
Заплакал я, пошел домой и прилег на лавочку в сенях, не заходя в избу. Больно, горько мне было, что отец обижается на меня, а что-ж я поделаю! Так и заснул. И вижу я во сне Царицу Небесную: идет Она, Матушка, прямо ко мне, вся во славе сияет, будто в царском одеянии, и говорит мне:
— Ты думаешь, что тебе дьякон помог, что бродить ты стал? Нет, это Я тебе помогла.
Я проснулся и сразу же почувствовал, что вся болезнь моя прошла. Бегу на гумно, смеюсь от радости. Все удивились этому и стали Бога благодарить. А надо сказать, что родитель мой был церковным старостой в нашем селе. Приписали мы чудо это милости Матери Божией, и я еще усерднее стал помогать батюшке в хлопотах по храму Божиему, а когда он скончался, то прихожане в один голос выбрали меня в церковные старосты. Не посмел я отказываться от доброго дела: помнил милость ко мне Царицы Небесной и желал послужить Ей, как могу.
А храм наш был деревянный, ветхий, бывало, батюшка служит, а дождь льет прямо на престол, в святую чашу. Священники у нас все были временные: никому не охота была служить в бедном приходе, голодно приходилось им, особенно семейным. Наконец дошло до того, что благочинный объявил нам решение начальства: закрыть по ветхости храм родной, а нас приписать к соседнему приходу. Отслужил наш батюшка последнюю обедню, вышел со слезами из алтаря и говорит:
— Вот, православные, в последний раз помолились мы в нашем храме родном, больше не будет тут службы Божией: опасно стало служить тут. Разве мы допустим, чтобы приписали нас в чужой приход? Ужель пойдем от Царицы Небесной в другое село? Давайте, православные, строить новый храм, — и сам выложил тут же на тарелку 25 рублей, — вот, все, что имею, отдаю на построение нового храма для Царицы Небесной.
Собрали сход, написали приговор, выбрали меня сборщиком, и пошел я к преосвященному нашему владыке с прошением, чтобы книжку выдали мне на сбор. Вышел ко мне святитель наш, прочитал прошение и говорит:
— Хотите вы строить деревянный храм, а я бы советовал вам строить каменный: ведь деревянный-то простоит 50 лет, и опять придется на новый собирать.
— Что ж, говорю, делать, владыко, когда у нас скудные средства на это дело?
— Бог пошлет, надо веровать, я напишу в книжке, чтобы собирали на каменный.
Подписал он книжку и к ней приложил 300 рублей:
— Это вам от меня, на доброе начало. Бог вас благослови!
Упал я в ноги старцу Божиему, слезно поблагодарил его. От него поехал прямо в Москву. Был у меня там земляк, приказчиком служил в магазине на Тверской. Как прибыл я в Первопрестольную, так прямо к нему:
— Помоги, брат, делу святому, укажи добрых людей.
— Знаю я, — говорит приказчик, — одного доброго купца: много он помогает церкви, только любит все делать тайно, чтоб никто не знал. Поговорю с ним, а ты денька через два наведайся.
Прихожу я через два дня, ведет меня земляк к своему доброму купцу. Тот встретил меня ласково, приветливо, стал подробно обо всем расспрашивать. Я все, как умел, поведал, а он и говорит мне:
— Вот что, брат: я подпишу тебе по моему усердию, только с условием: смотри, пока я жив, никому ни слова об этом.
— Помилуй, родной, — говорю ему, — разве так можно, если ты не хочешь, чтобы люди знали, так и не узнают.
Купец подписал и тут же деньги вынес — семь тысяч рублей. С этими деньгами я пошел прямо к владыке нашему. Перекрестился святитель, когда я рассказал ему про благодетеля, и спрашивает:
— Кто же это такой?
— Не могу, святый владыко, заповедь его нарушить: не велел он никому об этом говорить. Дайте нам архитектора и благословите к делу приступать.
Благословил владыка. Епархиальный архитектор план составил, канавы велел копать.
— Копайте, — говорит, — аршина на три глубины, а там я приеду, посмотрю, и закладывать можно будет.
И пошла у нас работа: наняли подрядчика, стали рвы копать, и что же? Вырыли на пол-аршина, а глубже землю не берет ни заступ, ни лопата, хоть ломом бей, не земля — твердый камень. Еду опять к архитектору, говорю ему, извини, мол, барин: не можем мы больше пол-аршина выкопать.
— Почему же? — спрашивает.
Я ему объяснил почему.
— Вот, говорит, чудаки, чего испугались: да это Сам Бог вам фундамент подложил. Нечего больше рыть, я приеду, посмотрю, и с Богом начнем кладку.
Так и вышло: он не счел нужным копать глубже, и мы заложили фундамент. Еду я опять к владыке, прошу благословить и закладку храма Божьего сделать по чину, как подобает. Стали строить — воды не хватало. Село наше на высокой горе, река далеко, а колодцев на горе не было: сколько церковники ни копали для себя колодца, вода не держалась. Брался один мужичок воду возить, но очень много запросил. Дай, думаю, попробую: может, Царица Небесная даст нам воду для храма своего. Нанял колодезника соседа, копать колодец близ храма. Стал он копать, выкопал аршин семь — воды девать некуда. Так всю церковь и построили с этой водой. Отстроили мы Божий храм, раза два-три ездил я к благодетелю своему — московскому купцу, помог он нам и на колокола, и на украшение Божия храма и в последний раз сказал мне:
— Как готов будет храм к освящению, — напиши мне, я приеду на торжество.
Закончили мы все работы, приготовили храм к освящению. Еду сам в Москву к благодетелю. День был праздничный и я знал, что купец мой тоже был церковным старостой в своем приходе. Поэтому я пошел прямо в церковь. Смотрю — в центре храма гроб богатый стоит. Я спрашиваю приказчика:
— А сам-то здесь?
— А вот он, говорит: в гробу-то и лежит!
Тут я взвыл, как ребенок:
— Благодетель наш, родимый наш батюшка!
Меня хотели вывести из церкви, так я громко зарыдал, да родные покойного вступились, стали меня расспрашивать: кто я такой и почему так плачу по чужому горю? Я все им рассказал, незачем было дальше укрывать доброго дела: наш благодетель к Богу отошел. Не похитит у него этого добра никакая слава людская. Старик отер навернувшуюся слезу и замолчал…
— Ну, освятили вы свой храм? — спросил я его.
— Освятили, родной мой. И вот еще что замечательно, просили меня наши церковники, чтоб поправить им новый колодец, из которого воду брали на Божий храм; пришла весна, поправил я сруб, как следует, но воды в нем не стало вовсе. Пытались копать — ничего не вышло. Видно, только для храма Божия подала нам водицу Царица Небесная, а для своих житейских нужд велит трудиться — на речку ходить за водой.
— Ну, как же ты, дедушка, медаль-то получил? Стало быть, за построение храма Божия?
— Родной мой, владыка хотел порадовать меня, старика: представил за 33-летнее служение в должности старосты и за труды для храма Божия при постройке его. А что мои-то труды? Разве трудиться для Божия храма не великое счастье?
Нужно ли что-нибудь прибавлять к этой истории? Вот так строятся на Руси храмы Божии: ничего нет на свете дороже церкви для православного русского человека. Бог помогает ему в созидании и украшении твердынь, на коих опирается всей мощью Русь православная.
Бедствие от ложной клятвы
Спаситель заповедал нам не клятися всяко, а только сими словами: ей, ей; ни, ни (Мф. 5, 34-37), и притом для подтверждения истины.
Хотя и легка эта заповедь, но люди невнимательные к евангелию редко исполняют ее; напротив, клянутся по-всякому, без надобности и даже ложно. Прислушайтесь, например, к клятвам простаков: «ей-Богу, вот тебе Христос, вот тебе Бог, глаза мои лопни, сквозь землю провалиться, чтоб мне своих детей не видать». На эти глупые слова мы смотрим сквозь пальцы, но Бог не любит нарушителей своего закона и строго наказывает их. Вот пример:
В нашем приходе один крестьянин оправдывался перед обвинением и в доказательство, клялся, чтобы ему не видать своих детей.
У него было три сына: первый — пяти лет, второй — трехлетний, третий — менее полу года. Прошло несколько дней после клятвы, и этот крестьянин со всем своим семейством отправился верст за двадцать от деревни в лес, где у него была изба для временного жилья весной.
Однажды его жена, затопив избу и оставив двух своих младенцев спящими, с третьим, пятилетним, пошла полоскать платье. Но и этот ее сын возвратился назад под тем предлогом, что будет утешать своих братьев, когда они проснутся. И что же? Через несколько минут изба запылала, и все дети сгорели на глазах у матери.
Перст Божий
Знавшие командира полубатальона военных кантонистов говорили, что он отличался добротой, умом и усердием. Он поставил свой полубатальон на уровень лучших учебных заведений. Начальником был строгим и справедливым, за что его любили и уважали все подчиненные. В обществе он тоже слыл умным и прекрасным человеком. При всех добрых его качествах одного ему недоставало — веры: душой его овладело вольнодумство.
Всем известно: без веры не возможно угодити Богу (Евр. 11,6), хотя бы неверующий был и самым добродетельным человеком. Этим он, не только не угождает Богу, но даже оскорбляет Его. Над такими людьми исполняется апостольское слово: аще отвержемся, и Той отвержется нас.
Это и произошло с нашим героем не столько для наказания его самого, сколько для вразумления других заблуждающихся. Наступил канун 9 (22) мая, дня праздничного, посвященного памяти святителя Николая.
Поздно вечером фельдфебель явился к командиру за приказанием.
На диване, за круглым столом, с недопитым стаканом пунша в руках, его ждал старший по званию.
— Завтра праздник, день святителя Николая, — сказал фельдфебель.
— Какой там праздник! — резко ответил начальник полубатальона. — Да и что за святой ваш Николай? Такой же как и мы с тобой. Нет никаких святых и не будет!
Утром в день святителя Николая, когда люди вошли к нему в комнату, взорам их представилась ужасная картина: за тем же круглым столом, на том самом диване, где накануне он пил пунш и кощунствовал, он сидел окоченевший, со следами страшной агонии на бледном лице. И перед мертвецом на столе стоял вчерашний недопитый стакан. Следовательно, он умер еще накануне. Тотчас после разговора с фельдфебелем.
Из жизни Святителя Филарета, митр. Московского
Святитель Филарет Московский был с 15-го марта 1819 года по 26-е сентября 1820 года архиепископом тверским. Святитель почти ежедневно совершал службу и не пропускал ни одного праздничного и воскресного дня. Народ с любовью спешил в храм, где служил архипастырь, и с жадностью слушал его слово.
Однажды Святителю нужно было служить в храме Живоначальныя Троицы, за Волгой, близ Отроча монастыря. Был храмовый праздник и крестный ход.
К празднику не успели отреставрировать иконостас. Староста церковный не рассуждал долго и, не спросив священника, закрыл те места, где стояли иконы, рогожами. Когда звали владыку на праздник, ни староста, ни священник никак не предупредили его об этом. При самом входе его в храм его поразили эти рогожи, висевшие на местах икон:
— Куда ты привел меня? — спросил он священника. — Где у тебя святые иконы? Похоже ли это на храм Божий, на дом молитвы?
Священник был человек весьма кроткий и добрый, он испугался и промолчал. Владыка стал облачаться, но гнев его не проходил.
Началась литургия; все в страхе не знали, чем кончится дело, и на нового архипастыря своего смотрели с трепетом.
Служба между тем шла своим порядком; приходит время херувимской песни. Владыка, видимо, победил свой гнев. Когда пошли великим выносом, он принял святой дискос из рук протодьякона и возгласил всю царскую фамилию со свойственным ему благоговением и миром душевным.
Но лишь только сошел с того места, где архиерей принимает из рук протодьякона св. дискос, как раздался страшный, потрясающий звук. На то самое место, где стоял владыка, с самого верха иконостаса упала медная лампада, висевшая на веревочке перед Распятием Господним. Владыка вздрогнул. Бедный священник от страха едва стоял на ногах. Владыка поставил святой дискос на престол и, когда убрали лампаду, вышел из алтаря на то же самое место, принял из рук архимандрита святой потир, закончил по уставу молитвенное поминовение.
Литургия продолжалась. Владыка был в особенном благоговейном настроении духа, но остальные находились в неразумении и страхе. И не один только приходский священник, а многие из бывших в алтаре молились Господу крепкой молитвой, чтобы Господь пронес бурю.
После прочтения благодарственных молитв к владыке подходит священник. Без слов, потому что не знал, что сказать в свое оправдание, со слезами на глазах он пал перед ним, ожидая себе страшного приговора.
— Встань, отец, — сказал владыка, поднимая священника и благословляя его. — Мы, оба, согрешили пред Господом. Он хотел падением лампады показать, как близки мы были от погибели. Он вразумил нас и призвал на путь покаяния. Простим друг друга.
После литургии владыка заглянул к священнику на ужин, был приветлив и вышел от него в мире и спокойствии духа.
Обет поступить на военную службу
Рассказ провинциального батюшки
Один солдат пригласил меня совершить водоосвящение в новой квартире чиновника, у которого он находился на службе. Взяв с собой причетника, я отправился туда. Перед этим выпал сильный дождь, и ехать пришлось долго, поневоле шагом. Я спросил посланного за нами солдата, давно ли он на службе.
— Я уже, батюшка, год в отставке.
— Сколько лет служил?
— Казенный я.
— 25 лет?
— Да, 25 лет.
Я удивился. Он был так моложав и свеж, что нельзя было дать ему более 30-ти.
— Верно, служба-то была тебе не мачехой, а матерью: легка, без особых изнурительных трудов?
— Не знаю, как отвечать тебе на это, батюшка. Легка служба? Может ли она быть легка у солдата? Обойдется ли он без трудов? На труд, на заботу солдат и присягает. Вот я: послужил 25 лет, и все на Кавказе, строевым. Чего только не довелось мне потерпеть! К первым кавказским удальцам, может быть, я и не принадлежал, но и не отставал от них.
— Как же ты так хорошо сохранил свое здоровье? — спросил я.
— Это, батюшка, сделала особенная ко мне милость Божия. По этой милости Божией, помьттттаяю я, и в службу-то военную попал.
— Да разве ты смотришь на военную службу, как на особенную милость Божию к человеку? — спросил я его.
— Не знаю, как смотрят другие на военную службу и как должно смотреть на нее по-Божьему, а я-то, батюшка, так именно должен смотреть.
— Почему же именно ты?
— А вот почему: по милости военной службы я и свет Божий только вижу и испытываю радости семейные.
— Как же это? — с возрастающим любопытством спросил я.
— Я расскажу вам, батюшка, если угодно.
— Как же не угодно! Расскажи, не поленись.
Я уроженец Воронежской губернии, Павловского уезда. Родитель мой — государственный крестьянин; из трех сыновей его я самый старший. В шестнадцать лет Господу угодно было испытать меня: у меня заболели глаза. Так как у отца моего не было детей старше, болезнь моя сильно печалила его. Для излечения он жертвовал последней трудовой копейкой: я много лечился, но ни домашние, ни аптекарские лекарства не помогали. Обращались мы с молитвой и к Господу, и к Матери Божией, и св. угодникам: но и здесь милости не сподобились. С течением времени болезнь глаз моих все более и более усиливалась, и, наконец, я ослеп.
Через два года с начала моей болезни, совершенно потеряв зрение, я стал ходить на ощупь и от непривычки спотыкался. Однажды отец спросил меня:
— Андрюша, разве ты ничего не видишь?
Вместо ответа я заплакал, и он не удержался от рыданий. Про чувства матери и говорить нечего: мать скорбела больше всех.
Раз в избе я остался один, через несколько минут вошел отец. Положив руку на мое плечо, он сел подле. Молчание длилось минут пятнадцать. Наконец я не выдержал.
— Батюшка, — печально сказал я, — и ты все горюешь обо мне? Зачем так? Богу так угодно. Припомни-ка, что священник говорил нам на Пасху, когда был у нас с образами. Не унывайте много, сказал он, чтобы не дойти до ропота на Бога. Мы не знаем, и не дано нам счастье знать, почему Господь посылает то или другое несчастье.
— Так-то так, Андрюша, да как жить-то будем? Братья твои малы, едва вышли из ползунков: мать от трудов и забот сгорбилась. Не прокормимся.
— Батюшка! Всего я делать не могу, а что-нибудь, особенно при доме, сделаю: Господь, сказано, умудряет слепцов.
— Нет, Андрюша, какая уж твоя работа! Вот что: ходи к слепым и учись у них петь стихи. Все чем-нибудь тогда поможешь нам, да и сам не будешь голодать.
Я понял тогда всю тяжесть моего положения и всю крайность бедности, снедающей моего отца. Вместо ответа я заплакал и склонился на стол, у края которого сидел. Батюшка, как умел, стал утешать меня.
— Батюшка, я и сам думал об этом, зная вашу нужду, но никак не могу переломить себя, никак не могу принудить себя к нищенству. Лучше день и ночь буду работать, жернова ворочать, нагишом ходить и голодом себя морить, но не пойду по окошкам, не стану таскаться по базарам и ярмаркам.
После такого решительного отказа родитель мой больше не настаивал и не напоминал мне о нищенстве и слепцах. Разговор этот был в конце весны. Наступило лето.
Как-то раз батюшка пришел с улицы и, обратившись к матери, со вздохом сказал ей:
— Много будет слез на селе.
— А что? — спросила мать.
— Объявили набор.
— Большой?
— Да, не малый.
Поговорили они так, а потом батюшка обратился ко мне:
— А что, Андрюша, если бы Бог открыл зрение, пошел бы в солдаты? Послужил бы за братьев?
— С величайшей радостью, — сказал я. — Лучше же служить государю и отечеству, чем с сумой ходить по окошкам и даром изъедать чужой хлеб. Если бы Господь открыл мне зрение, я ушел бы в этот же набор.
— Если бы Господь услышал твое обещание, я бы с радостью благословил тебя.
— И я бы, — добавила мать.
Поутру встал я рано, умылся, нисколько не думая о вечернем разговоре, стал молиться. О радость! В глазах моих отразился свет от лучины.
— Батюшка! Матушка! — закричал я. — Молитесь вместе со мной. На колени перед Господом! Милосердный, кажется, сжалился надо мной.
Отец и мать бросились на колени, и все рыдали. Через неделю я совершенно выздоровел, а в начале ноября был уже рекрутом. Под какими бывал я ветрами, в каких жил сырых и гнилых местах и какой переносил зной! Сейчас я женат и вот уже в отставке, и честным трудом могу зарабатывать себе пропитание, никого не отягощая и никому не надоедая. После этого, батюшка, как же смотреть мне на военную службу как не на милость Божию ко мне? Видно, батюшка, служба-то государю православному, кто бы ни поступил в нее, Богу приятна.
— Как же не приятна, — сказал я, — военная служба — это прежде всего высокое служение Богу, Царю Небесному. Но вот еще вопрос: скажи мне, Андрей, рассказывал ли ты кому-нибудь об исцелении от слепоты?
— Да, я рассказывал многим.
— Как же смотрели на это дело те, кому ты рассказывал?
— Не одинаково. Одни говорили: случай и только; другие: что это — явное дело силы Божией.
— А твое сердце на чьей стороне?
— Я и не сомневался и не сомневаюсь, что это — дело особой ко мне милости Божией. За обет мой, веру и благословение родителей моих Господь исцелил меня.
Вижу!
Господь Бог совершил чудо с одним инвалидом при Императорской Академии Наук — унтер-офицером Трофимом Каниным. Служащий Трофим Канин окончил военную службу, и неоднократно его представляли к офицерскому чину, но он не мог получить его за незнанием грамоты. В старости у него ослабло зрение, и, наконец, он совершенно ослеп. Канин ничего не мог видеть, но каждый день, с помощью вожатого, ходил к заутрене, обедне, вечерне.
В день праздника Успения Божией Матери он видел во сне, будто ходит по воде, как посуху; в следующую ночь — то же самое видение; а на третью ночь, предстала перед ним святая великомученица Екатерина и наложила на его голову свою святую руку. Канин проснулся и вдруг увидел печь, теплящуюся у образов лампаду и спросил у своей жены:
— Что так пылает лампада?
— Разве ты видишь? — удивилась жена.
— Вижу! — сказал Канин.
Он рассказал ей чудный сон. Встал с постели и со слезами возблагодарил Всемогущего Господа Бога за исцеление.
С тех пор Канин ходит без провожатых и, невзирая на глубокую старость, у него хорошее зрение.
Бедствие от нарушения обета
Святое и спасительное дело давать обеты. Но исполнять их дело еще более важное: в противном случае — это тяжелый грех перед Богом, за который Он может наказать еще при жизни.
Произошел однажды в далеком русском селе такой случай. Одна селянка по имени Варвара лишилась своего мужа. Осталась одна, молодая и с хорошим достатком. Многие из поселян искали ее руки, но Варвара объявила, что навсегда останется вдовой и больше не выйдет замуж.
Это не понравилось ее родным и знакомым, и однажды, собравшись в ее доме, они сказали ей:
— Варвара! Как тебе оставаться вдовой, когда ты женщина одинокая, а дом у тебя — полная чаша? Как ты управишься с таким хозяйством?!
Но Варвара отвечала:
— Не пойду я замуж. Пусть лучше Господь поразит меня громом, если я только подумаю о замужестве.
— Ах, Варвара, — заметили родные, — зачем говорить такие страшные речи?! Хорошо, если исполнишь свое обещание, а если не исполнишь? Господь накажет тебя!
Так и случилось. Забыв свое обещание и страшную клятву, Варвара решилась выйти замуж. Но не забыл этого Всемогущий Господь. Оставалось несколько дней до свадьбы, когда в одно июньское утро начал накрапывать тихий дождь, затем вдруг блеснула молния и грянул гром. Удар этот поразил Варвару.
Со страхом и горькими слезами окружили родные и знакомые обезображенный труп Варвары, понимая, что страшная казнь совершилась над ней по воле Божией за нарушение обета.
Самонадеянность в деле веры
В селе раскольников славился своей строгой жизнью начетчик раскольничьей молельни. Старообрядцы с глубоким уважением смотрели на своего старца-аскета и беспрекословно внимали его наставлениям, считая его мужем праведным. Говорили, что он действительно был достоин уважения: ревностный молитвенник, исправный постник, трудолюбивый старец. Он каждый день посещал молельню и неизменно выполнял все требования своей общины. Словом, это был самый рьяный раскольник, служивший для всех примером.
Господь не дает старообрядцам своей благодати за самовольное уклонение от православной Церкви и за упоение властью учительства, когда они не призваны быть учителями. В скорби душевной многие из раскольников утешают себя мыслями, что древние мощи в православных храмах — это их мощи и что Господь до поры блюдет их, но настанет время, и мощи перейдут в их молельни.
Но время течет, а ожидания мнимых последователей старины не исполняются. Соболезнуя об утрате благодати Божией, некоторые из старообрядцев обратились к своему уважаемому старцу и попросили его присоединится к их молитве и трудам. Старец согласился исполнить их желание. Пост, молитва и труды его были усиленными.
Но вот пробил и для старца, как и для всех смертных, последний час — время явиться на суд Всевышнего Владыки. Старец собрал старообрядцев и оставил им завещание:
— Сорок дней молитесь о душе моей, затем выньте гроб и посмотрите, не прославил ли Господь тело мое?! Прославленное тело сделайте явным для всех.
Старец скончался, наступил сороковой день после его смерти. Старообрядцы во множестве стеклись к гробу умершего. После панихиды вскрыли гроб, и что же? Ужасное видение! Гроб был полон множеством отвратительных гадов. В страхе и трепете они захлопнули гробовую крышку.
Милосердие Богоматери к умирающему
Один из прихожан нашей церкви сильно заболел неизвестной врачам болезнью, которая полностью истощила его. Осознав опасность своего положения, прихожанин почти ежемесячно просил его причастить. А недавно пожелал, чтобы совершили над ним Таинство Соборования. Родная тетка больного пришла однажды в церковь и попросила помолиться о больном во время литургии, она объяснила, что ее племянник, чувствуя близость смерти, искренно желает выслушать молебен Божией Матери Всех Скорбящих Радости и еще раз причаститься.
Окончив божественную литургию, местный священник отправил с причтом икону Всех Скорбящих Радости в дом страждущего, и чуть позже приехал к нему сам. Встретил его один из причетников, он сказал, что больной при них скончался. При входе в дом священник услышал плач семейства и увидел, что хозяин действительно умер. Отсутствие дыхания и смертельная бледность уверили всех, что земные страдания его кончились. Чтобы облегчить скорбь родных умершего, священник предложил им исполнить последнее искренне желание покойного — отслужить молебен Божией Матери.
Во время чтения один из причетников заметил движение ресниц умершего. По прочтении же Евангелия, ко всеобщему изумлению и радости, тот возвратился к жизни.
По окончании молебна больной уже сознательно смотрел на священника и на его вопрос, не желает ли он еще приобщиться Святых Таин, — ясно отвечал: «Желаю причаститься».
Пораженный милосердием Божией Матери, священник поспешил исполнить желание своего прихожанина. После этого больной прожил еще почти двое суток и только во время всенощного бдения, мирно скончался.
Суд Божий
В селе Самайкине есть суконная фабрика, работающая на воде. Однажды во время весеннего половодья, один из служащих, татарин, следил за плотиной и упал в бурлящий водный поток. Он кричал, призывал на помощь святителя Николая чудотворца, давая обет, в случае спасения, принять христианскую веру. Молитва была услышана: татарина спасли сбежавшиеся на крик люди.
Прошло несколько месяцев после этого события, но обет не исполнялся. Однажды утром спасенный татарин, будучи в самом веселом расположении духа, вошел в двухэтажный корпус, где вращались механические колеса, установленные под самым потолком. Татарин поднялся к ободу одного из колес, чтобы поправить спущенный ремень, и сказал с усмешкой, стоявшим около него русским мужикам: — Обманул я вашего Бога, посмотрим, что Он мне теперь сделает!
В это самое мгновение татарина затянуло между вращающимся колесом и потолком. С такой силой придавило несчастного к потолку, что нельзя было и думать о помощи.
Татарина не стало: он умер, не произнесши ни одного стона. Все, кто находился в тот момент рядом, были поражены ужасом. Суд Божий свершился!
Неведомый миру подвижник
Это случилось в те времена, когда люди были более религиозны и тщательнее заботились о спасении своей души. Они искали Бога и стремились к Нему. Некоторые уходили в монастыри, в леса и пустыни для созерцания, молитвы, поста и изнурения своей плоти. А другие, хоть и оставаясь в миру, совершали великие подвиги, подобно святым.
Именно в такое время жил в маленькой глухой деревушке старик Артемий Петров. Человек, не знавший нужды, имевший клочок пахотной земли, который кормил его семью; двух лошадей, двух коров, несколько овец и свиней, стаю гусей, уток и кур, да в сохранном месте кубышку с двумя или тремя сотнями рублей на черный день.
Но вот умерла его жена, оставив ему двадцатитрехлетнего сына Никиту и восемнадцатилетнюю дочь Анисью. Никита был парень серьезный, тихий, скромный и трудолюбивый. Никто никогда не видел, чтобы он сидел, сложа руки. С раннего утра и до позднего вечера он проводил время на пашне или дома за починкой разных вещей. А когда работы не было, он уходил в другие деревни или ближайший город, подряжался строить избы, так как и он, и его отец были хорошие плотники. Никита отличался от своих сверстников еще и набожностью. Каждое воскресенье и в праздники он пел в церкви на клиросе. Жизнь вел трудовую и скромную. Отец души в нем не чаял. Анисья тоже радовала отца. Она была хорошей хозяйкою и в доме, и на дворе.
Но недолго Артем радовался на своих детей. Не успев женить сына и выдать замуж дочь, он внезапно скончался. Умирая, он завещал детям жить дружно и согласно закону Божию. Но дети и без завещания любили друг друга и никогда не ссорились.
* * *
У Никиты был друг, Андрей, старше его на два года, одинокий и бедный сирота, парень такой же скромный и трудолюбивый, как и Никита. Он часто в свободное время заходил к ним и с удовольствием проводил время в разговорах с Анисьей. По-видимому, они очень нравились друг другу. Но так как Андрей был бедный человек и не имел собственного угла, и хозяйства, то он не смел и думать о женитьбе на ней, и из-за этого очень грустил. Никита заметил это.
Однажды, в праздничный день, сидя на огороде, Никита спросил своего друга:
— Скажи мне, Андрей, почему ты в последнее время стал такой грустный, что я просто не узнаю тебя. О чем ты тоскуешь?
Андрей молчал. Никита немного подождал, потом снова заговорил:
— Что же это, тайна? Ты не можешь открыть ее и своему другу?
— Тебе менее, чем кому-нибудь другому, я могу сказать о своем горе, — медленно ответил Андрей.
— Почему так?
— Потому что… — он запнулся.
— Я догадываюсь, — улыбнулся Никита, — ты любишь мою сестру и боишься сделать ей предложение, ведь так?
Андрей весь вспыхнул и растерянно взглянул на своего друга.
— Ведь угадал? Правда? — допытывался Никита.
— Да, — тихо ответил Андрей.
— Так за чем же дело стало? — снова спросил Никита.
— У меня нет ни избы, ни хозяйства…
— А наша изба и наше хозяйство зачем? — перебил Никита.
— Ведь это все твое.
— Мне ничего не нужно, я все отдам сестре, а ей нельзя же жить в двух избах и вести два хозяйства. А пока что я поживу с вами, ведь вы не прогоните меня?
Андрей со слезами радости горячо обнял друга.
Через полгода после смерти отца молодая чета обвенчалась. Свадьба была очень тихая и скромная, ни пьянства, ни песен.
Настоящим хозяином стал Андрей, Никита от всего отстранялся, хотя и не переставал так же усердно работать, как и прежде.
* * *
Никита стал вести себя странно. Глубоко задумывался, мало ел и подолгу вечером молился. В нем совершалось что-то необыкновенное, мучила его мысль: такую ли он ведет жизнь, какую заповедал Христос, и как спасти свою душу, не лучше ли ему бросить все и уйти в монастырь. Мысль эта родилась у него из-за того, что он в одно из воскресений слышал в церкви, как священник читал евангелие, где говорилось: «И кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня» (Матф. Глав. 10, зач. 38). Эти слова страшно смутили его, и он не знал, что ему делать.
Господь повелел любить ближнего, как самого себя, рассуждал он. Он Сам, живя на земле, заботился не о Себе, а обо всех без различия. Он проповедовал любовь, истину и добро, облегчал страдания людей, утешал печальных, исцелял больных и воскрешал мертвых. А чтобы спасти всех, перенес великие крестные страдания. Этим Он дал нам высокий пример, как жить и как поступать.
Никита часто задумывался над этим и долго ходил угрюмый, но вот лицо его однажды просияло. Он твердо и без колебания решился остаться в миру и всецело отдать свою жизнь на пользу ближним. Для этого ему дома нечего было делать. Сестра его жила счастливо, муж любил ее и был прекрасный и домовитый хозяин. В их маленькой деревушке не было никого, кто особенно нуждался бы в его помощи, а потому он решился оставить свою деревню и идти туда, куда Господь направит его.
В начале августа, после уборки хлеба и до посева озимых, он собрался, зашил в ладанку сто рублей и сказал зятю и сестре:
— Отцовскую избу и все, что в ней и на дворе, я отдаю вам, живите счастливо и мирно. Мне ничего не надо, я уверен, что если когда-нибудь постигнет меня слабость или болезнь и я вернусь к вам, то найду у вас уголок и кусок хлеба для себя.
Зять и сестра, услышав это, горько заплакали и стали просить его не уходить, а остаться жить с ними, но он не согласился. И ушел.
* * *
Грустно и вместе с тем радостно было у него на душе. Грустно потому, что он, быть может, навсегда оставлял свою родину, любимую сестру и верного друга, а радостно потому, что он вступил на путь, который приведет его в царство небесное.
До вечера он прошел верст тридцать и остановился в одной довольно большой деревне. Встретив на улице старика-крестьянина, он спросил у него, кто у них тут самый бедный и немощный?
— Да вот, — указал старик на крайнюю, покосившуюся и полуразвалившуюся избенку, стоявшую на косогоре, вросшую в землю по самые окна и с прогнившею крышей, — тут живет старая больная бабушка Антипьевна с своим малолетним внучком — это самые несчастные люди, чуть не умирают с голоду. А тебе зачем?
— Да вот, может быть, Бог даст, я помогу им.
— Помоги, помоги, добрый человек, это хорошо.
И Никита пошел к указанной ему избенке. Дверь в нее оказалась запертой изнутри, он постучал.
— Кто там? — откликнулся старческий голос.
— Во имя Господне, пустите, добрые люди, переночевать усталого путника.
— Ох, родимый! Плохо у нас, плохо, и угостить тебя нечем будет, — прошамкала старуха, отворяя дверь.
Она была очень старая и больная, еле передвигала ноги. Лицо у нее было маленькое, все сморщенное, как печеное яблоко, но удивительно добродушное.
— Мне, бабушка, ничего не надо, — ответил Никита, входя.
Он подошел к переднему углу и помолился на икону.
В слабом свете угасающего дня он разглядел такую поразительную нищету, какой он прежде никогда не видел. Кроме пустых закопченных стен, голых лавок да нескольких облитых горшков на полке, деревянной чашки и тряпок, в избе ничего не было. На лавке, близ окна, сидел худенький, печальный мальчик лет одиннадцати, одетый тоже в отрепья.
— Это твой внучек? — спросил Никита у старухи, сняв с плеч котомку и садясь на лавку.
— Да, родимый, — ответила та, — мой внучек и кормилец, Тимоша, он теперь один ходит, побирается, я уж не в силах.
— А давно вы так нуждаетесь?
— Да вот уже с год, как Бог взял у меня сына, и я осталась одинокой со своим внуком, невестка еще раньше умерла.
— А земля есть у вас?
— Есть, да что в ней толку, обрабатывать ее ни я, ни ребенок не в силах, а работника нанять не на что, да и лошадки у нас нет.
— В таком случае возьмите меня в работники, я все вам сделаю, время есть еще, можно будет и землю вспахать, и озимое посеять.
— Эх, родименький, чем же я буду платить тебе?
— Да ничем, бабушка. Я человек одинокий и мне все равно, где бы ни работать, да работать. Ты прими меня вместо сына, и я буду для тебя стараться.
— Да ты что, Божий человек, смеешься надо мною, старухой, аль правду говоришь? Смеяться-то грех!
И старуха в недоумении развела руками, не зная, верить ей или нет.
— Видит Бог, бабушка, я правду говорю тебе, а шутить и смеяться над старыми и бедными людьми я никогда себе не позволял.
— Ах, Мать Пресвятая Богородица! — воскликнула старуха, всплеснув руками, — Да что ты, святой человек, или…
Старуха не договорила и рухнулась ему в ноги. Никита вскочил:
— Бабушка, бабушка, Господь с тобой! Что ты это делаешь! Разве можно…
Он поднял старуху и посадил ее на лавку.
— Давай, потолкуем лучше, как нам устроиться. Ты вот говоришь, что у тебя нет лошади, на чем пахать, значит, надо купить ее.
— Надо-то надо, кормилец, а где денег взять?
— У меня есть, я дам. Нет ли у кого здесь продажной?
— Есть у соседа, Ивана Прокофьича, хороший меринок, не молодой, но крепкий и здоровый, и не дорого просит за него, рублей двадцать.
— Ну вот, мы его и купим… А соха и борона есть у тебя?
— Есть, только надо будет поправить их.
— Ну, это я справлю и семян для посева куплю. А теперь вот что, пошли-ка своего мальчонку купить крынку молока да фунта четыре хлеба, вот мы и закусим на сон грядущий.
Говоря это, Никита достал из кармана двугривенный и дал его мальчику. Обрадованный голодный мальчик опрометью бросился за покупками.
На следующий день с утра Никита ревностно принялся за дело: купил лошадь, семян, починил соху и борону. Приготовил все для пахоты. Через три дня он покончил с озимыми. Вернувшись с поля, он весело сказал Антипьевне:
— Ну, вот, бабушка, я и закончил, на будущий год ты будешь с хлебом, а теперь, авось, как-нибудь проживем.
— Спасибо, родимый, я уже не знаю, какому святому и молиться за тебя.
— Э, бабушка, я делаю это не ради тебя, а ради спасения своей души. Ну, да оставим об этом говорить. Надо позаботиться о том, чтобы не растратить моих последних денег и не остаться нам без куска хлеба, да поправить твою избу, так как зимою здесь жить будет нельзя. Со временем мы поставим новую.
Вскоре он подремонтировал полуразвалившуюся избу: тут подпер бревнами, там заделал дыры и проконопатил мхом, который Тимоша собрал в лесу. Затем он принялся за свое плотничье ремесло. Одному крестьянину понадобилось построить новую избу, и Никита нанялся к нему срубить и отделать ее.
Когда же настала зима, он начал делать рамы, двери, столы и табуретки, отвозил их в город и продавал. Так он кормился сам, кормил бабушку с внучком, а весной, после посева ярового и посадки картофеля, он снова принялся за постройки изб крестьянам.
Господь благословил его труды: урожай вышел прекрасный, хлеба хватило на весь год, бабушка и Тимоша оправились и поздоровели. Строительная работа у Никиты не переводилась. Прошел и еще год, и Никита построил новую избу, вместо развалившейся. Бабушка и Тимоша чуть не молились на него, и все крестьяне полюбили доброго человека: он со всеми был ласков и приветлив, никогда ни с кем не заводил ссор, а всякому готов был услужить и помочь, чем мог.
Прошло шесть лет. Тимоша вырос. И из худенького, тщедушного мальчика вышел здоровый и сильный парень, вполне способный к самостоятельной работе, тем более, что он хорошо изучил Никитино ремесло. Тогда Никита, видя, что миссия его тут окончена, решил уйти и поискать себе нового дела.
На все уговоры и мольбы бабушки и Тимоши остаться у них, он отвечал, что Господь призывает его в другое место, к другим несчастным людям. И он ушел.
* * *
Долго он не встречал места где бы он мог приложить свои труды, хотя он и прошел несколько деревень. Только в полдень следующего дня, идя по краю оврага, он вдруг услышал стон. Он заглянул в овраг и увидел там бьющуюся лошадь и опрокинутую телегу, из-под которой раздавался стон. Никита, недолго думая, спустился в овраг, приподнял телегу и увидел под ней молодого окровавленного крестьянина. С большим трудом он вытащил его из-под телеги, зачерпнул в ручейке воды в бурак, висевший у него на поясе, обмыл кровь с лица и освежил голову раненому.
Крестьянин опомнился и рассказал ему, что он очень сильно расшибся, не может встать. Что его деревня с версту отсюда. Он ездил в город с дровами, а когда возвращался домой, задремал и не знает, как лошадь опрокинула его в ров. Вероятно, она соблазнилась густою травой, растущею на краю оврага.
Никита отпряг лошадь, поднял ее, поднял и телегу, потом снова запряг лошадь, положил раненого в телегу и вывел лошадь из оврага. Взял в руки вожжи и поехал в деревню.
Когда он подъехал к дому крестьянина, из него выбежала молодая испуганная женщина, оказавшаяся женой раненого. Увидев мужа лежавшим в телеге, она заголосила, думая, что он мертв. Но Никита постарался успокоить ее, рассказав ей о случившейся с ним беде. Затем он с ее помощью вытащил из телеги ее мужа и перенес в избу, где они уложили его в постель. Кроме них, в избе были двое ребятишек, мальчик и девочка, трех и четырех лет.
К счастью, в их селе жил фельдшер, и молодая женщина побежала за ним. Фельдшер осмотрел больного и сказал, что левая нога у него вывихнута, а грудь сильно помята.
— Поэтому, — сказал фельдшер, — ему придется пролежать в постели недель шесть.
Новая беда. Через неделю — убирать хлеб, а кто это сделает? Молодая женщина опять заплакала, но Никита и тут постарался успокоить ее. Он сказал, что не уйдет от них, пока не выздоровеет ее муж, и сделает за него все, что нужно, и платы за это не возьмет никакой.
Молодая крестьянка не знала, как и благодарить его, она говорила, что, видно, Сам Господь сжалился над малютками и послал им такого благодетельного человека.
Никита остался у них. Через неделю он уже с ранней зари и до позднего вечера работал в поле. Он прожил у них до сентября, пока не управился со всеми полевыми работами и пока не выздоровел крестьянин. За это время все душой полюбили его, даже дети привязались к нему и звали его «добрым дядей», потому что он постоянно ласкал их и делал им разные игрушки.
Первого сентября он собрался уходить. Спасенный им крестьянин и его жена долго и горячо упрашивали его остаться у них на зиму, но он сказал им, что когда нужно было, он с радостью послужил им, а теперь должен послужить другим. И он ушел.
* * *
Два дня шел он. На третий день встретил он почтенного старика, с длинною седой бородой, с котомкой за плечами и длинной палкой в руке. За другую руку держались двое детей, девяти и десяти лет. Старик был слепой. Никита остановился, посмотрел на него и спросил:
— Куда ты, дедушка, идешь?
— В село, родимый, милостыню просить, Христа ради.
— По какой причине, дедушка, дошел ты до такого положения? Разве у тебя нет кормильца?
— Нет, родной, нет. Господу было угодно наказать меня за грехи мои. Его святая воля. Две недели тому назад у нас ночью почти вся деревня выгорела, сгорела и моя изба, а в ней и дочь моя с зятем. Спаслись только вот эти два малыша, мои внуки, да я, и то потому, что мы спали не в избе, а на дворе под навесом.
— Где же ты теперь живешь?
— Да в сараюшке, милый человек, сараюшка каким-то чудом уцелела. Вот там и помещаемся, пока еще не холодно. А настанет зима, придется замерзать, если добрые люди не помогут. Ох, грехи, грехи наши! — И две крупные слезы скатились из слепых глаз старика, как две светлые росинки.
— Не горюй, дедушка, — сказал Никита, — Господь даст, я помогу тебе.
— Ах, что ты, добрый человек, разве это можно, ведь ты мне не родной.
— Это ничего, мы все братья… Господь приказал любить ближнего, как самого себя.
— Оно так-то так, а все-таки как же это…
И старик в недоумении качал головой, не веря тому, что слышит.
— Да так, дедушка, вот вернемся в твою деревню, покажи мне пепелище и, Бог даст, я опять тебе все устрою.
— Ах, добрый человек, спаси тебя Господь! Ах, Царица Небесная! Да ты человек или ангел? Как твое имя?
— Никитой зовут меня.
— Никитушкой? Хорошее имя, хорошее. Ты из этого села?
— Нет, дедушка, я дальний и одинокий, буду тебе вместо сына.
Отзыв (0)