20.11.1860 – 04/17.07.1911

Профессор Московской Духовной Академии

Среди тридцати профессоров и преподавателей Московской Духовной Академии в начале ХХ–го века особым уважением и авторитетом пользовался профессор Церковной Археологии и Литургики, активный член корпорации и академического Правления в свои последние годы Александр Петрович Голубцов, человек редких душевных качеств – по отзыву его знавших.

Автор надеется, что читатель получит верное представление2 об одном не только маститом профессоре и беззаветном труженике в области церковной науки в старой дореволюционной Академии, но и честном, добросовестном человеке, носителе высоких нравственных и научных принципов, заложенных и развитых в Академии Александром Васильевичем Горским, Петром Делицыным, Сергеем Константиновичем Смирновым, Василием Осиповичем Ключевским и другими выдающимися ее учеными.

Он был сыном бедного сельского священника Ильинского погоста на речке Шаче3, что в Шарике в Галичском уезде Костромской губернии. – Петра Александровича Голубцова [Б1]4 и его супруги Анны Елисеевны.

О. Петр родился, видимо, в 1832 г. (т.к. когда он поступил в семинарию в 1850 году, ему было 18 лет), в семье священника Александра Петровича Голубцова, служившего в церкви села Успенье Нейское, что, очевидно, адекватно выражению, встречающемуся в архивных документах: «Соликамского духовного правления, Кологривского уезда села Нейского Успенской церкви».

В свою очередь, выпускник Костромской семинарии 1826 года, занявший в списке самое последнее 56–е место (Петр в 1856 году занял все же 31–е место), Ал–др Петр. Голубцов [А1] в «списке учеников Высшего отделения семинарии, обучающихся по классу греческого языка», значился как «прилежания малого, успехов недостаточных». До семинарии он 4 года обучался в Солигаличском уездном духовном училище, куда поступил в июле 1816 года на свое содержание, а до этого он, видимо, один год обучался в приходском училище, куда поступил в 1815 году 31 мая. В 1816 году ему было 13 лет, следовательно он 1803 года рождения (а, м.б., 1802). Он значился сыном диакона села Нейского5 Успенской церкви Петра Георгиева [А2];

В списках священнослужителей Солигаличского духовного правления за 1813 год в этой церкви значится только один диакон по имени Петр – Петр Егоров 38 лет, а в списках за 1821 и 1822 гг. – еще и Петр Гаврилов, т.е. было даже два дьякона. Стало быть прадедом профессора А–дра П. Голубцова был диакон церкви Успения Нейского Петр Георгиев (он же Егоров?), вероятно, 1775 года рождения. Но носил ли он фамилию «Голубцов»? Если носил, то почему она не упомянута? – Может быть, потому, что сослуживцы хорошо знали его отца, Георгия, и величали его этим именем и внесли отчество вместо фамилии в клировую ведомость, запамятовав его фамилию, и она проявилась, лишь когда он сам оформлял своего сына в приходское училище.

Либо он, действительно, не имел фамилии, и тогда при оформлении сына записал его «Голубцовым», м.б., потому, что происходил из деревни Толубцово»6 (или из д. «Голубцы»?)7, т.к. сомнительно, чтобы в приходском училище сами «переименовали» мальчика. Конечно, «Егоровых» могло быть несколько.

Низкая успеваемость в семинарии первого Голубцова, большая – второго (Петра Ал–дровича) и отличная третьего, как бы говорят о нарастающем интеллектуальном росте поколений Голубцовых, и о вероятном происхождении первого из них от малограмотного диакона Петра Георгиева, чей отец Георгий, возможно, был только псаломщик. К сожалению, в брошюре «150–летие Костромской Духовной семинарии, 1747–1897 гг.», (Кострома, 1897 г.), списки выпускников даны лишь с 1814 года; пожар, случившийся в гор. архиве в 1982(?) году, уничтожил или повредил документы первой половины прошлого века и более древние. Поэтому разыскивать семейные корни трудно. И поэтому нет сведений и о времени смерти Петра Георгиева [А2], нет перечня всех детей Ал–дра Петровича [А1], а семья его «была очень многочисленная и состояла почти исключительно из сыновей»8.

Из его детей известны имена только 4–х: Петра, Александра, Николая и Геннадия. Судя по архивным документам, помимо Петра в семинарии учились и Николай, и Александр, а именно:

Николай [БЗ] в возрасте 11лет 1 сент. 1847 года поступил в Галичское уездное дух. училище, а в 1852 г. в семинарию. Закончил 20–м в 1858 г.

Александр [Б2] в 10 лет поступил в Галичское приходское училище 1 сент. 1849 г., а в 1851 г. переведен в уездное духовное училище. Он стал учиться в семинарии в 1856 году (когда его старший брат Петр ее закончил), а ее закончил в 1862 году.

Какова судьба этих двух братьев – Николая и Александра и их потомства – ничего неизвестно.

Геннадий [Б4] был священником в Успенье Нейском, возможно, уже по смерти своего многодетного отца. Он, вероятно, был самым младшим ребенком, «почти ровесником» своему племяннику проф. А.П. Голубцову [В2]. Год его рождения на ген. схеме тот же – 1860. Но нет данных об его образовании.

В 1856 году Петр закончил семинарию с аттестатом II–го разряда, в списке он шел под 31–м номером.

Как часто было принято, кандидат на священническую должность брал в супруги дочь умершего священника и занимал его место в храме. Так, видимо, было и здесь. Петр женился на Анне, дочери священника церкви на Ильинском погосте на р. Шаче, что в Шарике, – Елисея Захаровича Лебедева, если верить наброску генеалогической схемы, составленной на основе рассказов родственников, вероятно, Павлом Александровичем Голубцовым в 1929–1930 гг. – судя по ее содержанию.

23 февраля 1858 года он был рукоположен в сан священника к этому храму. Отец Петр «был человек очень умный, честный, до самоотвержения заботливый о семье, на редкость трудолюбивый9, гостеприимный, отличный хозяин, но обладал очень строгим нравом и горячим темпераментом», скончался от инфаркта на 55–м году жизни в июне 1887 года. Анна Елисеевна была простая, неграмотная женщина, отличавшаяся веселым характером, несмотря на свои болезни. Внезапно скончалась в августе 1907 г. в возрасте 67–ми лет.

В семье о. Петра были дети:

Екатерина (1887–1922), бывшая дважды замужем и жившая в с. Атово,

Александр [В2], о котором речь впереди,

Анатолий [ВЗ] 1863 г.р., окончивший семинарию в 1888 г. 50–м по списку, женившийся тогда на 19–летней Марии Владимир. Голубевой (но на генеалог, схеме – Калинникова!) и занявший место своего умершего отца,

Николай [В4] 1865 г.р., окончивший только Галичское дух. училище. В 1888 г. он значился псаломщиком в с. Башкино Юрьевецкого уезда, а женившись на Клаве Лазаревой, дочери прот. Петра из с. Палкино, служил диаконом в с. Черная Заводь.

Алексей 1870 г.р. [В5], по окончании Галичск. дух. училища и Костром, семинарии в 1892 г. 27-м по списку, стал священником в с. Никола–Порга.

Рано умершие братья (двое в 1898, а Алексий в 1907 г.) оставили 12 сирот, о которых пришлось заботиться Александру Петровичу.

Жила семья о. Петра, где в 1860 году10 родился будущий профессор, очень бедно – на 150 руб. доходу в год. Приходилось отцу семейства самому обрабатывать землю и держать скот для ее удобрения.

Питание было крайне скудное. Мясо за столом видели очень редко, гречневую кашу и чай – по праздникам. Для обучения детей в училищах и для отправки их в дорогу о. Петру приходилось занимать в долг у более состоятельных односельчан. Александр, уезжая в Галичское духовное училище или Костромскую духовную семинарию, получал от отца не более 20 копеек, тяжело сознавая, что оставляет родителей вообще без денег.

Первоначально грамоте обучал детей о. Петр, затем некоторое время сельская учительница, а потом мальчиков отдавали в ближайшее Галичское духовное училище, где царили дикие нравы бурсы, воспоминание о которых впоследствии приводило Александра Петровича в содрогание, хотя там были и неплохие педагоги.

В Костромской духовной семинарии обучение и воспитание были гораздо лучше. С благодарностью вспоминал он инспектора семинарии, который строгим выговором и двухдневным голодным столом отбил у него всякое стремление подражать в курении старшим товарищам. Способности Александра были вначале весьма средние, но постепенно они развились благодаря его трудолюбию, так что он успешно окончил в 1882 г. семинарию и был послан на казенный счет в Московскую Духовную Академию еще с одним своим товарищем11 для продолжения богословского образования.

«Со страхом и благоговением ехал деревенский юноша в Академию, представляя ее себе чем-то необыкновенным и недосягаемым, а профессоров – людьми особенными... Он был очень удивлен, когда на академическом крыльце его вежливо встретил служитель, взял чемодан, который он всегда носил сам, и отнес в номер...» [БВ 1911, 11, 66].

В Академии Александр начал было усердно посещать все лекции, но потом сократил эти посещения до минимума, сосредоточив все внимание на семестровых сочинениях, вставал очень рано и непрерывно работал в течение целого дня. Учился он очень успешно, но усиленные занятия в совокупности с заботами о домашних, тяжело болевших, и волнениями по поводу разных студенческих неурядиц, подорвали и без того слабое здоровье, и на IV–м курсе Александр Петрович серьезно заболел и довольно долго пробыл в больнице, где лечился от истощения и болезни горла.

Время его обучения (1882–1886) пришлось на последние годы ректорства протоиерея Сергея Константиновича Смирнова12 – сподвижника и продолжателя научных и нравственных традиций Александра Васильевича Горского (†1875 г.). Это было еще время наивысшего расцвета Академии, в которой в его время преподавали выдающиеся историки Вас. Осип. Ключевский, Евг. Евсигн. Голубинский, Ал-й Петр. Лебедев, Ник. Фед. Каптерев и др. Александр Голубцовбыл увлечен исторической наукой. Темой своей курсовой работы взял разработку периода русской церковной истории во время правления патриарха Иосифа, которая оказалась весьма сложной и, по согласованию со своим руководителем, профессором Е. Голубинским, он все внимание сосредоточил на одном лишь эпизоде правления патриарха Иосифа – на прениях о вере между русскими протоиереями, окружавшими царский двор, и лютеранским пастором Фельгабером, прибывшим в январе 1644 года в Москву с датским принцем Вальдемаром. Последний был приглашен царем Михаилом Федоровичем, желавшим выдать за него свою дочь Ирину. Прения возникли из–за нежелания принца перекрещиваться в православную веру, на чем безуспешно настаивал царский двор. Стороны не пришли к соглашению.

Проф. Е. Голубинский, очень скупой на хорошие отзывы, оценил труд А.П. Голубцова наивысшим баллом (5+), что свидетельствовало о незаурядности работы и ее автора. О работе Евгений Евсигнеевич писал, что «вся полемика с относящейся к ней историей изложена им полно и обстоятельно и подвергнута им собственному обсуждению или разбору основательно, что весь материал, подлежавший обработке находится в рукописях… С особенной и нарочитой похвалой я должен отозваться, – продолжал рецензент, – о тех новых остроумных и, как мне кажется, основательных соображениях, которые автор высказывает относительно значения нашей полемики для своего времени. До патриарха Иосифа русские с предубеждением смотрели на малороссиян, видя в них, подобно тому как и в греках, людей, утративших чистоту истинного православия. Но их приготовления к тому, чтобы убедить Вальдемара присоединиться к православию и именно посредством перекрещивания, заставили их обратиться за научными средствами убеждения, которых они не имели у себя дома, к малороссийским ученым. С другой стороны, полемика с ученым пастором убедила московских русских в том, что, не обладая научными средствами, они не в состоянии заграждать уста врагов православия. То и другое вместе, по мнению автора, содействовало пробуждению мысли у московских русских о необходимости введения у себя настоящего образования и о заимствовании его из Малороссии через вызов тамошних ученых»13.

Окончив в 1886 г. Академию 1–м магистрантом14 (из 10815 обучавшихся вместе с ним), А.П. Голубцов был оставлен проф. стипендиатом для замещения кафедры Церковной археологии и литургики, оставшейся вакантной из–за смерти в декабре 1885 г. ее профессора И.Д. Мансветова. И хотя большая часть времени, особенно в первые три года, поглощалась подготовкой курса по указанной кафедре16, лечением от легочной болезни17 и устройством личной жизни – женитьбой18, Александр Петрович. продолжал работу над темой своего кандидатского сочинения, перерабатывая его в магистерское.

Эта работа осложнялась тем обстоятельством, что эпизод неудачного сватовства был не раз изучаем русскими и зарубежными историками (С.М. Соловьевым, Н.И. Костомаровым, преосвященным Евгением Болховитиновым,И.И. Соколовым и др.), но на основе неполного изучения сохранившихся в архивах памятников, и потому получал неполное или искаженное освещение, и, как писал А.П. Голубцов в предисловии к своей магистерской диссертации: «Работы, посвященные прениям о вере, не обнимают собой и трети памятников данной полемики, носят разрозненный характер, не свободны от крупных недостатков и вообще оставляют желать многого. Цельной ...работы до сих пор нет...» А. Голубцову пришлось много и упорно работать в многочисленных архивах.

«Магистрант, – писал в отзыве В.О. Ключевский, – не только впервые в одной работе охватил все стороны этого исторического эпизода, но и тщательно проанализировал все материалы, имевшиеся в различных Российских книгохранилищах ».

Критическое сличение различных и многочисленных списков дало ему возможность создать ценный критический аппарат, который по словам проф. В. Ключевского, «послужит полезным пособием для дальнейшего изучения русской церковно–полемической литературы XVII века. С помощью такой критико–библиографической подготовки г. Голубцов обстоятельно и живо воспроизвел как ход устной, так и письменной полемики московских богословов с датскими. Здесь он с особенным вниманием исследовал уровень богословских познаний и приемы полемической аргументации московских богословов. С этой целью ...в особой главе автор разобрал «Изложение на лютеры» о. Иоанна Наседки и другие полемические сборники... Таким образом, он обработал целый отдел русской духовной литературы XVII в. Эти результаты достигнуты благодаря серьезному отношению автора к своей задаче и правильной постановке вопроса. Все это дает основание признать диссертацию г. Голубцова вполне заслуживающей искомой автором степени», – заключил В.Ключевский.

С не меньшим одобрением отозвался об этой работе и другой рецензент – ординарный профессор Е.Е. Голубинский: «...О сочинении г. Голубцова я должен отозваться с решительной похвалой, – заявил он. – Обширный материал изучен им крайне старательно. Изложение дела очень удовлетворительное во всех отношениях. ... Вообще, сочинение г. Голубцова представляет собой такую монографию по взятому им вопросу, по отношению к которой может быть выражено только полное удовлетворение» [Ж. 1891, с. 394–398].

Сочинение получило высокую оценку не только со стороны Совета Академии, но и Священного Синода, удостоившего А.П. Голубцова за это сочинение с приложением «Памятников прений о вере...» (1892 г.) премии митр. Макария в 1000 рублей19.

Успешно защитив магистерскую работу 25 ноября 1891 г. и получив знание доцента Академии (с 15 февраля 1892 года), он продолжал свою научно–педагогическую работу, к которой присоединилась и забота о научной организации и размещении Церковно–археологического музея, формально открытого в 1880 году и лишь в 1891 году в лице А.П. Голубцова получившего своего первого официально назначенного заведующего. Голубцов прежде всего добился перевода музея из помещений библиотеки в северо–восточное отделение актового зала Академии, где лично устраивал витрины, развешивал иконы, инвентаризировал поступления, классифицировал нумизматические коллекции и т.п., эта активная и к тому же безвозмездная деятельность А. Голубцовазаслужила в феврале 1893 года особую благодарность Совета. В 1895 году он же издал специальную брошюру «Церковно–археологический музей при Московской Духовной Академии», посвященную истории развития и составу этого музея, забота о котором занимала его до самой смерти.

Кроме того, с мая 1893 года до сентября 1896 г., А.П. Голубцов занимал должность лектора французского языка, что диктовалось финансовыми заботами об увеличивающейся семье. 24 января 1896 г. он был возведен в звание экстраординарного профессора, что было связано с существенным повышением оклада (с 1200 руб. в год до 2400 руб.) и поэтому надобность в указанной лекторской нагрузке отпала.

Но семья продолжала увеличиваться20 и с 1 октября 1898 г. по рекомендации В.О. Ключевского Александр Петрович был зачислен внештатным преподавателем церковной археологии в Московское Училище Живописи, Ваяния и Зодчества, где он трудился также до своей смерти. Совместная работа в этом учебном заведении сблизила обоих ученых, и Василий Осипович стал часто заходить в дом А.П. Голубцова, которого «высоко ценил за ясный и трезвый ум, прямоту и откровенность, растворенную глубокой искренностью и задушевностью. В последние годы Василий Осипович всегда с исключительным вниманием выслушивал мнения и замечания Александра Петровича и всегда говорил о нем с особенным уважением»21.

С 1899 года Александр Петрович приступает к печатанию материалов, вошедших в состав его будущей докторской работы о соборных чиновниках, т.е. о записанных особенностях в чинопоследованиях соборных служб, в которых сказались влияния не только Студийского и Иерусалимского уставов, но и храма Софии Константинопольской и другие исторические наслоения. Им были подготовлены и опубликованы в «Чтениях Об–ва Истории и Древностей Российских» и в отдельных изданиях «Чиновники» Новгородского Софийского собора (1899 г., 270 с), Холмогорского Преображенского Собора (1903, 286 с), Нижегородского Преображенского (1905, 68 с.) и Московского Успенского соборов (1908, 312† 53 с.)22 и в 1907 году – первая половина исследования этих материалов под названием «Соборные чиновники и особенности службы по ним» (262 с), за которые решением Совета Академии от 8 июня 1907 года был удостоен степени доктора церковной истории. Работа заслужила похвалу не только от академических рецензентов профессоров Ник. Ал–др. Заозерского и Серг. Ив. Смирнова, отметивших тщательное изучение рукописных источников, обильный запас исторических и литургических сведений, тщательность и добросовестность исследований, лаконичность языка, соединяемую временами с художественной выразительностью, но и внеакадемических рецензентов, в частности, профф. СПБ ДА Н.В. Покровского и Н. Пальмова, прот. М. Лисицына23.

Как ученый А.П. Голубцов сформировался под непосредственным влиянием, как уже упоминали, В.О. Ключевского, Е.Е. Голубинского, И. Каптерева, выпестованных в свою очередь Александром Васильевичем Горским, перед памятью которого благоговел и А.П. Голубцов и научными предметами, принципами и трудами которого он руководился и пользовался. Главным научным принципом Горского было – обращаться непосредственно к первоисточникам. И поэтому исследования А.П. Голубцова были вполне оригинальны, новы и чрезвычайно плодотворны, т.к. он умел в первоисточниках найти много нового, другими незамеченного. Но именно «Е.Е. Голубинский, по словам Н.В–кого, внедрил в его сознание мысль, что историк, это – тряпичник, роющийся в «лоскутках» дошедших до нас исторических сведений, отрывочных, лишенных, по-видимому, внутренней органической связи, и, чтобы понять их, вскрыть их действительный смысл и определить их место и их значимость в исторической науке, для этого необходимо «перерыть» их, как перерывает жалкие лоскутки тряпичник, всесторонне и внимательно всмотреться в них, изучить их с исчерпывающей полнотой, и уже затем строить выводы.

От В.О. Ключевского же покойный воспринял другую мысль, – что историк не только тряпичник, но он должен быть еще художником и психологом, силою своего творческого воображения устанавливающим внутреннюю органическую связь между отдельными событиями, вскрывающими психологию отдельных личностей и целых исторических событий. Прежде чем сделать оценку исторического явления, В.О. Ключевский и А.П. Голубцов направляли свои усилия к тому, чтобы понять это событие»24.

С Н.Ф. Каптеревым, как и с Е.Е. Голубинским, и особенно с А.П. Лебедевым, его сближает мужественное отстаивание права не только писать то, что является объективной научно–доказанной истиной25, но и выступать открыто в защиту попираемой правды. Так было и неоднократно в Совете Академии, где он был всегда лидером, боровшимся за интересы академический науки, против политики, проводившейся ректорами Академии еп. Евдокимом, и особенно еп. Феодором, в угоду реакционным веяниям, идущим сверху и направленным на удаление из Академии прогрессивно настроенных профессоров. А.П. Голубцовактивно боролся за продление пребывания в академии В.О. Ключевского, за право проф. И.М. Громогласова перейти на кафедру Церковного права вместо уходившего на пенсию Н.А. Заозерского, против позиции еп. Феодора, стремившегося и сумевшего в конце концов уволить Громогласова из Академии за свободолюбивые выступления (см. также прим. 35) и в других случаях, так что он вынужден был писать в октябре 1909 года: «...Служить в Академии становится все тяжелее при всей нашей привычке к унижениям и оскорблениям...»26. Но несмотря на это Александр Петрович неутомимо работал, изучая архивы и многочисленную литературу, особенно иностранную, какую выписывал для академической библиотеки27. Такое отношение к научным исследованиям требовало постоянного напряжения труда. Для Александра Петровича не было ни каникул, ни праздников. Дома он постоянно работал, с книгой выходил и к столу и не любил, когда прерывали работу его мысли. Ольга Сергеевна, оправдываясь, говаривала ему: «Что же мне делать, если у тебя никогда не добьешься аудиенции? В кабинет не ходи, за чаем ты с книгой – не мешай, за обедом – тоже, вечером опять в кабинете» [4а, с. 26].

Только исключительной трудоспособностью можно объяснить то, что к 50 годам А.П. Голубцов, обремененный большой семьей, завершил две диссертации, при этом в разных областях наук, написал около полусотни статей в трех областях: церковной истории, литургике и церковной археологии, заведывал церковно–археологическим музеем, будучи единственным его работником, представлял Духовную Академию научными, им подготовленными докладами, на всех областных и всероссийских археологических съездах, начиная с Всероссийского 8–го (в 1890 г.) и кончая областным, бывшем на его родине в Костроме в 1909 году, не говоря уже о профессорских обязанностях по двум учебным заведениям, для которых он составлял курсы лекций. Академический курс лекций был издан лишь по смерти А.Голубцова старшим сыном, Иваном Александровичем, в 1918 г. под названием «Из чтений по церковной археологии и литургике» в двух частях (464+286 стр.). Он представляет очень ценный, систематизированный свод достижений исторической отечественной и зарубежной науки по указанным дисциплинам. К сожалению, по тяжелым условиям издания, к тому же посмертного, он остался не иллюстрированным, в то время как все свои лекции, тщательно им подготовлявшиеся, А.Голубцов сопровождал большим количеством иллюстраций либо из огромных фолиантов, приносимых им из библиотеки, либо диапозитивами с помощью «волшебного фонаря»28. Кроме того он часто проводил лекции для студентов в соборах Лавры, в своем музее, а для студентов Московского Училища – в Историческом музее, в Оружейной Палате, в Кремлевских соборах. Поэтому к его лекциям студенты относились с большим интересом, тем более, что они переходили часто в беседы по наиболее увлекательным вопросам лекционной тематики29.

Интересен отзыв о лекциях выпускника Академии 1906 г. свящ. Павла Салагора:30 «...Не торопясь, опустивши голову и согнувши несколько спину, поднимался он (Александр Петрович), бывало, в аудиторию № 5 для своих лекций. Глаза всегда, или почти всегда, были опущены, и особая какая–то тайная дума отражалась в них...

На его лекциях по археологии живой вставала седая старина. Все облекалось в плоть и кровь. В аудитории как–то непроизвольно устанавливалась атмосфера того исторического периода, памятник которого был в данную минуту предметом объяснения профессора. Благодаря тому, что в Академии была своя электрическая станция, Александр Петрович сопровождал свои лекции световыми картинами. Много помогал ему при этом студент Павел Александрович Флоренский, ныне доцент,., он весьма интересовался церковной археологией и, т.к. по московскому университету его специальностью была физика и математика, он лично помогал Александру Петровичу и в установке аппарата и в показывании картин. Быстро проходило лекционное время. ...Какие чудные объяснения картин давал Александр Петрович. Никогда не забуду его прекрасных объяснений катакомб, св. Софии... и собора св. Петра в Риме...»31.

С другой стороны, к выбору тем для курсовых и семестровых работ Александр Петрович относился с научной ответственностью и давал такие, которые требовали самостоятельной работы по первоисточникам и вносили бы ощутимый вклад в науку. Поэтому за 10 лет А.П. Голубцову написано всего 10 курсовых работ, таких как: «Богослужение Иерусалимской Церкви в IV веке» (Добромысловым в 1901 г.) «Обиходники Тр.Серг. Лавры и их значение для истории богослужения» (Соловьевым И. в 1901 г.), «История нашего печатного служебника» (Никольским А. в 1902 г.), «Происхождение и состав греческого рукописного Евхология» (Буравцевым в 1904 г.) и т.д.32

Как наставник и как педагог Александр Петрович пользовался непререкаемым авторитетом в студенческой среде. Многие студенты преподносили по окончании Академии ему свои фотографии с благодарными надписями33. «К нему обращались за советами люди не только бывшие одного мнения с ним, но и считавшие себя его противниками. Он обладал редкой способностью подойти близко к каждому человеку, независимо от его взглядов и убеждений. Ему, как духовнику, поверяли свои сокровенные мысли и его сослуживцы, и многочисленные узники» – писал некто Н.В–кий34.

Один из бывших студентов Академии, прот. Александр Петрович Введенский35вспоминал, как в 1907 году во время экзаменов появился сыпной тиф и, всех напугав, заставил сидеть по комнатам и кельям безвыходно. В один из моментов всеобщей растерянности и страха в комнату, где с другими обитал   А. Введенский, пришел проф. А.П. Голубцов, ободрил их, сказав, что болезнь пристает только к тем, кто слаб духом, что и он сперва испугался, но потом пошел в Лавру к преп. Сергию, «который мею Русь спас от страха перед татарами, ...и такую бодрость почувствовал, что пошел в больницу к больному сыпняком поддержать его дух, а потом пошел и к студентам». По его увещанию эти студенты последовали его примеру, а через день приехала врачебная комиссия из Москвы и не обнаружила никакого сыпняка36.

«Правдивая и честная душа!, – говорил над гробом безвременно почившего профессора его младший коллега С.П. Знаменский [4а, с. 30], – ты была удивительно чуткой и отзывчивой на чужое горе, на чужие неудачи... Ты жил их интересами, волновался из–за их неудач и переживал их радость так, как будто это были твои собственные... В тебе всегда и неугасимо горело чувство правды и справедливости... У тебя именно надо было учиться, как говорить правду и говорить ее до конца, не смущаясь ничем...».

По словам сослуживца проф. И.Д. Андреева [6в, с. 69–70], А.П. Голубцов – «ученик и любимец вождей Академии Е.Е. Голубинского, В.O. Ключевского иА.П. Лебедева, первоклассный ученый, ...выдающийся лектор... вместе с тем, занимал в Академии исключительное место, как могучая моральная величина. Человек идеальной чистоты, пламенный защитник правды37, друг всех обиженных, стойкий консерватор Александр Голубцов по взглядам, но недруг всех реакционеров и враг всех представителей мракобесия и насилия... Когда начался разгром Академии в 1906–1907 годах, Голубцов вел себя с редким мужеством. История расскажет о его выступлениях. За непосильную борьбу против вытеснения из Академии В.О. Ключевского Голубцов получил вместе с единомышленниками порицание от Священного Синода... Он был одним из тех, при взгляде на которых верилось в человека»38. Строгий в отношении к другим, он еще строже был к себе. Осторожный в выводах, прекрасный знаток рукописного материала, он брал для изучения и освещения скромные темы, но доводил работу по ним до исчерпывающих пределов. При этом его заключения часто поражали блеском и глубиной. В самый день смерти он формулировал оригинальный, замечательно тонкий взгляд на происхождение иконостасов в наших храмах. Но эти находки Голубцова часто становились в разрез с идиллическими господствующими объяснениями нашей обрядности и вызывали сверху недружелюбную оценку. А.П. умер в расцвете лет и таланта. Не подлежит сомнению, что неурядицы в Академии39 сократили жизнь этого редкого ученого и человека» [6в, с. 69–70].

Политические взгляды А.П. Голубцова весьма далеко расходились с официальными, насаждавшимися сверху. В ниже приводимом фрагменте одного из немногих дошедших до нас его писем (к Н.А. Титову от 18.08.1907 г.) звучит острое недовольство ухудшающимся экономическим положением трудящихся в результате поражения России в войне с Японией: «...Мне только думается, что у матушки России карманы надолго поопустели... Я сужу по налогам, вновь измышляемым и без зазрения совести увеличиваемым. Впрочем я плохой финансист: могу жестоко ошибаться, но чувствовать могу глубоко, когда вижу, что государственная рента, за которую приходилось пять–шесть лет назад платить выше номинальной стоимости, падает и падает, точно «свободная женщина». За что, подумаешь, приходится терять треть потом и нервами нажитого добра, с какой радости взносишь 36 р. ежегодно на восстановление погибшего флота из своего, не Бог весть какого жалованья ? Войны с Японией не начинал, в потоплении флота не участвовал... Несешь непосильную жертву на алтарь отечества за едкий, удушливый дым его, подгоняемый веяниями, откуда–то свыше исходящими. Это кажется именуется исстари «верною службою престолу»... Забыл, что я археолог, должен стоять за старину, почтительно–бережно обращаться с нею... Но семейный очаг куда как древнее царствующих Тронов и интересами его, мне сдается, не должно тоже поступаться во имя человеческой глупости, национальной спеси, правящего высокомерия и т.д. и т.д.» И далее: «Я не знаю, как бы я себя почувствовал, если бы у меня на бесцельной войне убили или изувечили сына, брата и т.п. Это вызвало бы, наверное, страшное озлобление...»

«В семейной жизни, – по словам автора некролога, – Александр Петрович был любящий супруг, чадолюбивый, заботливый и самоотверженный отец, хотя горячий и строгий... От природы горячий, вспыльчивый, он, бывало, в гневе наговорит лишнего, но затем всегда сам первый шел мириться не только с супругой, но и с детьми40... [4а, с.27–28].

Один из сыновей его, будущий известный моск, священник о. Николай († 20 сент. 1963 г.) (см. о нем в одной из глав), оставивший весьма подробные впечатления о детстве, пишет с какой бдительностью и даже, может быть, дотошностью А.П. Голубцов следил не только за воспитанием детей, за их поведением, но и за внешностью, одеждой и т.д., весьма строго и даже жестоко, но «по силам», наказывая их за проделки, за небрежное выполнение уроков, за низкие отметки, за неряшливость, за упрямство, неуступчивость и грубость, прививая им привычки «к чистоплотности, опрятности, труду, аккуратности..: Но главное, что заложил папа – любовь к справедливости, серьезное отношение к труду, сострадательность к убогим, нищим, нуждающимся. Не раз, помню, собирались посылки нашим деревенским родственникам, нищим – никогда не было отказа. Особенно запомнился один странник, «папин землячок» – некий придурковатый Сидоров. Он иногда у нас ночевал, принося всегда охапку всякого хлама... Папа всегда его принимал и поил чаем...» [из рукописных воспоминаний].

...В обращении со всеми людьми вообще Александр Петрович был крайне прост, общителен, радушен и в высшей степени гостеприимен. В людях не выносил только лжи, виляния и двоедушия. Напротив, местные люди, но заброшенные, от которых почему–либо все отворачивались, привлекали его особенное внимание...» Это подчеркивает и архиепископ Антоний (Храповицкий)в очень кратком некрологе: «...Последнее его письмо было ходатайством о пенсии или пособии одному из бывших сослуживцев, помимо ведома последнего...» [46].

Крайнее радушие ко всем к нему приходившим при огромной семье сноси и осиротелых семьях братьев заставила профессора экономить на себе, напрягаться сверх своих сил. Крайне деликатный, чтобы попросить помочь студентов, он сам для работы на дому таскал тяжелые кипы книг и разных периодических изданий из библиотеки на своих плечах, несмотря па давно уже больное и измученное сердце41. Непомерная моральная и физическая нагрузка вызвала в июле 1917 года его внезапную смерть, последовавшую после напряженного, хотя и воскресного дня, когда он, задержанный непогодой и тяжелыми вестями с родины, поспев лишь к концу службы в Успенском соборе и затем проведя часа полтора в Археологическом музее, около двух часов пополудни бледный и крайне утомленный принес домой огромную связку изданий для срочного написания реферата об иконостасе и, передохнув, сел за работу. Около 6 часов вечера (3 июля) приехал профессор А.П. Шостьин, инспектор, исполнявший обязанности уехавшего ректора, о чем–то посовещаться с профессором Голубцовым (исполнявшим обязанности инспектора), и 9–м часу пришел монах о. С, только что закончивший Академию42. «Радушно встретив гостя, Александр Петрович предложил ему обычное угощение и в оживленной беседе с ним и старшими членами семьи провел весь вечер до 11 ночи» [4а, с. 30]. А через час с небольшим Александр Петрович, еще не заснув, в присутствии супруги скоропостижно скончался от инфаркта, происшедшего на почве стенокардии и склероза венечных сосудов43.

Утром, 4 июля скорбная весть дошла до Академии и Лавры, куда приехал по случаю Сергиева дня моск, митрополит Владимир (Богомиленский), который к полудню прибыл на квартиру усопшего и отслужил панихиду совместно с архим. Товией, священниками о.   Е. Воронцовым и

о. П. Флоренским и другими лицами. Весь этот и следующий день служили заупокойные службы друзья, знакомые и ученики покойного. Отпевание было совершено в Академическом храме 6 июля при огромном стечении молящихся знакомых и духовенства в составе почти 30 человек, а затем гроб с телом Александра Петровича в сопровождении длинной траурной процессии мимо Троицкого собора, где отслужена была лития, вынесли через ворота Лавры и отнесли на Всехсвятское Кокуевское кладбище, где покойный завещал себя похоронить рядом с умершими во младенчестве двумя его детьми.

Тяжело пережили эту внезапную потерю все знавшие профессора, а об осиротевшей семье и говорить нечего.

«...Не верится, не верится, что такой на вид здоровый, без единого седого волоса человек погиб так рано, – писала супруга проф. М.    М.Богословского. –...Он (Мих. Мих. Богословский) очень сочувствует Вашему горю и горю тех академических, вожаком которых был Александр Петрович. Кто так смело теперь будет поднимать голос на Советах, отстаивая Академию, как научное учреждение? Пусто стало там. Одних удалили, а других уносит судьба...»44.

Ольге Сергеевне Голубцовой, на руках которой осталось 8 несовершеннолетних детей (четверо из них обучались в местных гимназиях), Священным Синодом была назначена пенсия в размере 2400 руб/год и пособие в 300 руб/год, хотя Правление Академии просило, в порядке исключения, о назначении повышенной пенсии (в размере полного оклада, полагающегося ординарному профессору за 30 лет службы, т.е. в 3000 руб.)45.

Когда несчастная вдова пришла к ректору с прошением о предоставлении ей увеличенной пенсии за мужа, у которого до выслуги в 25 лет не хватало всего нескольких месяцев, что существенно влияло на размер пенсии, то ректор сухо ответил, что «будет поступлено по закону».

В голодные годы Ольга Сергеевна с младшими детьми выехала в Тамбовскую губернию в с. Чашино, станция Мучкап, где она, ухаживая за больными, сама заразилась черной оспой и скончалась 10 мая 1920 года.

Большую моральную и духовную поддержку вдове покойного оказывал старец о. Алексий (Соловьев) из Зосимовой пустыни (близ станции Арсаки, Северной ж.д.), куда Ольга Сергеевна стала часто ездить, впервые там побывав на 9–й день после смерти мужа и приехавшая от него несколько успокоенная. Духовную силу ей придавало еженедельное хождение в храм и причащение св. Тайн, чтение Св. Писания и сочинений епископа Феофана, посещение вместе с детьми могилы своего супруга.

Как говорилось выше, А.П. Голубцов на последних курсах специализировался по русской церковной истории, по каковой дисциплине и было написано им кандидатское сочинение, переработанное вскоре в магистерское на тему «Прения о вере, вызванные делом королевича Вальдемара и царевны Ирины Михайловны», заслужившее наивысшую оценку у В. Ключевского и Е. Голубинского. В связи с этой работой и вообще с интересом к русской церковной истории и, в частности, к личности Преподобного Сергия профессором было написано несколько небольших работ. Вынужденный, однако, занять по окончании обучения вакантную кафедру «Церковной археологи и литургики» Александр Петрович основную долю своего времени стал уделять этой новой для него дисциплине, особенно по завершении своего магистерского сочинения.

Предмет Церковной Археологии, выделенный в 1844 году из кафедры Общей Церковной Истории и к которому по Уставу 1869 года была присоединена еще и «Литургика», долгое время, чуть ли не сорок лет, влачил в Академии довольно жалкое существование.

До 1868 года здесь перебывало шесть довольно «кратковременных» преподавателей46, из которых ни один не воспринимал церковную археологию как предмет для исследования, как науку, и не написал в этой области ни одной, насколько известно, статьи. Иван Данилович Мансветов, занимавший эту кафедру с 1868 года целых 17 лет, предметом довольно тщательного и плодотворного изучения (как, впрочем, и А.Л. Катанский) избрал литургику, а церковной археологии посвящал лишь отдельные статьи и заметки довольно случайного, можно сказать, содержания, навеянные теми или иными наблюдениями или событиями, например, раскопками в Херсонесе, либо при знакомстве с тем или иным церковно–архитектурным комплексом.

Преждевременно от чахотки скончавшийся в декабре 1885 года в возрасте всего 42 лет, он оставил кафедру без подготовленного воспреемника. Совет Академии предложил временно занять это место профессору А.П. Лебедеву, а первого выпускника 1886 года А.П. Голубцова оставить проф. стипендиатом для подготовки к лекциям по вакантной кафедре, несмотря на то, что Голубцов специализировался по русской церковной истории.

Выбор, как показали последующие годы, оказался весьма удачным. А.П. Голубцов уже в период стипендиатской подготовки осознал печальное состояние церковной археологии и литургики как наук, особенно в сравнении с их состоянием на Западе, а также принципиальные их основы, пути и средства для быстрого подъема их в Академии. Надо сказать, что он не был, в полном смысле, пионером в этой области в России.

Таковым можно назвать профессора Петербургской Духовной Академии но кафедре Церковной Археологии Николая Васильевича Покровского, окончившего Академию в 1874 году и получившего возможность усовершенствоваться в этой области и за границей. Уже в 1885 году в Петербурге литографским способом был издан объемистый, более чем в 800 страниц, весьма подробный курс лекций по церковной археологии, читанный им в 1884/85 гг.

Вполне возможно, что А.П. Голубцов был информирован об этом и руководствовался этим курсом, но, тем не менее, он по всем вопросам своих лекций прорабатывал зарубежные публикации, углубляясь часто более значительно в историю той или иной темы, чем это делал Н. Покровский. Последний, конечно, превосходил А.П. Голубцова и по широте охвата памятников церковного искусства, и по публикациям их для ознакомления с ними специалистов и широкого круга интересующихся церковным прошлым.

Кроме того, А.П. Голубцов считал своим долгом разрабатывать и вопросы литургики и сделал в этом плане немало.

Но значение А.П. Голубцова в истории Академии не ограничивалось научно–педагогическим трудом. Выходец из бедных церковных слоев сельского духовенства, получивший и воспитавший в себе высокие моральные принципы на религиозной почве, он был мужественным борцом за правду, сострадательным человеком и товарищем всем к нему обращавшихся за помощью, авторитетным судьей по спорным вопросам.

Ограниченный объем книги и ее биографическая направленность не позволяют осветить научные достижения профессора, преждевременно скончавшегося в 50 лет в расцвете своей ученой деятельности, когда из области Церковной Археологии им были изданы лишь отдельные статьи – «основательные этюды, которые отличаются большой тщательностью» – по словам историка русской богословской науки Глубоковского, составившего свой труд еще до появления посмертного издания трудов Л. Голубцова – «Из чтений по Церковной Археологии и Литургики».

Мы ограничимся лишь сводкой и систематизацией его трудов.47

Все научные труды профессора А.П. Голубцова можно разделить на три группы: церковно–исторические («И»)48, церковно–археологические («А») и литургические («Л»)49.

И–1. Образец для подражания. Поучение в день памяти преп. Сергия Радонежского. – ДЧт, 1888, № 9, 95–106 (Студенч. пропов. на день 25 сент. 1885 г.).

И–2. К вопросу об авторе, времени написания, цели и составе «Изложения на лютеры». – ПрТСО, 1888, ч. 42–я, 152–176 (Библиогр. заметка).

И–3. Вступление на патриаршество и поучение к пастве Иосифа, патриарха Московского. –ПрТСО, 1888, ч. 42–я, 327–381.

И–4. Судьба «Евангелия учительного Кирилла Транквиллиона Ставровецкого». – ЧОЛДПр, 1890, № IV, 535–575.

И–5. Его отзыв на исследование иеромонаха Ионы «Учительное Евангелие Кирилла Транквиллиона», представ-ленное в Общество Истории и Древностей Российских – и возвращенное по отзыву автору обратно. – см. Про-токолы ЧОИДР, 1898, кн. 2 (185) от 12 дек. (где отзыв только упомянут – С.Г.).

И–6. Прения о вере, вызванные делом королевича Вальдемара и царевны Ирины Михайловны. – ЧОЛДПр, 1891, №1–11, 110–141, № III, 270–312, № V–V1, 521–620, № VII 79–174, № VIII, 275–388. Отд.: М., 1891, V+384 с. (Маг. соч.).

Отзывы: Е.Е. Голубинского и В.О. Ключевского в Ж., 1891, с. 392–398 и БВ, 1892, № 1, 143–4; Н.Г-го в «Страннике», 1892, Т. I, с. 404–408; Н.Н Глубоковского в «Русск. Обозр.», 1892, т. I, 953–959; Дм. Цветаева в Хр. Чт., 1896, № 1, 202–223.

И–7. К характеристике состояния просвещения на Руси. – БВ, 1892, № 1, 97–106 (Речь, произн. пред защитой маг. дисс. 25 ноября 1891 г.).

И–8. Памятники прений о вере, возникших по делу королевича Вальдемара и царевны Ирины Михайловны. – ЧОИДР, 1892, кн. II, Отд.: М., 1892, XXVI+349 стр.

И–9. О значении преп. Сергия Радонежского в истории русского монашества. – ЧОЛДПр, 1892, № 9, Отд.: М., 1892, с. 45.

И–10. Пятидесятилетие епископства папы Льва XIII – БВ, 1893, № 7, 123–138.

И–11. О путешествиях древних христиан и наших старинных паломников в Святую Землю, Рим и Царьград. –БВ, 1894, № 3, 446–462, № 4, 63–88.

И–12. «Флорищева Пустынь. Историко–археологическое описание В. Георгиевского. – БВ, 1897, № 2, 362–367. (Библиографическая заметка).

И–13. Из истории празднования нового года. – Д. Чт., 1898, № 1, 165–174.

И–14. Надписание гробное преп. отцу нашему Сергию, Радонежскому чудотворцу. – Д. Чт., 1901, № 9, с. 3.

И–15. О начале, первых деятелях (1744–1759) и направлении иконописной школы Троице-Сергиевой Лавры. – БВ, 1903, № 6, 237–258. (Рефер. чит. на Рижском археологическом съезде 1896 г.).

И–16. Автор древней повести о Феодоровской иконе Божией Матери. – БВ. 1911, 10, 364–371. (Рефер. на ист.-археол. съезде в Костроме в 1909 г.).

А–1. О греческом иконописном подлиннике. – ПрТСО, 1888, часть 42 я, 131– 151. (Пробн. лекц., чит. 7 сент. 1887 г.).

А–2. Из истории изображений креста. – ПрТСО, 1889, ч. 43–я, 236–299.

Рец.: Никанор, архиеп. Херсонский. Беседы о перстосложении для крестного знамения и благословения. – Странник, 1889, I, 4, 620–628; и отд. СПБ. 1890.

А–3. Бронзовое изображение св. ап. Петра в Риме (объяснение рисунка) –Р. Хр. 1893, VII (29 июня), 30–33.

А–4. Спаситель на троне и молящийся император. – Мозаика в храме св. Софии (V век). Объяснение рисунка. – Р. Хр., 1893? XI (17 окт.), 25–29.

А–4а. Объяснение рисунка «Агнец Божий» в журнале Р. Хр. 1894, кн. 2.

А–5. Церковно–археологический музей при Московской Духовной Академии – БВ, 1895, № 4, 120–140, № 5, 297–317. Отд.: Сер. Посад, 1895, с. 41

А–6. О молитвенных храминах и открытых христианских храмах первых трех веков. – БВ, 1896, № 3, 351–369.

А–7. Древнехристианская символика Воскресения. – Р. Хр., 1896, кн. V, 25–36. <

А–8. О древнейших изображениях Божией Матери. – БВ, 1897, № 1, 25–48.

Рец.: «Евангелист Лука – художник» – ж–л «Баптист», Ростов н/Д, 1909, 2 (15 января), 10–12.

А–9. Происхождение, назначение и устройство римских катакомб. – БВ, 18971 № 4, 68–91.

А–10. Места молитвенных собраний христиан I–III вв. 48 – СП, 1898, с. 43.

А–11. Из истории древнерусской иконописи. – Д.Чт., 1897, № 5, 4–13, № 8, 552–570; № 9, 8–24, № 10, 175–181, № 11, 360–374, Отд.: М., 1897, С. 56.

А–12. Об отношении христиан II–III стол, к искусству – БВ, 1903, № 10. 173–196. (Реферат, чит. на Моск. археологическом съезде, 1890).

А–13. О мере среди церкви в связи с вопросом о происхождении орлеца. – БВ 1903, № 5, 46–64.

А–14. Из христианской иконографии 49 – ТСЛ; 1903, 82 с.

Рец.: Е.К. Редин – Виз. Врем., 1905, т. XII и отд. Искусство и Археология. Библиография, II, СПБ. 1906.

А–15. О старом архиерейском месте в храме. – БВ, 1905, № 7–8, 570–583.

А–16. О наружном виде и изображениях Иисуса Христа. – Правосл. Богосл. Энциклопед., т. VI, 665–676. СПб, 1905.

А–17. О происхождении, символическом значении и устройстве архиерейского посоха. – БВ, 1909, № 6, 260–279. (Рефер., чит. на Черниговском археологич. пл ще 1908 г.).

А–18. Материалы для истории древнерусской иконописи (начало статьи). – БВ 1410, № 5, 182–195.

А–19. Введение в церковную археологию (из лекций). – БВ, 1912, 1, 192–215 – 2 236–268.

А–20. О древнехристианской живописи (из лекций). – БВ, 1912, №№ 4–5, 7–8. t

A–21. Символика в древнехристианской живописи (выдержки из его работ) – Истор. летопись, 1916, 10, 993–998.

А–22. Из чтений по церковной археологии и литургике, ч. 1. Археология, 464 стр. + ч. 2, Литургика, 286 стр. – СП, 1918 (издал Ив. Ал. Голубцов).

А–23. К вопросу о старых академических тезисах и их значении для археологии. БВ, 1903, № 7–8, 414–430. (Рефер., чит. на Киевск. археолог, съезде 1899 г., под оглавием: «К вопросу о Братской иконе богоматери, Богоявленской церкви и старом корпусе Киевской Академии»).

А–24. Н.В. Покровского «Евангелие в памятниках иконографии, преимущество византийских и русских» (Рецензия). – БВ, 1892, № 4, 184–196.

Л–1. Об обрядовой стороне таинства елеосвещения. – ПрТСО, 1888, ч. 42-я, 113–130 (Пробн. лекц., чит. 9 сент. 1887 г.).

Л–2. О перемене темных облачений на светлые на литургии в Великую Субботу Р. Хр., 1893, кн. IV, 32–39.

Л–3. Смысл припева: «Ангел вопияше Благодатней...» – Р. Хр., 1894, кн. V, 40–46.

4Н Nv Л- И) иключпет HiHt А-6 и Л 9.

44 Сборник отшей под NvNu A-I2, А-13, А-23, И-13.

Л–4. Молитва к Святой Троице от преп. отца Сергия, Радонежского чудотворца.– Р. Хр., 1894, кн. VI, 135–139.

Л–5. Чиновник Новгородского Софийского собора, с предисловием, примечаниями и указателем. – ЧОИДР, 1899, кн. 2, Отд: М., 1899, ХХ+270.

Л–6. Чиновники Холмогорского Преображенского собора, с предисловием и указателем. – ЧОИДР, 1903, кн. IV, Отд.: М., 1903, XLII+286.

Рец.: 1) Ар. Л–в – Ц. В–к, 1904, 29, 920; 2) Н.–Стран., 1903, II, ч. 2, 12, 3) Ц. Вед., Приб., 1903, 41, 1601–1603.

Л–7. Об особенностях архиерейского служения литургии с точки зрения древне–церковного обряда. – БВ, 1903, № 3, 499–515. (Речь, произнесенная на акте в МДА 1 окт. 1899 г.).

Л–8. Чиновник Нижегородского Преображенского собора, с предисловием и указателем. – ЧОИДР, 1905, кн. 1, Отд.: М., 1905, XIV+68. Рец.: Н.П–в – БЕЛ, 1905, 1, 14.

Л–9. О выходах на воскресных вечерне и утрене в древней Руси и их происхождение. – БВ, 1905, № 1, 1–26. >л

Л–10. О предносной архиерейской лампаде. – БВ, 1905, № 7–8, 560–569.

Л–11. О причинах и времени замены гласного чтения литургийных молитв тайным. – БВ, 1905, № 9, 68–75.^

Л–12. Соборные чиновники и особенности службы по ним (Докт. соч.). Первая половина исследования. – ЧОИДР. 1907, кн. III и IV. Отд.: М., 1907, V+262.

Отзывы: СИ. Смирнова и Н.А. Заозерского – Ж., 1907, 73–96.

Реп.: 1) Н.В. Покровский – Ц. Вед. Приб., 1908, 4, 193–197.

2) Н. Пальмов – ББЛ, 1908, вып. 12 (дек.), 375–382.

3) Ц. Вед., 1910, 31, 314 (извлеч. из представл. на премию).

Л–13. Чиновники Московского Успенского собора и выходы патриарха Никона, с предислов, и указат. – ЧОИДР, 1907, кн. IV и 1908, кн. II. Отд.: М., 1908, LIII+312. Рец.: Н.Заозерский, Ж., 1909, с. 17–19.

Л–14. Литургия в первые века христианства (из лекций) – БВ, 1913, 7–8, 621–643; 10, 332–356, 12, 779–802. J1–15. Историческое объяснение обрядов литургии (из лекций). – БВ, 1915, 7–8, 563–601.

Л–16. Из чтений по церковной археологии и литургике, ч. И. Литургика, 286 с. – СП, 1918 (издал И.А. Голубцов).

В 1911 г. вышел также «Сборник статей по литургике и церковной археологии» (СП, 144 стр.), включающий статьи: Л–7, –9, –10, –И, А–13, –15, –17, –18; И–16, (изданный также И.А. Голубцовым).

Остались ненапечатанными:

– К истории праздничного убранства города Владимира во второй половине XII века, (реферат, приготовленный к докладу на Владимирском областном археологическом съезде 1906 г., но не доложенный за преждевременным закрытием съезда).

– дополнительные замечания к статье «Из истории изображения креста»50.

– Письмо моек, м–ту по поводу реставрации Троицкого собора Лавры51.

Остался недописанным:

– К истории древнерусского иконостаса – реферат, предположенный к прочтению на Новгородском археологическом съезде в 1911 г.

В центре исторической группы работ проф. Голубцова стоит его магистерская работа «Прения о вере...» (И–6), с которой тематически связан еще ряд публикаций (№№ И–2, И–3, И–7, И–8) из той же эпохи, и работа (И–4) «О судьбе Учительного Евангелия Транквиллиона», которое было предано в Москве сожжению52.

Четыре небольших статьи посвящены памяти им особенно чтившегося преп. Сергия (И–1,–9, –14) и еще одна – из истории Лавры – о живописной при ней школе (И–15).

Работой над церковно–археологическими памятниками и их датировкой вызваны статьи исторического характера: «О путешествиях во Святую Землю, Рим И Царьград» (И–11), об «Истории празднования Нового года"(И–13).

Интересом к церковной истории «семинарского» города Костромы продиктована неоконченная статья о Феодоровской иконе Божией Матери –(И–16).

И, возможно, знакомству с французской периодикой по линии преподавания того языка обязана своим появлением юбилейная статья о папе Льве XIII (И–10).

Церковно–археологические статьи проф. Голубцова составляют самую многочисленную группу работ, над которыми он систематически и целенаправленно грудился, составляя из них стройное и целое здание науки церковной археологии, которое он, однако, не успел завершить. Лишь через 7 лет после его смерти его сыном Иваном Александровичем, историком по профессии, было опубликована итоговая работа «Из чтений по церковной Археологии и Литургике», в 1–й части которой («Археологии») было помещено большинство статей А.П. Голубцова, им опубликованных.

Не вошли в указанную книгу статьи из списка «А» под №№ 13, 15, 17, 18, относящиеся к теме по археологии храма и его утвари, не освещенной в книге. Также две статьи (№№ 5, 23), связанные с академическим Церковно–археологическим музеем и его экспонатами, где заведывал А.П. Голубцов, и рецензия (А–24) на книгу проф. Н.В. Покровского.

Автором настоящего очерка составлены довольно подробные обзоры двух указанных групп работ проф. Голубцова.

3–ю группу в 16 названий составляют исследования А.П. Голубцова по литургике, к которой относятся его докторская работа «Соборные чиновники и особенности службы по ним» 1907 г., 1–ая половина исследования (Л–12) (2–я половина не была написана). К ней приложены изданные им чиновники ряда крупных соборов (Л–5, –6, –8, –13), а по тематике примыкают еще три статьи (Л–7, –9, –10). Hо эти работы посвящены особенностям архиерейского служения. Кратко они иннотированы в нашей статье [11].

Остальные работы этой группы освещают генезис и смысл тех или иных моментов в богослужении или обрядах (Л–1, –2, –3, –9, –11, –14, –15). Они частично пошли во 2–ую часть посмертного издания 1918 г. «Из чтений по Ц. Археологии и Литургике», которая включает и много другого материала и состоит из следующих разделов:

Введение

История литургии:

Гл. I. – Установление и состав литургии первых веков

Гл. II. – Развитие и обособление литургий во II–IV веках, практика поминовении живых и умерших.

Особенности египетских и сирийских литургий.

Гл. III. – Литургии Малой Азии; деятельность Василия Вел., Иоанна Златоуста, патр. Филофея.

Замечания по истории литургии и служебников в России.

Толкование литургии.

Глава I. – История толкования на Востоке и Руси.

Гл. II. – Объяснение обрядов литургии –

Из истории песнопений, поучений и обрядов.

Гл. I. – Песнопения древнехристианской Церкви.

Гл. II. – Основные формы песнопений и их творцы.

Гл. III. – О церковном пении и музыке, об осьмогласии, о пении в Зап. Церкви.

Гл. IV. – История поучений, в т.ч. на Западе и у протестантов.

Гл. V. – Драматический элемент в христианском богослужении. И, наконец, к этой группе относится и небольшая, уже упоминавшаяся статья (Л–4).

Обзору основных литургических работ А.П. Голубцова была посвящена курсовая работа игумена Серафима Кожокаря «Жизнь и литургические труды профессора Александра Петровича Голубцова», МДА, 1971/72 гг. 165 стр.53

Таблица соотношений нумераций трудов здесь и в библиографическ. указателе54

Церковно–исторические

И–1(1) И–2(4) И–3 (5) И–4 (7) И–5 (52р) И–6 (8) И–7 (9) И–8 (11) И–-9 (12) И–10 (14) И–11 (15) И–12 (22р) И–13 (25) И–14 (27) И–15 (31) И–16(45)

Церковно–археологические

А–1 (3) А–2 (6) А–3 (14а) А–4 (14б) А–4а (14в) А–5 (18) А–6 (19) А–7 (20) А–8 (21) А–9 (23) А–10 (23а) А–11 (24) А–12 (30) А–13 (33) А–14(ЗЗа) А–15 (37) A–16Q9) А–17 (42) А–18 (43) А–19 (46) А–-20 (47) V А-21 (50) А–22 (51) (ч. I) А–23 (32) А–24(10р) –]\

Литургические

Л–К2) «, Л–2(13) Л–3(16) Л–4 (17) Л–5 (26) Л–6 (28) Л–7 (29) Л–8 (34) Л–9 (35) Л–10 (36) Л–11 (38) Л–12 (40) Л–13 (41) Л–14(48) Л–15 (49) Л–16 (51) (ч. И)

(Мария Александровна Голубцова)

«Папа для меня не имеет возраста. Я запомнила ярче всего его последние годы, когда ему было за 40. Он был высокого роста, хотя не казался высоким, так как не был худ; ходил большей частью опустив голову и несколько на бок и всегда о чем–то думал. Густая грива темных мягких волос до половины закрывала высокий лоб и мешала ему; после бани, старательно их причесавши, он повязывался белым сложенным платком и становился тогда ужасно похожим на пожилую деревенскую бабу. Из–под нависших бровей смотрели живые голубые глаза; когда он смеялся, они смеялись и искрились, но когда сердился – страшными они становились.

Губ его я никогда не видала, а также подбородка; они едва угадывались в его густой, окладистой бороде. Все мы, а особенно мама, так привыкли к его волосатому виду, что терпеть не могли, когда он сильно постригался, а он любил иногда подразнить маму. Нос у папы был крупный, мясистый, но не бросался в глаза, потому что все черты лица были крупные, как и вся вообще его представительная фигура. Мама вспоминала, что в юности, худой, со своей непослушной шевелюрой, он был весь какой–то особенный; это подтверждают его студенческие карточки.

Папа одевался до крайности скромно; он принципиально не хотел тратить на себя и донашивал свои вещи до последнего.

Летом неизменно носил старый чесучевый пиджак, а другой, новый, был для выходов. Под него полагалась чесучевая рубашка фантазия, непременно с отложным воротничком, подвязанная вместо галстука шнурком витым с помпонами на концах. Крахмальных воротничков, особенно стоячих, и манжет терпеть не мог и надевал их только в официальных случаях – на лекции, вцерковь, в гости. Папина чесуча стиралась и гладилась всегда отдельно; и это лежало на моей обязанности. Бывало, папа, как–то особенно мягко и даже виновато улыбаясь, скажет: Маруська, выстирай и почини мне! «Папа, да ведь тут уж и чинить–то нечего, видишь, какая труха. Правда, на локтях и на полах спереди одни дыры». «Ну, ничего, последний раз, уж как–нибудь затяни». Новую чесучу было гладить очень трудно, особенно если не уследишь, и она пересохнет; спрыскивать ее нельзя, а то выйдут пятна темные, и папа рассердится. С лица гладить нельзя – ласы получатся, и с изнанки – никак не прогладишь. Вот, бывало, летом жарко-жарко, и пыхтишь с ней, потом придешь в прохладный кабинет, где сидит папа, повесишь вещь и получишь в награду его ласковый благодарный взгляд. Да, кажется, это была единственная услуга, которую ему я оказывала...

Зимой папа часто дома ходил в теплом своем халате. Сперва он был серый, строченный черным сутажем, с шелковым лиловым поясом, кисти его тяжелые и нарядные доставляли всем ребятам годовым и моложе немало удовольствия. Потом тот халат перевернули на изнанку и он стал пестрый в зеленую с красным клетку, и папа уже стал стесняться выходить в нем к посторонним. Раньше он иногда принимал даже в халате студентов, заходивших по делу ненадолго. Папины брюки ;для меня кажутся все одинаковыми, он носил большей частью черные в мелкую полоску английского образца, и носил их, как и все, очень подолгу, так, например, лет 10 они назывались новыми, а потом переходили в разряд старых, перевертывались, чинились, пока не поступали в распоряжение какого-нибудь мужичка или ходивших к нам нищих. Татар или старьевщиков у нас никогда не водилось. Все ношенное или почему–либо непригодное, иногда совершенно новое, но не нужное, с папиной точки зрения, немедленно отсылалось «на родину» – в Ильинское или на Черную Заводь, на Поргу, где жили сироты, оставшиеся после полных папиных братьев: дяди Толи, дяди Коли и дяди Алеши. В торжественные случаи папа надевал фрак. Вероятно, за всю свою жизнь он носил только один, а в другом лег в могилу. Во фраке всегда ходил на лекции, : полагалось тогда в Академии. Бывало, в среду и в четверг, часов в одиннадцать чинал одеваться, брал свои книжки, надевал пальто и, хмурясь, выходил через парадное – он единственно и ходил через него, а мы – все ребята – через кухню шли, и мама тоже. На улице зимой папа не разговаривал, боясь, чтобы не захворали его больные бронхи, или говорил осторожно, подняв воротник. Ходил он емном ватном пальто, непременно с барашковым воротником и в высокой барашковой же шапке. Всегда очень аккуратный; однако и шапку донашивал до дыр, желая на себя тратиться. Очень редко, и то, когда был моложе, и в сильные морозы, надевал свой енот, как это было тогда в моде, и тогда казался большим и важным барином.

Летом было у него пальтецо, большей частью коротенькое и жило всегда не меньше 10 годов. Шляпы носил соломенные, одного и того же фасона и хорошей соломки.

Да, Александр Петрович одевался скромно и держался скромно. И нам заведал: не лезь вперед, дожидайся, когда тебя отметят. В церкви ли, в гостях, всегда старался он встать и сесть где–нибудь в уголку, говорить тихо. Даже на лекциях своих держался так, как будто он и не профессор вовсе. Генеральского тона я нигде не наблюдала; наоборот, мне даже иногда становилось обидно за него, зачем он так скромно и тихо вел себя. Наши швейцары в Историческом Музее, где читал ; лекции для Училища Живописи, Ваяния и Зодчества, и те куда были важнее, чем профессор Голубцов.

День папы

Папа вставал зимой и летом рано, часов в 6–7, это была сперва деревенская привычка, а потом уже необходимость. Без чаю, тотчас он садился за работу в кабинете, бывало, зимой еще темно, а он уже тихонько крадется мимо, чтобы не разбудить нас. Иной раз ищет какой–нибудь нашей тетради с письменной домашней работой, которую надо подавать в этот день. Найдет, прочитает, легонько подчистит на нескладных местах и почти всегда сделает выговор, что плохо написано. Во избежание этого я частенько с вечера прятала свои сочинения; он придет, поищет, не найдет и, видя, что я проснулась, спросит: «А где сочинение? Дай–ка мне почитать». «Папа, да ведь все равно подавать надо». «Я только посмотрю знаки...» встанешь, а папа торопится читать, волнуется, задерживает меня и торопливо говорит: «Вот здесь надо две точки, зачем тире? А здесь в скобках что? Не нужно – так надо зачеркнуть: так не пишут» – «У нас пишут. Ну давай, полчаса девятого». – Сейчас, ты пей чай». Наконец, одеваешься, бежишь за тетрадкой; а папа все еще что–то скоблит своим маленьким вовсе сточенным коричневым ножичком. Пока выйдешь, смотришь, папа уже гуляет по нашей аллее, березовой, от мостика к дону, остановит, строго осмотрит нас, все ли в порядке – калоши, чулки и шубки – и, сохрани Бог, если нет – вернет домой. Свободно вздохнешь, когда оставишь далеко позади и папу, и дом.

Да, я и забыла сказать, что обычно папа готовил нам и утренний чай; всем полагалась утром или чашка молока с белым хлебом или яйцо, а потом чай. Папа редко пил с нами, а больше потом, проводивши нас в гимназию; этого момента, когда он засядет за книги, нее мы нетерпеливо ждали, вначале, бывало, еще выйдет по каким–нибудь хозяйстненным делам, ну а потом уж плотно – можно не бояться, шалить и заводить шумные игры. Разве уж только что случится: кто–нибудь упадет, ушибется, или очень раскапризничает маленький грудной, какой–нибудь Лелька или Павлик, что папа быстрыми шагами, испуганный выскочит из кабинета: «Что, что такое?». Так он сидит до завтрака. В 12 часов полагалось у нас чаепитие, хоть маме оно и не нравилось, и сколько раз хотели его отменить, ничего не выходило. Всегда папа виновато говорил: «Олечка, а не поставить ли нам самоварчик, я что–то озяб». Да как было не озябнуть, сидя неподвижно 2–3 часа в холодном и сыром кабинете. С полу дуло, от окон – того больше. Потом, когда я подросши, занималась в кабинете летом, я хорошо поняла, отчего папа никак не мог обойтись зимой без чаю в 12 часов. Умственная работа истощает быстро и мозг требует отдыха и возбуждения. Вот почему папа, придя в столовую, где всегда из кухни тянуло теплом, пахло мягким хлебом, и весело кипел самовар – вот почему папа довольно улыбался и потирал руки, садился на свое обычное место, слева от самовара. За завтраком бывали всегда только младшие дети, старшие учились. Подавалась всегда жареная картошка, иногда просто огурцы с хлебом или сливочное масло. Папе наливали стакан крепкого чаю с лимоном, он брал себе на колени последнего малыша, шутил с остальными и так сидел за 2–3 стаканами, пока не остывал совершенно самовар. Все, бывало, уйдут по своим делам, а папа сидит, греясь и отдыхая от своей работы. После завтрака опять затворится он до обеда. Что он делал? Писал в это время, т.е. до 1908 года, свою докторскую: «Соборные чиновники и особенности службы по ним». Материал приходилось выбирать из старых текстов и освещать его исторически. На столе у папы всегда лежали тома полного собрания русских летописей, с обычными его заметками красным или синим карандашом. Рядом можно было видеть тексты греческие и латинские и груды на новых иностранных языках. А среди них отдельные листочки мелкомелко и черным-черно исписанные папиным почерком, тоже не размашистым, 4– 5 страниц. Но вот около 3–х часов начинают появляться учащиеся. Сперва прибегают из гимназии женской девочки, потом мальчики. В столовой собирают обед, папа встречает детей и по глазам, а то даже по походке на дворе знает, у кого не ладно. Идет понурый, боязливо смотрит и не шалит – дела не важны. Если бежит весело и уверенно раздевается – значит, принес пятерку. «Ну что, спрашивал тебя? По какому предмету? Что? А поднимали? Кого же Тихон Павлович спрашивал? Наташу Цветкову? Так. Ну, а классную по математике выдали? – 4-. А почему не 5; ну–ка, покажи». И это у каждого так выспросит. Потом позовут обедать, за папой посылался обычно кто–нибудь из младших. «Папа, иди обедать». «Хорошо», – скажет он, не поднимая головы. Пройдет минут 10, мы съели первое, – папы нет. Опять пойдут. «Папа, идите обедать!». Придет и осердится: «Что не ждете?» – «Да ведь дважды за тобой посылали!» – «А я и не видал».

За обедом почти всегда разговор о том, что нового в гимназии. Что учителя делили в классе, что спрашивали, какие темы письменные. Если папа был в духе, все сидели вольно и весело. Если же не в духе, за столом было скучно, тихо, иногда пугающе тихо. Младшие часто не любили кислой капусты и придвигали ее к стенкам глубоких тарелок. «Вы что там чиричите! Все есть!» Капризничать или вовсе не есть у нас не полагалось. «Что!» – только скажет папа, да посмотрит – и все обойдется. После обеда папа дожился на часок другой спать и если был малыш 2–х лет, то зазывал и его всякими гостинцами и хитростями. Дети терпеть не могли того отдыха и как, бывало, скажешь после обеда: «Папа зовет», так – в плач. Если уж очень разревется, папа положит на кровать, пришлепнет сверху рукой и скажет сердито: «Ну, спать, молчать!» – тот поплачет тихонько и уснет. Старших ребят во всякую погоду отправлял гулять, строить гору или просто пройтись пред чаем. В тот же промежуток от 4 до 6 ходили к нам заниматься студенты, готовившие кого нибудь к гимназии (Ник Ив. – Ваню и меня, Ник. Ник. [Раввинов?] – Серегу, Наташу, Нарбеков – Петю; с остальными занимались мы сами, и если брали кого, то ненадолго). В таком случае часто чай пили в зале, вместе со студентами, и тут уж велись разговоры ученые.

Обычно же, даже если были гости, для детей ставился другой самовар, они пили всегда в столовой. Часов в 6 все садились по своим местам. Папа последний уходил из–за чая; он любил вечером поговорить за самоваром. Бывало, трешь чашки и обсуждаешь с ним разные дела. И мама иной раз тут сидит, а то – в детской комнате. Зимой везде зажгут лампы и сядут заниматься, каждый на строго определенном месте: Ваня в зале за круглым столом, за другим – Сережа и Петя. В занятной – я и Наташа, в детской – мама с младшими. Папа в кабинете. Там тихо в передних комнатах. Шумно только в столовой и в детской. Мама шьет или учит кого–нибудь, вроде Нюрки, читать по кубикам. Наташа с Петкой то и дело приходят туда же с разными недоразумениями, а через часик, другой – отвечать уроки. Мама сквозь сон плохо их слышит, он устала, бедная, за день, и их монотонное чтение вовсе ее усыпляет. Папа сидит в кабинете, и к нему без особой нужды никто не суется – страшно. Начнет спрашивать и то и се, не отделаешься. Разве уж понадобится бумага или перышки, тогда пойдешь. Он полезет в левый верхний ящик, вытащит несколько листов и спросит: – «А тебе на что? Сдвинет на лоб, свой зеленый колпачок, который носил всегда, предохраняя свои глаза от света, посмотрит и снова уйдет с головой в свои книги. Только маленькие 3–4-летние ребята не боялись ходить в кабинет; у папы в конторке или в шкафу всегда бывало что–нибудь сладкое, оно–то и притягивало к себе. Подойдет, бывало, такой малыш к двери, просунет голову и посмотрит, в каком папа настроении. Если улыбнется, влезет весь и прямо к шкафу; если сердит, дверь снова затворяется. Некоторые были храбрее и не обращали особого внимания на папино настроение, и если что было вкусное, ходили очень усердно и мешали заниматься. В таком случае устраивали всякие заграждения: в зале на столе ставили сову (такая у нас была лампа) или вешали на папину дверь на ручку обезьянку или просто мочалку, но это не всегда помогало, и папе приходилось отбояриваться печением или пастилой. Часов в 10 подавали ужин. Младшие уже иногда засыпали, их будили. Старшие, не кончивши какого–нибудь изложения, были угрюмы и усталы. Мама тоже клевала. «После ужина, Маруська, мы с тобой пойдем гулять». «Хорошо!» Поужинали. «Папа, пойдем. – Да, знаешь, тяжело, как–то после каши». «Ну, пойдем, папа, ты обещал». Папа нехотя надевает шубу, и мы отправляемся вдоль заснувших улиц. Ходили всегда по Вифанке, по направлению к Черниговской... Темно. Огоньки в низеньких домиках едва мелькают. Вдали лают, перекликаясь, собаки, да стучат сторожа. Мы идем молча: папе нельзя говорить на морозе, а я так что–нибудь скажу и тоже молчу. Хорошо так, тихо, морозно, безлюдно. Ворочаемся домой. Все почти полегли. Папа ложится, берет газету и скоро засыпает...»

(Написано 4 июля 1921 г., село Атово в десятилетнюю годовщину смерти отца).

(Иван Александрович Голубцов)

(Письмо братьям от 4 июля 1920 г., Москва)

«Дорогие ребята! Поздравляю вас всех с нашим великим родным праздником и с именинниками, а Нюру и Сережу со днем Ангела. Как хотелось бы мне, чтобы праздник у вас был настоящий – с обедней в Троицком соборе и со звоном в «Царя».

... Помните ли, как, прийдя ото всенощной, все были уже в предпраздничном настроении, за ужином папа делился впечатлениями от службы, говорил, что хорошо спели, или что вышло неудачное, после ужина как собирались в залу и рассаживались чинно на запретных в прочее время диване и креслах, мама садилась за рояль, папа понукал нас петь под музыку, а большей частью, не добившись от нас толку, сам начинал в полголоса или какую–нибудь песнь канона или богородичен, вроде и сегодняшнего «Приидите празднолюбцы»... А на утро снова чистка и новый смотр и новая служба... Помните, как приходили мы от обедни большей частью врозь, – мы поскорее, папа попозже, а мама всегда дома встречала нас» побывав сама «у Красюка»56 или у ранней, встречала с накрытым уже столом, с поданным самоваром и пирогом. А когда ходила она в собор и заходила потом куда–нибудь в лавку, помните, как усталая поднималась она по кухонной лесенке и кто–нибудь из маленьких, а последнее время – Сима, всегда бежал к ней навстречу и, не дав взойти на последнюю ступеньку, висел у нее на шее. Помните, как потом приходил с парадного папа, и мы все в большие праздники шли его поздравлять, а затем, уже и кончив чай пить и пирога наевшись, все–таки садились за стол снова и слушали, что начинал рассказывать папа... А он, глядя на нас, обычно говорил маме: «Ну, уж дай им еще пирожка» или «Ну уж, налей им еще с вареньицем»... А там в зале начинался разговор о какой–нибудь прогулке после обеда... Разве эти праздничные чаи не были нашими домашними вечерями любви? Так много ее было тогда за столом, и так непосредственно выражалась она, и так проникала все мгновения праздника... А этот самый праздник разве не налагал каждый раз своего особого отпечатка на все наше настроение? Помните этот Петров день со службой в Успенском соборе? Разве не вставали в этот день как–то особенно пред сознанием эти мощные фигуры первоверховных апостолов; такими же большими представлялись они, как их изображения на стенах и сводах Успенского собора. А помните, как искренно начинал в такие дни говорить папа о их апостольском величии, о торжественности праздника этого в Риме, и помните, как хотелось, чтобы сбылись папины мечты о путешествии в Рим, разве не чувствовалась его любовь к нам в эти минуты с особой силой?! Вся ученая его профессия ушла его в Вечный Город с его катакомбами, в которых, казалось, папа жил сам, шал их наиболее тихие и наиболее жуткие уголки... И мы держали его на Красюконке, мы заставляли его любить эту Красюковку... больше катакомб. – Разве не другое настроение, не другие разговоры и мечты царили у нас в день Сергиев или день Ильин? Тут праздновали две родины – 1–я и 2–я, и снова воображению рисовались или медведь преп. Сергия, его келья в темном лесу, или огненные кони пророка Илии, засухи и грозы, далекое Ильинское на Шаче с дедушкиной могилой И снова папа дополнял наши настроения рассказом о житии преп. Сергия или о прошлом Лавры или о храмах ее и ризнице или своими воспоминаниями об отце–покойнике и бабушке, об их буднях и праздниках, их трудах и бедности, и мотом запевал вдруг тропарь Илии славному... И ярко казалось, что эта невиданным где–то одиноко на холме среди лесов приютившаяся церковь Ильинского погоста умеет праздновать свой праздник не хуже нашей всероссийской богатой Лавры А разве не наполнялись дни другим своим содержанием в дни Преображения, Успенья, Покрова и т.д...»

(прот. А.П. Введенского)

Я окончил Академию в 1908 г. Следовательно, в июне сего года я простился с любимым всеми студентами профессором Александром Петровичем Голубцовым. С того времени прошло 58 лет. За это время, скажу словами А.С. Пушкина: Немного лиц мне память сохранила. Немного слов доходит до меня, А прочее погибло безвозвратно. Но наша память подобна догорающей лампе. Вот–вот она погаснет. И действительно – погасла, а через минуту она ярким пламенем вспыхивает, освещает тьму комнаты и вы все видите, как на ладони.

Вот эти вспышки света, появляющиеся в нашем сознании при нажиме памяти, я и хочу предложить вниманию Вашего Высокопреосвященства57.

Я окончил Черниговскую Духовную Семинарию первым учеником и как таковой был послан на казенный счет в Московскую Духовную Академию.

Получив прогонные (10 руб.), я 16 августа со страхом и трепетом выехал в Москву. Приехав на Киевский вокзал, а взял извозчика и переехал на Ярославский вокзал. Там уже стоял поезд на Сергиево. Но публики было столько, что нечего было и думать о получении 1–го, места. Но попался носильщик, которого я и до сих пор с благодарностью вспоминаю. Он схватил мои вещи и, протолкав публику, вошел в вагон и я за ним. Мне попалось место возле окна. Напротив меня сидел солидный человек, внушающий к себе доверие по одному своему виду. Я снял с себя плащ и остался в семинарской тужурке с погонами на плечах, на которых было вышито серебром три больших буквы ЧДС.

– Это что за форма? – спросил приятным баритоном мой сосед.

Я ответил, и между нами завязался приятный разговор, который помню и до сего дне [так в письме].

– Едете в Академию поступать? -Да.

– Думаю, что едете во всеоружии?

– Готовился добросовестно, но что толку от моей подготовки.

– Ничего не понимаю.

– Видите в чем дело. В детстве я долго болел. И меня пичкали бромом, который совсем отнял у меня память. Поэтому я урок [твержу],58 но через день забываю его. Так что я едва–едва донесу свои знания до экзамена.

– Ничего, ничего. Господь поможет Вам. Не теряйте только надежды на Него. Теперь по случаю знакомства нашего закусим. Я угощу Вас своими любимыми копчушками. Эта рыбка мягкая, нежная и притом очень вкусная.

Я стал было по своей застенчивости отказываться, хотя страшно хотел есть. Но мой знакомый похлопал меня по плечу и сказал:

– Довольно! Довольно!

Я, помню, оторвал хвостик от положенной на бумагу рыбки, а мой знакомый рассмеялся, положил еще другую и сказал:

– Вот ваша порция. Все поешьте и не отказывайтесь, а то заставлю еще больше есть. Сказано народом: «Гость подневольный человек»!

Закусили, а тем временем поезд подходил к Сергиево.

– Ну, давайте познакомимся. Я – профессор Академии – Александр Петрович Голубцов. А Вас как величают, молодой человек?

– Александр Петрович Введенский.

– Так вы, значит, тезка мой! Очень приятно. Отныне я Ваш помощник и покровитель. Чувствую, что Сам Господь вручил Вас моему попечению. Вашу руку

Мы подали и пожали друг другу руки. Я был на верху счастья, надежд и очарования.

В Сергиево профессор взял извозчика, усадил меня и сам сел рядом со мною.

Поехали. Но едва доехали до первого домика, стоявшего на косогоре, как извозчик остановился. Громадная толпа народа перерезала нам путь. Извозчик начал кричать.

– Дорогу, а то всех вас подавлю. Разойдись!

Толпа шарахнулась в сторону и нашему взору предстала необыкновенная картина. А именно. Возле дома стоял совершенно раздетый, но в кальсонах и рубахе человек и кричал:

– Пустите, я хочу приложиться к мощам Преподобного Сергия. А жена его держала за руки и молила:

– Сережа, вернись, оденься, и я вместе с тобой пойду до Преподобного.

– Ах, Боже мой, – вполголоса пробурчал мой тезка. – Да ведь это профессор Академии и домовладелец сего дома лишнюю рюмку хватил и потому куролесит.

Александр Петрович слез с дрожек, подошел к раздетому товарищу и говорил громко, так что и я был свидетелем сего инцидента.

– Сережа, друг мой! В таком виде идти к Преподобному грешно. Ты этак оскорбишь память Преподобного и опозоришь себя. Вернись! Оденься, и мы вдвоем пойдем. Но только сперва протрезвись.

Виновник скандала повиновался и вернулся домой. А Александр Петрович сел па дрожки, довез меня до Академии, поручил швейцару отвести меня до инспектора, а сам вернулся на место происшествия.

«Какой добрый, примерный друг и сослужитель!» – подумал я.

Инспектор повелел швейцару отвести меня в комнату №1, которая была внизу сии квартиры. И там я познакомился со своими новыми товарищами, приехавшими держать экзамены из Полтавы, Курска, Витебска и Пензы.

Отдохнувши, я принялся повторять предметы, по которым предстоял экзамен. Экзамены начинались 21 августа. В моем распоряжении еще было 2 дня.

Первым экзаменом был письменный. Накануне его Александр Петрович вычнал меня и предложил пройтись по прекрасному саду, расположенному перед Академией. Как только мы вошли во внутрь сада, профессор предложил посидеть и отдохнуть.

Я любовался зданием Академии. Профессор неожиданно задает вопрос:

– А помните, какой писатель назвал русский народ Богоносцем? и почему?

Я ответил: – Ф.М. Достоевский, который знал идеалы русского народа, его пастырей и учителей, воспитавших его на Евангелии и Библии.

– Прекрасно. Вы еще на досуге продумайте эту тему.

Я два дня думал по этому вопросу, а через два дня Инспектор Академии давал ним экзаменационную тему по русскому письменному: «Воспитательное значение библии». Я написал благодаря А.П. – на 5.

Сердечное спасибо тебе, мой добрый учитель! За эту помощь я ежедневно утром и вечером молюсь Творцу Вселенной о упокоении твоей доброй души.

Поступив в Академию, я первым долгом счел познакомиться с ее библиотекой. Мне передавали прямо таки басни о всезнающем библиотекаре Попове. Говорили о нем, что он знает так хорошо библиотеку, что назови ему любую книгу, и он скажет – в каком шкафу, на какой полке стоит она.

Нахожу кабинет библиотекаря, вижу – сидит Ал–др Петрович и возле него куча книг. То библиотекарь подобрал Нашему папе нужные ему книги. И я заметил, что Ваш папа никогда не обременил служителей доставлять ему на дом книги. Иногда сам приносил домой и журналы и книги. С библиотекарем он дружил всегда благодарил сии его услуги.

В первое воскресение после начала занятий я пошел в Академическую церковь. И там сразу заметил Ал–дра Петровича. Стоял он и молился. Крестное знамение полагал истово, благоговейно и кланялся в пояс. Сначала я думал, что он старообрядец, но оказалось – настоящий православный христианин.

Приятно было видеть чистоту православия в его лице.

Замечу кстати, что его примеру следовали и студенты всех курсов Академии, а также посещавшие храм из Сергиева Посада.

Как–то раз мой товарищ Щетинин, живший в одной комнате со мной, пришел поздно вечером и говорит:

– Товарищи! Я только что из гостей, был у проф. Голубцова».

– Как же ты попал к нему? – все чуть не разом спросили его.

– А сам профессор позвал меня к себе и попросил меня переписать красивым, четким почерком для печати его рукописи. Сначала я с трудом разбирал его рукописания, а после привык и без труда разбирал его археогогические сочинения. Платит он с листа. И платит очень для меня сходно. Зато супруга его, Ольга Сергеевна, потчует дивными пирогами. Я согласен отказаться от гонорара, но от пирогов – никогда. Такие они вкусные. Куда нашим кондитерам.

Профессор в присутствии Щетинина рассказывал все академические новости. И мы, студенты, завидя Щетинина, спрашивали его, а ну–ка расскажи, что там в сферах слышал. А Щетинин, бывало, отвечал: «Новости не так вкусны, как подовые пироги». И тут в сотый раз описывал их. А раз принес и с собой для пробы. И я пробовал и находил, что таковых действительно не едал на своем веку.

Начались беспорядки. Они порождены были группой наших братушек – Болгар, Сербов, Черногорцев, Румын, Греков, которых в Академии было достаточно, которые не учились, а только играли в карты, пьянствовали, развратничали. Они и подняли шумиху, звали к забастовке. Русские студенты, прежде чем дать свое согласие, порешили узнать мнение проф. Св. Писания Нового Завета Муретова, задав ему такой вопрос: не противоречит ли Св. Писанию забастовка?

Профессор явился на сходку и в присутствии Ректора Еп. Евдокима и др. профессоров дал такой ответ: если вы добиваетесь хорошего, то можно, а если плохого, то нельзя.

Но тут поднялся Александр Петрович и сказал:

– Дорогие студенты! Я очень рад, что вы хотите согласовать свое поведение со словом Божиим. Позвольте в таком случае напомнить слова Ап. Павла: «Всяка душа властем предержащим да повинуется. Несть бо власти, аще не от Бога. Тем же, противляяйся власти – Божьему поведению противляется». Так и вы, дорогие студенты, поступайте, и Бог благословит ваше доброе намерение.

Забастовка была сорвана. Ректор Академии, благословляя Александра Петровича, сердечно благодарил его за спасение.

Но после братушки привели патентованных агитаторов, и они повернули дело по–другому.

Церковная археология читалась в Академии на 3 курсе. Но я, не дожидаясь пошел к Александру Петровичу еще на 1–м курсе.

Читал он в 4–й аудитории. Я пришел, уселся на последней парте и стал ожидать.

После звонка он через одну минуту тихонько открыл дверь, вошел в аудиторию и остановился. Высокий, представительный, с небольшой бородкой, он выслушал молитву и, поклонившись направо и налево, взошел на кафедру и стал говорить о стилях древних и новых храмов. Подробно остановился на византийском стиле и стал художественно описывать константинопольский храм Св. Софии.

Во время описания я заметил, что румянец появился на его щеках, глаза горели и он был один восторг, одно очарование.

Вот все крохи, которые сохранила мне память о Вашем папе. Общее мнение

Самый тихий,

Самый кроткий,

Самый благородный,

глубоко верующий –

самый трудолюбивый

и к студентам относился

как брат, более – как родной отец.

Мир праху его!

А.П.Голубцов с выпускниками МДА 1906 г. в июне 1905 г.: Н.А. Титовым(Курская ДС.) s А. 11. Крутиковым (Костромская ДС) и А.А. Успенским(Костромская ДС).

В семейном альбоме Голубцовых–Смирновых сохранилось несколько фотографий выпускников Академии с их дарственными надписями А.П. Голубцову в тч. от Ал–ара Гр. Халанского (МДА1891), проходившего по делу Самарина–Кузнецова, и И Ф. Полянского (МДА 1892), будущего московского святителя и священномученика митрополита Петра Крутицкого59. На следующей странице даются их фотокопии.

11/24.07.1867 – 20.05.1920

Наше описание жизни А.П. Голубцова будет неполным, если мы не посвятим несколько страниц незаурядной личности Ольги Сергеевны Смирновой, ставшей подругой жизни Александра Петровича и матерью его детей. Ольга Сергеевна Голубцова (1867 – 1920) была дочерью ректора Московской Духовной Академии протоиерея Сергия Смирнова, у которого было 8 детей.60 Ольга Сергеевна получила хорошее воспитание и образование в одном из частных московских пансионов, о чем будет сказано далее.

В традиционно церковной семье Голубцовых было 12 детей, из них двое умерло младенцами. Четверо затем посвятили себя служению Церкви – протоиереи Николай и Серафим, Наталия (монахиня Сергия) и Павел (архиепископ Сергий). Потеряв в 1911 году мужа и кормильца семьи, Ольга Сергеевна очень тяжело переживала свое раннее вдовство. Опору она нашла в духовнике Смоленской Зосимовой пустыни схииеромонахе Алексии (Соловьев; ск. 2 октября 1928), который был родственником Смирновых61. По словам отца Алексия, О.С. Голубцова «была самой преданной его дочерью, отличавшейся смирением и кротостью». Все силы она отдавала воспитанию своих детей, посильней заботе об осиротевших племянниках со стороны мужа, а в Тамбовской губернии62 еще и уходу за больными крестьянскими детьми.

Образ Ольги Сергеевны ярко встает перед нами, когда знакомимся с «Воспоминаниями о маме» ее сына Павлика, написанными вскоре после ее смерти, и с трудом архиеп. Сергия Голубцова (того же «Павлика»), составленным на основе дневников и писем его матери63. Вместе с тем перед нами вырисовывается эпоха 60–70-х годов, отмеченная высокими нравственно-социальными устремлениями молодежи. Приведем некоторые выдержки.

Как сейчас передо мною стоит образ моей мамы. Она была среднего роста, худая, с лицом загорелым от солнца и покрытым морщинами. Несмотря на свои 53 года, она была совершенно седая. Преждевременная старость была вследствие того, что ей пришлось перенести на своем веку много забот и волнений.

Моя мама была очень религиозная. Она никогда не пропускала праздника, чтобы не сходить в церковь, а придя оттуда, читала божественные книги.

Кроме того, она была очень смиренная и добрая. Кто бы на нее ни сердился, она всегда молчала и кто бы к ней не приходил с какой–нибудь просьбой, всегда уходил удовлетворенный. Мама была очень вежливая и за всякое сделанное ей одолжение благодарила.

Всем этим она служила нам, детям, хорошим примером для жизни.

Она очень не любила, когда кто–нибудь из них ссорился, и всегда спешила примирить ссорившихся. Если мы не хотели мириться, мама очень огорчалась и заставляла это делать насильно, говоря, что, если мы сейчас не будем жить в мире и согласии, то что же будет потом, когда мы будем большими.

Каждый праздник она водила нас в церковь и заставляла там стоять, не зевая по сторонам, а молиться Богу. Если же кто–нибудь из нас заболевал, она ходила за ним со всем усердием любящей матери. Мы же, маленькие и глупые дети, а порой и грубые, всего этого не понимали и часто огорчали горячо нас любящую маму.

В 1918 году мы (по случаю голода) поселились в селе Чашине, Тамбовской губернии. Первый год нам там жилось хорошо, но зато последние полгода для мамы были очень тяжелые. Причиною этого тяжелого времени были: отъезд Коли и его тяжелая жизнь в тыловом ополчении, Ванина командировка и его болезни в Уфе и, наконец, арест Наташи. Кроме того, ей пришлось перенести за это время и много неприятностей с квартирной хозяйкой. Самое неприятное время дня было для мамы утро, когда приходилось топить печку. В это время она очень волновалась. Как сейчас помню: мама зачем–нибудь придет в нашу комнату и только начнет здесь делать, что ей нужно, как из кухни раздается голос матушки (хозяйки): «Ольга Сергевна, идите чугунки ставить! Услышав это, мама бежит поспешно в кухню ставить чугунки. Очень часто матушка, когда бывала не в духе, пилила маму за всякие пустяки. Все эти нападки мама переносила очень терпеливо, так что даже крестьяне удивлялись, видя ее терпение.

Да! Много терпения надо было для того, чтобы все это переносить. Для того, чтобы переносить все эти несчастия, надо иметь твердое упование на Бога и его милосердие. Не будь этого у мамы, едва ли бы она смогла перенести все несчастия, выпавшие на ее долю. Особенно тяжелым временем были для мамы месяцы февраль и март. В феврале стояли заносы, и поэтому она очень долгое время не получала писем от своих детей. Кроме того, она очень беспокоилась за Ванину болезнь. Тоже очень много беспокойств ей пришлось перенести за Наташу. Только на Пасхе ей доставил большую радость Ванин приезд. Ваня, приехав, предложил нам всем возвратиться на родину, тем более, что нам было отказано в квартире. Мама, конечно, согласилась, и мы начали спешно приготовляться к отъезду. Целую неделю мы сушили картошку, так что под конец она нам очень надоела. Кроме того, мы все время отправляли посылки. В пятницу 10–го апреля Леля, Ваня и я пошли с посылками в Мучкап и с нами пошла мама. В этот день было очень ветрено, а так как мама была легко одета, то ее сильно продуло. Еще за два дня до этого ей нездоровилось, но она никому про это не говорила, а тут как ее еще раз продуло, она совсем заболела и слегла в воскресение в постель. Вечером у нее сделался сильный жар и ее лихорадило. Сперва мы думали, что у нее тиф, но, как потом оказалось, у нее открылась оспа. С начала болезни ей было очень тяжко, только несколько дней спустя температура спала. Сыпь высыпала очень сильная, так что не оставалось живого места на теле. Изо рта выделялось много (мокроты) слизи и поэтому приходилось менять по нескольку платков в день. Неделю спустя, а то и больше, Ваня решил везти ее больницу, потому что он боялся как бы мы не заразились, так как мы жили в одной комнате. Мама согласилась ехать в больницу и, по ее желанию, перед отъездом ее причастили и пособоровали. Но везти в больницу маму не пришлось, потому что не могли найти лошади (все были заняты на полевых работах). После того Ваня хотел отнести маму в больницу на носилках, но ей в это время сделалось лучше и это предложение было отменено. К концу мая сыпь на лбу превратилась в сплошную рану, от которой шел очень тяжелый запах. Кроме того, эти язвы совсем закрыли глаза, так что в последнее время она не могла видеть. За все время болезни она говорила очень тихо, а в последнее время могла только еле слышно шептать. За день до смерти из ее шепота можно было расслышать слова: «Батюшка, прости!», «Господи, помилуй!». Эти слова были произносимы с таким страданием, что я не мог их переносить без слез. На другой день, в девятом часу утра, она скончалась (27 апр. ст. стиля).

Всю ночь она провела спокойно и ни разу не звала Ваню, хотя он несколько раз к ней вставал. Ваня рассказывал, что она как будто бы хотела утром его благословить, может быть, это была и правда. (Когда выносили из дома ее гроб, я нес крышку ее гроба и всю дорогу горько плакал.)

В среду ее похоронили, по нашей просьбе, в церковной ограде. Народу было очень мало, так как вообще знакомых крестьян у мамы было немного...

С одной стороны, лучше, что она умерла, так как ей не придется больше страдать, а с другой – она оставила нас круглыми сиротами, у которых всегда была надежда когда–нибудь опять соединиться в одну целую неразлучную семью, центром утешения которой была наша дорогая мама. Но, как видно – «человек предполагает, а Бог располагает», так случилось и с нами и мы, по примеру нашей мамы скажем: «Господи, да будет воля Твоя!»...

Спасибо тебе, дорогая и бесценная мама, за то, что ты всегда направляла нас на тот путь, который нам указал Господь! и да упокоит Он твою душу там, где царит вечный покой и блаженство!

Июнь 1920 г.

Павлик Голубцов.

«...В своих дневниковых записях,64 – пишет ар-хиеп. Сергий, – О. Смирнова выступает перед нами как человек, интересующийся современной ей литературой, преимущественно иностранной. Ее, в частности, занимают английские моралисты, она подчастую цитирует выдержки из их сочинений, иногда их критически осваивая, делает свои выводы и замечания, этим самым обнаруживая самостоятельность своих суждений. Тем не менее усматривается и несомненное влияние на нее прочитанных произведений.

Круг ее интересов, судя по приводимым авторам, очень обширен. О. Смирнова про себя говорит: «Чтение для меня необходимо: как пища, питие и воздух для жизни тела, так чтение и размышление Ольга в 12 лет для души» (24 с.)

Здесь мы встречаемся с английским писателем Самуилом Смайльсом (†1816 г.), который составил себе имя популярно–моральными сочинениями, имевшими близкую связь с его практической деятельностью. Он редко поучает отвлеченными рассуждениями; свои мысли он доказывает примерами из жизни и биографии выдающихся деятелей.

О. Смирнова использует его произведения, переведенные на русский язык в 1867 и 1881 гг. под названием: «Самодеятельность» и «Бережливость». Она, например, цитирует его мысли о самоуправлении человека над самим собой: «Способ внешнего человека, – пишет он, – имеет сравнительную важность: все зависит от умения человека управлять самим собой». Она на это возражает, говоря: «как–то странно, мне кажется, что тут все приписывается силе человеческой, забывая, что «без Бога ни до порога», сила человека состоит в силе непреклонного его желания сделать что–нибудь, во власти, в умении владеть самим собой, но самое действие всегда требует Божией помощи, – в этом одного человека недостаточно» (1 с.)

О. Смирнову все время занимают мысли о выковывании в человеке характера, целеустремленности. Она пишет: «Нужно прочесть книги Овена «Об образовании человеческого характера», «Книгу нового нравственного мира», потом о религии, о браке, о личной собственности, о народном воспитании, о занятиях работников, социологию Спенсера» (27 с). Она снова обращается с вопросами становления характера к иностранным писателям и с этой целью цитирует Гуго Миллера, который говорит, что единственной школой, которой его учили, была та обширная школа жизни, где «труды и лишения были суровыми, но лучшими наставниками», далее она приводит слова Ламенье, который говорил одному веселому юноше: «Вы теперь в таком возрасте, в котором должна сформироваться решительность характера» (4 с). Умением вы – Девушка с виноградной лозой ковывать свой характер ее наставляет (из рисунков О.  С. Смирновой) Бекстен, который был твердо убежден, «что молодой человек очень легко может сделаться тем, чем захочет» (5 с).

Она делает выписки из книги Шелгунова о нравственности и его критикует (31 с); соглашается с мнением Франклина, который говорит: «Я жил долго, и опыт заставлял меня часто изменять свое мнение по вопросам серьезной важности, я считал себя правым, но лучшие сведения и более глубокое изучение вопросов показывали мне, что я ошибался. Вот почему, чем становлюсь я старше, тем более я начинаю сомневаться в верности своего суждения и получаю большее уважение к мнению других». При этом О. Смирнова от себя добавляет в скобках: «Я тоже самое скажу про себя» (33 с). Ее в не меньшей степени интересует русская публицистическая литература. На нее сильное впечатление произвела книга Н.Г. Чернышевского «Что делать», которую она читает вместе со своим женихом А.П. Голубцовым. Она пишет ему также о своем впечатлении, которое произвела на нее книга Добролюбова: «Я теперь читаю Добролюбова, все о забитых личностях, о темном царстве: нечего тебе и говорить, что это все имеет для меня неподражаемую прелесть и большой интерес, сколько затрагивает самых близких вопросов и заставляет постоянно задумываться над их разрешением» (10 с). О. Смирнова цитирует отрывок из книги Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» (49 с).

Цель, которую ставит О.Смирнова перед собой: «Найти идеалы не только в личной христианской жизни, но и в общественной». Поэтому ей не чужды социальные проблемы устройства человеческого общества.

Так, она высказывает мнение, что в идеале могло бы быть общество, построенное на трудовом основании, не исключая людей умственного труда. Она по этому поводу пишет: «По–моему, надо–бы переменить совершенно весь строй общественной жизни, чтобы искоренить множество недостатков. Необходимо, чтобы каждый человек имел какую–нибудь физическую работу, которой он мог бы существовать. Наука и искусство не должны быть продажными, не должны приносить ни гроша денег самому производителю за его труд; ими человек должен заниматься в минуты отдыха от физической работы, которой он зарабатывает себе на кусок хлеба» (27 с). О себе самой она говорит следующее: «Труд физический, умственный и нравственный – вот, что должно наполнять мою жизнь, труд не цель жизни, а дорога, путь, который меня приведет к цели, к исполнению моего назначения» (18 с).

О. Смирнову также интересует вопрос о роли женщины в человеческом обществе. Она утверждает, что женщина, хотя физически и слабее мужчины, но есть дела, которые она может исполнять лучше мужчины, и дела эти по важности не уступят мужским. Женщина может служить в конторе, на телеграфе, быть учительницей, сестрой милосердия, врачом, портнихой и т.п. (19 с). В том и заключается эмансипация женщин, говорит она, «чтобы открыть им должности, которые они способны занимать. Поэтому общее образование они должны получать наравне с мужчиной, интересоваться политикой, законами и т.п.» Самое важное назначение женщины, заключает она – «это быть женой, матерью. Тут она имеет большое значение для человечества, т.к. в детском возрасте кладет прочный фундамент, от которого зависит прочность последующего воспитания – влияния школы и жизни» (19 с).

Больше всего О. Смирнову волнуют вопросы социального неравенства, материальных излишеств у богатых и недостаток таковых у бедных; она даже хочет подвести под это нравственный закон, что так судил Бог, чтобы богатые могли делать добро.

Она мечтает дожить до того времени, когда «не будет ни чинов, ни сословий и классов, когда все равно будут граждане и все будут равноправны, когда войны будут явлением ненормальным» (24 с).

Из всего вышеизложенного65 заключаем, что Ольга Смирнова была девицей обширного ума, глубоких возвышенных душевных и нравственных качеств, исполнена углубленного самоанализа.

Оканчиваются ее дневниковые записи вопросом, ее также особо волнующим, неотвязчивым, казалось, по ее словам пустяшным; но... затрагивающим слишком не пустяшнее – цель жизни, «без чего моя жизнь, – пишет она, – невозможна, немыслима» (62 с). Это вопрос об открытом и небоязненном исповедании своейрелигии пред всеми людьми. Ему посвящено 8–9 страниц. К чему же она пришла?

О.Смирнова хочет строить свою жизнь на твердом основании, что только Божия воля истинна и справедлива, что только ее нужно исполнять, отвергнувши всякую другую волю: «Я должна в жизнь мою воплотить слова: «возлюбиши Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею мыслию твоею, а ближнего твоего, яко сам себе». Жизнью я должна исповедывать Господа, так чтобы, судя по ней, можно было прямо назвать меня истинною слугою Господа» (63 с). В чем же она видит помеху в этом стремлении?

Находит ее – в трусости, боязни открытого исповедания истинного Бога в среде, заедающей человека, и находит выход в самопожертвовании всей своей жизнью, если того потребует истина и служение Богу.

В этом твердом убеждении она находит ободрение и верит, что Господь мало помалу довоспитает ее. «Или люби Бога, или не люби Его, середины не существует» (68 с). Истинная любовь предполагает полнейшую отдачу себя любимому Существу, полнейшего самопожертвования, самоотречения»...

Поступив после предварительной домашней подготовки66 в 3–й класс Пансиона и проучившись в нем 5 лет, она вскоре же, в начале 1885 г., сдает экзамен на звание Домашней учительницы, блестяще его выдерживает, о чем свидетельствует соответствующий документ.

Остающееся время до замужества Ольга Смирнова посвящает приготовлению к предстоящей ей новой поре семейной жизни, но, в то же время, ее не оставляют мысли: выходить ли ей замуж, или остаться одинокой в качестве сельской учительницы, или поступить в монастырь, отчего ее удержал жених А.П. Голубцов. Об этой мучительной борьбе она пишет в дневнике следующее: «Сколько раз во время этой мучительной борьбы у меня мелькает мысль, что невозможно спастись в миру, замужем, занимая определенное, не последнее место в обществе; сколько раз я думала уйти в монастырь или в сельские учительницы, но Сашечка меня всегда удерживает» (48 с). -–Останавливает ее от этого шага мысль, что она полюбила его, сама еще того не сознавая. Об этом она пишет следующее: «Ведь не даром же Бог послал мне его, так что я сильно полюбила его сердцем, не узнав хорошенько рассудком, предалась ему почти бессознательно, разве могло это быть без воли Божией?» И вот опять является в результате окончательное решение примирить все идеалы и стремления: «и жить с Сашечкой в обществе и исполнять все заповеди Божий».

Ее дневниковые записи, полные пространных и кратких рассуждений по многим религиозным и нравственным вопросам, свидетельствуют не только об обширной начитанности и знакомстве с разными авторами по социальной и нравственно–моральной тематике и даже с вопросами религиозной догматики, но и о способности вести рассуждения и дискуссии на эти темы. Это говорит о том, что в лице 19–летней Ольги Смирновой выпускник Академии Алексей Петрович обрел достойного товарища, верного друга и единомышленника.

Приведем, в заключение, черновой набросок ее письма своему жениху,67подтверждающий это.

«Мне что–то так весело, легко, хорошо. Я не скучаю по тебе, но не от того, что охладела к тебе, не думаю о тебе, нет, напротив, нынче ты весь день у меня в голове, но я знаю, что мы расстались ненадолго, что вся жизнь перед нами впереди, ты, главное, Сашечка, набирай себе здоровья в продолжение этого месяца, гуляй больше, ешь, пей, спи, как следует, приезжай бодрым, свежим, здоровым. Я пишу тебе у открытого окна, из которого так и дышит все свежестью, здоровьем: только сейчас пролил сильный дождь, была гроза, и все освежилось, и так пахнет березками и так хорошо после засухи, как будто после долгого примирения. Знаешь, Сашечка, когда ты возвратишься к нам, мы пойдем как–нибудь в Торбеево, конечно отдельно, как мы уговаривались, я туда принесу Чернышевского, и мы вместе, где–нибудь в чаще, чтобы нас никто не нашел, прочтем его статью «Что делать»; она близко нас касается. Я чувствую, что для тебя я должна быть так же необходима, как ты должен быть необходим для меня, ты для меня – и брат, и товарищ, и друг – а вообще человек, во всем гармонирующий со мной. В то же самое время я повторяю свое: ни я для тебя, ни ты для (меня – А.С.) не должны быть целью жизни; мы заключаем братский союз, даем друг другу руку, чтобы легче было исполнять обязанности, как от нас требует общество, цель нашей жизни прежде всего общественное благо, а как мы сами члены этого общества, то и на нашу долю перепадет часть общественного блага и мы сами для себя незаметно, работая для общественной пользы, будем способствовать в то же время и нашему взаимному счастью.

Дорогой мой Сашечка! Я читаю Чернышевского статью: «Что делать» и она меня ставит в приятнейшее расположение духа: мне так весело, легко, хорошо, свободно, я так довольна своей судьбой, конечно, идеальной, как рисуется в моем представлении; я так довольна, что мы сошлись с тобой. Знаешь, мне недавно пришлось слышать такой отзыв: а ведь Казанский68 лучше Голубцова. Я сейчас приняла это к сведению, конечно не затем, чтобы самой склониться на это мнение, а чтобы определить решительно, как я сама лично должна смотреть на это, шить беспристрастно, кто для меня лучше, ты или Мишель. Я и раньше, конечно, сравнивала вас, но не серьезно, не доискиваясь окончательного решения. Теперь я думала долго, смотрела на вас с разных точек зрения и конечно было, что какой–нибудь из них Мишель оказывался лучше тебя; но с других точек зрения, имеющих для меня наиболее значения, ты выигрывал перед Мишелем. Да, я очень, очень рада, что соединяю судьбу свою именно с тобой; мы с тобой заключаем братский союз и мы подаем друг другу руку, чтобы идти дружно всю жизнь, годы жить единодушно, принимая полнейшее участие в жизни друг друга. Помнишь, ты говорил, что понимаешь брак, как постоянные уступки с той и другой стороны, я тогда поддакнула тебе, хотя совершенно несознательно, просто по необходимости ответить что–нибудь, потому что этот вопрос раньше никогда не подымался в моем уме. Теперь я выяснила себе взгляд на брак благодаря Добролюбову. Он говорит, что брак – это постоянная гармония воли, убеждений, взглядов, понятий с той и другой стороны, и я признаю это вполне верным. Мне теперь: как–то странно сказать: ты мой и я твоя, мне странно сказать, что я принадлежу тебе и ты мне; мне гораздо более подходит выражение: дадим друг другу руку и так рука об руку пройдем всю жизнь, мне нынче пришла в голову мысль, как и раньше мне часто приходила, – это мысль – нам с тобой стараться попасть на место в Москву; в настоящую минуту мне ужасно хочется жить с тобой в Москве; но про это мы, конечно, поговорим с тобой подробнее, при личном свидании. Вообще же, я не могу преследовать личные мои цели, не принимая во внимание твоих стремлений: у нас во всем должна быть взаимность, гармония по возможности: я тебе буду высказывать свои цели, стремления, желания, ты совершенно свободно и самостоятельно – свои и тогда с общего согласия примем наилучшие и наиболее , подходящие; мы не должны угождать друг другу; если мы подходим друг другу, то незаметно сами для себя во всем будем удовлетворять себя взаимно, – не подходим – нечего и угождать, все равно ничего не выйдет; всегда во всем поступать друг пред другом честно, прямодушно, откровенно, самостоятельно, независимо, свободно, непринужденно, уважая в каждом достоинство человека...

Я теперь читаю Добролюбова, все о забитых личностях, о темном царстве: нечего тебе и говорить, что это все имеет для меня неподражаемую прелесть и большой интерес, столько затрагивает самых близких вопросов и заставляет постоянно задумываться над их разрешением. Меня по поводу этого чтения долго занимал вопрос: как надо относиться к людям и в чем состоит законное самоунижение, смирение? Мне кажется, что мы должны решительно всех людей любить одинаково, как совершенно равных с нами существ, независимо от их достоинств и недостатков: это не должно ни прибавлять ничего к нашей любви, ни убавлять; за доброе дело, за хорошие стремления мы должны благодарить не самого человека, а Бога, Ему воздавать хвалу и молиться пред Ним за этого человека, за каждое злое дело и за злое желание опять не должны осуждать человека, а молить Бога, чтобы Он помиловал этого человека, направил его на путь истинный, и сами должны стараться содействовать этому. Далее, из равноправности всех людей следует, что никто из нас не должен смирять себя, унижать себя перед другим, какие бы недостатки у него ни были. Каждый человек должен сознать свое ничтожество перед Господом, смирять и унизить себя только перед Ним; точно также человек может чувствовать свое недостоинство перед каким–нибудь хорошим человеком, но не непосредственно перед личностью, перед существом человеческим, а перед превосходством души этого человека, совершенно в том же смысле, как он унижает себя перед Богом, перед Его Божественными свойствами, так и перед свойствами души, которые тоже божественны, так (как) заключают в себе те же качества, что и Божественного свойства». , , , ,

Дано cиe деви РБ Ольге Сергеевне Смирновой в том, что она, как из представленных документов видно, подданная Российской Империи, дочь Протоиерея, родилась 11–го июля 1867 года и крещена в веру Христианскую. Православного исповедания; образование получила в Москве в частном учебном заведении г-жи Дюмушель, от которого есть одобрительное свидетельство об успехах в науках и о поведении. Вследствие поданного ею прошения о желании вступить в домашние учительницы и по рассмотрении представленных ею удостоверительных свидетельств которые найдены удовлетворительными, допущена была к испытанно в Испытательном Комитете Московского Учебного Округа и показала в русском языке отличными математике (арифметике и геометрии) отличные сведения и, сверх сего, в присутствии испытателей с успехом дала пробные уроки: из русского языка: «Разбор Остромирова Евангелия»; из математики: 1) «Умножение простых чисел», 2) «Сумма углов треугольника и многоугольника». А потому ей, Смирновой, дозволено принять на себя звание ДОМАШНЕЙ УЧИТЕЛЬНИЦЫ с правом преподавать вышеупомянутые предметы со всеми выгодами и преимуществами, присвоенными означенному званию, покилику оные к оной относиться могут. В удостоверение сего дано cиe свидетельство за надлелгащим подписанием и с приложением печати Канцелярии Попечителя Московского Учебного Округа. ^^^.,,л ^ дня 1885 года.

Попечитель Московского Учебного Округа Действительный, Статский Советник у ^»

Правитель Канцелярии

Свидетельство на звание домашней учительницы

(1907–1920 гг.)

1. 1907 г. 14 февр.

/Дорогая Манюша!

Мы с папой надумали предложить тебе приехать домой раньше масленицы, именно 16–го или 17–го февраля, вследствие таких соображений. В понед. – 19–го праздник, 20–го учения не будет, в субботу у тебя и без того занятий не бывает, а на масленице трудно и предположить, чтоб у вас были лекции; так что из-за каких-нибудь трех дней тебе не стоит сидеть в Москве, а мы будем очень рады видеть тебя поскорей. К тому же папа не на шутку все собирается на родину на масленой поехать, так что ваш приезд быть может скорей его к этому подвигнет. Желаем, чтоб и Ваня приехал вместе с тобой, – заниматься вы можете и дома. Сходи к нему и выскажи все наши соображения....

Приписка отца: 18 февраля студенты наши устрояют в клубе в честь Шевченко концерт малороссийский с какою–то труппой. Вы можете сходить. А.Г.

NB. Сочинением можно заняться и дома. Немного поможете нам и с детьми заняться. Я не знаю, будут-ли у меня лекции в Училище. Можете подождать меня, можете приехать и меня не дожидаясь. ^

2. 1909 г., м–ц не обозначен. Дорогая Манюша!

Ты говорила, что тебе нужны туфли и перчатки, лента и цветочек для свадьбы. Постарайся сама все купить....Папа не поехал сегодня на урок, потому что чувствует себя не совсем хорошо, все боли у сердца; вероятно, и в воскресенье просидит дома, так как боится и детей оставить одних, да и лекции на другой день – очень тяжело... Пока досвиданья, крепко все тебя целуем.

Люб. тебя п[апа]. и м[ама]. А. и О.Г. [Ал-др и Ольга Голубцовы].

Приписка отца:

На свадьбах–то не увлекайся до самозабвения. Твой отец А.Г.

3. 1911 г., 26 нояб.

...Крепко целую тебя и Сержика и благословляю. Будьте здоровы и во всем благополучны. Храните свои сердца от чуждых учений, вроде Толстого; молитвыи Церкви не оставляйте, а пуще к ним прилежите в годину скорби нашей. Остаюсь любящая вас м.в. О.Г. [= мать ваша, Ольга Голубцова].

4. 1911 г.,? (и число не обозначено, вероятно, осень) Милые и дорогие мои детки Маруся и Сержик!

Спасибо вам за ваши письмеца. Рада, что вы, слава Богу, здоровы, но жалею, что работы утомляют вас. Будьте, пожалуйста, осторожны и умеренны, берегите свое здоровье, через–чур то не зар...[?] Мы все, по милости Божией, здоровы. Девочки учатся по–прежнему, без сюрпризов, а Коля уже имел три таковых; эту неделю, кажется, не приносил их. Петя по–прежнему пасется на лугу, т.е., или ничего не делает, гуляет в саду или занимается сам с собой. Возила его к доктору, чтобы взять кстати свидетельство от него для подачи прошения об освобождения от платы; доктор нашел улучшение со стороны цвета лица и с правой стороны сердца, но расширение еще не прошло, и он снова подтвердил, что ему этот год учиться не следует, а надо лечиться. Леля похаживает к Петру Ивановичу, но все за ним приходится смотреть – и как урок приготовил, и что задано... .»

Посылаю тебе, Маруся, по твоей просьбе три простых экз. некролога и 1 [один] веленевый. Говорят, что на месте папы [в МДА] будет Протасов, не знаю, насколько это верно... Тетя Катя прислала письмо на счет дома бабушкиного, советует продать Марье Владимировне за 100 или за 125 р. и 100 р. положить на помин души, а 25 р. употребить на памятник бабушке. Еще ничего об этом не надумали. Скажи Сереже, чтобы он старался попроще преподавать и заставил бы ученика себя полюбить добрым обхождением...

5. 13 окт. 1911 г.

Милая и дорогая Маруся!

Ты, наверно, ждала меня 10–го; я сама тоже думала поехать, да потом и раздумала: серьезной причины ехать не было, а детей оставлять опасаюсь и была бы душой не покойна. Из–за этого колебания и Евл[ампия] Ив. с тетей Соней не поздравила, просила Ваню хоть по телефону поздравить, но он успокоил меня тем, что вы с Сережей наверно будете там и поздравите. А вот от Вити70 узнала, что вы и не были, и вышло неловко.

Вам бы надо сходить, хоть не надолго, особенно тебе, не забывай, что он крестный более половины числа детей наших, и что мы ему должны воздавать должное. Тетя Соня к тому же прислала с Витей узел старых вещей, все хороших, для наших родных. Буду ей сегодня писать и благодарить. Сегодня же пошлю Александру Елисеевичу71 – дедушке, а часть оставила для Нины72, которая что–то не отвечает мне, есть ли у нее шуба; пока подожду отсылать до ее письма... Я в прошлую субботу, 8–го окт. ездила в Зосимову пустынь и исповедывалась у о. Алексия, а причащалась в воскресение за ранней обедней в Лавре. Всегда у него много народу и не приходится все сказать, что хочется. Он говорит, что он свободнее бывает в ночь с пятницы на субботу, но мне неудобно приезжать и ночевать и не с кем, а одна я боюсь. Думаю выписать тетю Катю к 23–му ноября, тогда, вероятно, опять с ней съездим к нему. Отнесла ли ты некролог Марье Влад.?73 Насчет папиного портрета еще ничего не предпринимали; Ваня к Платонову74 не идет, мне тоже что–то не хочется, а все жду Сашу.75 Узнай, не приехал ли он; тогда сходи к нему, и поговори.... О. Иоанафан76 прислал для креста образок Спасителя в терновом венце, писанный масляными красками на цинке; я уж отдала его врезать, а о. Иоанафану послала в благодарность некролог и баночку землян, варенья......За последнее время часто приходится читать, а иногда и слышать о том, что не далеко всему конец и близко пришествие антихриста, а также о грядущих страшных переворотах в жизни. Как это серьезно примешь, так очень на сердце тревожно становится. Держись, Маруся, за Христа крепко и за Церковь и не открывай ушей и очей и сердца на враждебное им, ибо много всего этого теперь развелось в мире и трудно блюсти себя. Крепко тебя целую и благословляю. Любящая тебя м. О. Голубцова.

6. 11 ноября 1911 г.

Дорогие мои детки Маруся и Сержик!

Все собиралась вам написать, да время не изловлю никак, все куда–то улетает. У меня постоянно, как на товарной станции, залежи грузов – целые узлы починки и масса всякого другого дела, которое никак не дождется своей очереди... Насчет папинаго портрета я тебя убедительно прошу поговорить сперва с Сашей все подробно, и если он возьмется как–нибудь нам сделать портрет – фотографический или живописный на основании тех фотографий, какие у нас есть, то напиши поскорее мне, и я пришлю нужные карточки. Сергей Иванович [Смирнов, проф. МДА] все еще не печатает группы с Ключевским, говорит, что у него бумаги нет. О частных уроках, по-моему, тебе нечего и мечтать, и так дела не мало. Та неделя была очень трудная: четверо лежали с кашлем и в жару, хотя не все дни, именно: Петя, Леля, Павлик и Симочка, а потом свалилась Аннушка, да так сильно, что я испугалась; теперь и дети, и она встали, но еще кашляют, а у Симы что–то желудок расстроился. Два дня сама стряпала, а чугуны втаскивал и вытаскивал Ваня; потом уж я взяла Таню, дня на три. Наташе Ал. Емел.77 задал нынче сочинение: «Характеристика протоп. Аввакума по русской литературе; велел читать его произведение. Как тебе кажется, что–то очень это ладно. Про смутное время она подала; мне показалось, написано порядочно, сколько ей поставят за него: она очень уж старалась и много читала. Все учатся пока без сюрпризов... Завтра Ключевскому полгода, пойду к обедне вероятно. Кажется, писать больше нечего... Пока до свиданья, крепко вас обоих целую и благословляю и желаю здоровья. Все дети вам кланяются. Кланяйтесь от нас тете Варе и Константину Ивановичу.78 Остаюсь люб. вас м[атъ]. в[аша]. О. Голуб.

7. 4 дек. 1911 г.

Дорогие Маруся и Сержик! Не печальтесь, что я не приехала – тетя Варя вам скажет почему. На душе непокойно, тяжело мне ехать и вам я буду не в радость. Трудно оставлять детей, точно от живого мяса приходится отдирать. И хоть бы они вели себя дружелюбнее, а то все дерутся, да ссорятся, да шалости разные глупые затевают. Вот об этом все и будет думаться, да и глаз Лелин безпокоит, как бы хорошо–то все прошло, без следа. Папин портрет, если можно, пришлите мне с тетей Верой, а я обратно перешлю с кем-нибудь. Писать больше некогда, а то не поспею. Крепко вас обоих целую и благословляю. Будьте здоровы. Пишите. Остаюсь любящая вас мать ОТ.

8. 1912 (?)п, 14 марта79

Милая и дорогая Марусечка! Очень я все безпокоюсь из–за книжки тети Сони. Прошу тебя усердно с Сережей ее везде поискать и, если найдется, тотчас же отнести; в противном случае надо узнать, как возместить потерю – другой ли какой книгой или деньгами и в каком количестве и заплатить. Мне эта история в высшей степени неприятна, да и стыдно перед родными за твою неаккуратность. Постарайся, сколько можешь, реабилитироваться и впредь таких вещей не допускай...

14 марта, день Феодоровской Костромской ик. Бож. Мат[ери].

Приписка на конверте карандашом: Милый Сережа, советую тебе уроки твои оставить и все время употреблять на собственные занятия, как и папа всегда желал.

9. 27 июня 1912 г.

Моя милая и дорогая Марусечка! Ты, наверное уж заждалась письма, а нам все хотелось сперва получить от тебя, ибо и писать то особенно было нечего на первых днях. В воскресенье вечером, когда мы все были у бабушки (Софьи Мартыновны Смирновой. А. С.Г.), туда пришла от тети Вари телеграмма, что тетя Анна Мартыновна скончалась и похороны во вторник. Бабушке сказали в успокоительном тоне об этом и она очень, сравнительно, благодушно приняла это известие, без всякой истерики, только все крестилась. Во вторник мы с тетей Верой ездили (а бабушка не ездила) на похороны; отпевали ее в приюте, а похоронили в Дорогомиловском кладбище, рядом с ее мужем80. Служил [ее брат] Феодор Мартынович [Ловцов, свящ–к ц. Успения на Могильцах]... Тетя так в гробу изменилась – узнать нельзя, лицо маленькое и точно не ее. Ее причастили и соборовали; без сознания была только 2 часа и скончалась от разрыва сердца, от старости; болезни определенной, кажется, не было... Тетя Катя сегодня прислала письмо, тебя целует, пишет, что все болит у нее голова и слабость какая–то, да и нога что–то болит. На 4–е [июля] пойдет в Ильинское служить по папе обедню, как я просила ее. К нам на этот день все собираются, многие накануне; Евлампий Ив [Троицкий, муж Софьи, сестры Ольги Серг.] и дядя Сережа81 хотят служить на кладбище; а в Академии новый инспектор архим. Анатолий [Грисюк] уже распорядился отслужить всенощную и обедню... Пиши почаще, хоть этим горечь разлуки услаждай; хотелось бы всех видеть около себя и здоровыми, и возможно счастливыми, и спасающимися. Будь во всем умница; в школу хорошую попала, внимательно ко всему присматривайся, хорошему подражай, а дурное пропускай мимо. Учись держать себя тактично, скромно, сдержанно, приветливо ко всем и вежливо и услужливо; воли языку не давай и необдуманно не болтай. Старайся поправиться за лето, не увлекайся работой во вред здоровью.... Пиши все откровенно, это для меня всего дороже, знаешь, мы не болтливы и на сторону от нас мало перепадает. Ну, будь здорова, не сетуй на нравоучения, они от материнского любящего тебя сердца. Крепко тебя целую и благословляю и желаю всего лучшего. Дети все тебя целуют.

Любящая тебя м. т[воя]. О. Голубцова.

10. 10 июля 1912 г.

Милая и дорогая Марусечка! Как–то ты поживаешь? Здорова ли, весела ли? Что–то мне все о тебе тоскуется и думается. Все ли у тебя благополучно? Пиши пожалуйста, все откровенно, ведь я никому никогда ничего не скажу о детях своих, чего другим знать не полагается, да и самим детям друг о друге не скажу, чего не следует говорить. Меня часто мучает мысль о вашем (разумею вас троих старших) отношении к религии, хочется чтобы она у вас была на первом плане и в чистом виде, без примеси модных учений, в роде толстовства; чтобы не было неверия, равнодушия к вере, холодности, чтобы не считали христианствоотжившей свой век стариной, ибо это несправедливо в отношении к религии вечной жизни; хочется чтобы вы интересовались Тем, в Кого уверовали и старались ближе и глубже вникнуть в Его простое и высокое учение, ведущее к вечной жизни, чтобы не стыдились исповедовать Распятого, пролившего на кресте Свою кровь за вас, чтобы избавить вас от вечной смерти. Конечно, ваша жизнь только еще начинается, и о вашей религии еще ничего нельзя говорить, ибо она не испытана жизнию, но мне хочется, чтобы она с самого начала вам освещала жизненный путь, как мрак в темноте океана, чтобы вам благополучно проплыть житейское море и пристать к тихой пристани вечного спасения. Об этом больше всего молюсь и об этом больше всего болит сердце и горько бывает всякое уклонение в сторону с вашей стороны. Дай Бог, чтобы вы все трое радовали меня в этом отношении; ничего так сильно не желаю я, и все остальное для меня не имеет такой важности и бледно в сравнении с этим. Прошу тебя, не пренебрегай изучением твоей религии, уделяй ей место среди других занятий, хотя бы по праздникам; начни хоть с крупиц – немного евангелия, немного углубленного размышления о прочитанном и о том, что интересует в делах веры, и почаще молитвенное воззвание к Богу за папу – и это будет очень хорошо. А главное – «сыне, даждь Ми сердце! II– старайся всем сердцем любить Бога и Господа нашего Иисуса Христа больше всего на свете, ибо Он больше всех достоин такой любви в сравнении со всем миром. Прости, если докучаю тебе наставлениями, но к этому побуждает меня сильное желание вам жизни не кончающейся в этом мире, а вечной связи с радостию. Если найдешь нужным и возможным, дай и Ване с Сережей прочитать эти строки, ибо я только на письме могу изъяснять свои желания и мысли, а на словах не речиста и не находчива. Еще раз прошу тебя и всех вас быть со мной откровенной, ибо ваши откровения дальше меня никуда не пойдут, а я все–таки жизни уж много прожила, и при случае могу помолиться, когда буду знать, о чем молиться, могу и помочь иногда каким–нибудь словом.

Мы все, слава Богу, здоровы. Ваня вчера ездил в Москву; купил себе кастору черного на брюки и жилет, хочет перешить себе папин сюртук... Завтра придется праздновать [свои] именины дома и кой–чего постряпать, конечно, для родных. Тетя Катя сегодня уж прислала поздравительное письмо, пишет, что деньги, кот[оторые] я послала еще 2–го июня, она не получила и только 1–го июля ей дали повестку, а 9–го поедет за ними. А я посылала ей как раз на заупокойные обедни 13–го июня и 4–го июля, и она служила уж на свои деньги. Дела очень много накопилось, шить надо и одежду и белье к учебному сезону. Учиться с детьми и не знаю как угораздиться... Ну, пока до свиданья, моя дорогая доченька, крепко тебя целую и обнимаю и желаю здоровья. Дети все целуют. Пиши почаще. Остаюсь любящая тебя твоя мать О. Голубцова.

11.18 июля 1912 г.

Дорогое дитя!

Ты уж наверно заждалась письма, а мы с делами–то все никак не присядем за писание: то кройка и шитье, то варенье, то гулянье – все и некогда. А к вечеру так устанешь, что мотаешься. Жара днем порядочная, а ночью такая духота, что не спится от жары; дети все раскидаются, Сима весь потный, так что и рубашка и наволочка сырые. Привез Паня82 от тебя весточку – спасибо за письмо; он очень доволен поездкой к вам и все нам обо всем рассказывал, помешал мне кроить гимназические пары для Пети и Коли, и я, выслушавши все главное, попросила их перейти из моей комнаты в залу доканчивать рассказы, чтобы продолжать прерванную работу (кройку)...

12. 19–го июля.

Дописываю в Серафимов день – именинник у нас Сима и причастник... Письмо твое, присланное по почте еще до Паши я получила и очень была рада, прочитав его: ты мой дух успокоила. Молю Бога, чтобы любовь твоя к Господу Иисусу Христу и к Пречистой Его Матери с годами делалась все крепче и сознательнее и проходила бы в жизнь и приносила бы плод во славу Божию и мне на утешение и ближним на пользу. На счет изучения веры ты меня не поняла, вероятно, я не точно выразилась. Я бы желала, чтобы вы интересовались с сердечным сочувствием всем, что касается Бога и религии, чтобы изучали историю внешней и внутренней жизни Церкви, старались узнать, чего от нас требует звание христианина (христианки), как надо понимать то или другое требование христианской религии, как прежде и до нашего времени и теперь проявляется христианская жизнь в людях и т.п. С познанием своей веры не может в важности и жизненности сравниться никакая наука, ибо всякая наука останавливается и становится не нужна перед могилой, и все ею добытое, оставляется в этом мире; а познание веры и тут освещает жизненный путь и утешает и ободряет и указывает единую истину и смысл жизни, и в потустороннем мире проливает свет на потемки будущего и много приносит утешения скорби и утверждает душу. Конечно, я разумею не одно голое познание, но непременно соединенное с верой и любовью к Богу, которые и должны к нему человека двигать, утверждая в нем добрую надежду. А вера без дел мертва есть. Вот как все друг с другом связано!.. Ну, до свиданья, моя дорогая, деточка, пора нести письмо, а то опоздаю к обедне, в Ильин день, в который приходится кончать письмо... Крепко тебя целую и благословляю и желаю всяких благ небесных и земных. Любящая мать твоя О. Голубцова.

13. 2 августа 1912 г. Милое мое, дорогое дитя!

Очень мы все сочувствуем тебе в твоих тесных обстоятельствах и неприятностях, но в то же время просим тебя не расстраиваться всем этим, а думать так, как ты и пишешь, что, м.б., это все к лучшему. Уходить из училища, нам кажется, не следует, пока у тебя нет другой штатной службы, да и ничего еще не видя, чего подниматься? надо сперва посмотреть, что за люди новые–то, и какие теперь настроения; все это выясниться может только со временем. В Москву тоже ехать пока незачем; прозанимайся до приезда графини, а потом приезжай к нам; пропустить в Музее дня два, хотя бы и с начала занятий, я думаю, нисколько не предосудительно в виду уважительной причины. Нам так хотелось помочь тебе в твоих занятиях и ободрить тебя в неожиданно затянувшемся одиночестве, что мы было решили с Ваней и Сережей, что они сегодня же в ночь отправятся к тебе в Поречье и, погостивши у тебя денька два, помогут тебе окончить все к сроку. Но вдруг приехал Н.Н. Раввинов83 и испортил все дело. Уедет он, вероятно, завтра. Навез по обыкновению горы конфект – ирис, карамельки и т.п. Соберутся ли уж теперь братцы к тебе – не знаю. Ваня колеблется из–за недосуга. Я все никак не кончу гимназические пары, мало приходится шить. Отправляя к тебе Ваню и Сережу, я отчасти имела в виду, что они помогут тебе пособить и советом или каким указания особенно Ваня, а также была и цель – чтобы они проехались с приятностью и пользой. Положение сиротства все более и более начинает пониматься и иногда бывает очень тяжело. Но Господь человеколюбно все строит глубиною мудрости и полезное всем подает – и надо скреплять сердце и покоряться: видно так надо!

Ну, пока до свиданья, моя дорогая Марусечка, будь здорова и спокойна, понапрасну не расстраивайся, а больше надейся на милость Божию: ведь Бог – Отец сирот и не даст вас в обиду, только вы за Него крепче держитесь и будьте Ему верны. Крепко тебя целую и обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Любящая тебя м. твоя О. Голубцова.

Братья и сестры тебя целуют и давно уж ждут. Петя что–то очень похудел, а Леля опять закашлял. Все это меня сокрушает.

14. 18 сент. 1912 г.

Дорогая Марусечка!

Ты уж наверно заждалась от нас письма, а я все никак не собралась раньше тебе написать. Эти дни – 17–е и 18–е все была с родными и мало сидела дома. Приезжали Люба [сестра], Соня Уварова и Лиза [племянницы Ольги Серг.]. Время провели хорошо вместе, ходили к Черниговской и вместе с Верой, которая подоспела из Москвы. Дети все здоровы, кроме Павлика и Лели, которые кашляют и потому сидят дома. А Павлик еще ногу испортил – налетел на крюк у своей постели и вырвал клочек мяса, теперь ходит с забинтованной голенью. Но это ни мешает ему шалить и везде лазать. С Лелей занимаюсь пока сама... Жаль мне тебя; наверно очень тебе досталось за это время. Устроилась ли с расписанием в Училище? Перешла ли к Щепкину? Как Сержик подвизается? Пишите все. Ты на меня, наверно, разобиделась, что я тебе в открытке попеняла, что уходишь не сказавшись; хотела зачеркнуть, да жаль было открытку пачкать, да отчасти подумала: «Дай испытаю ее смирение!»

Нового у нас ничего нет. Писем от родных ни от кого не получали. Дети учатся пока без сюрпризов; Петя едет на тройках, иногда с двумя возжами, боюсь, что до пары очень близко, а мне будет его жаль – он очень старается и долго сидит по вечерам... В ближайшей перспективе – стирка, затыкание окон, уборка летней одежды и рубка капусты, а также безконечное хождение по портнихам, красильням и т.п... А теперь пока до свиданья, крепко вас обоих целую и благословляю и желаю всего лучшего. Кланяйся тете Варе и Константину Ив–чу [Богоявленким]84. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

15.– 1912 г.

Милая и дорогая Марусенька!

Поздравляю тебя со днем рождения твоего и желаю тебе всяческих благ, небесных и земных. Крепко, крепко целую тебя при этом. Много воспоминаний бегает в голове. В трудное для нас обоих время родилась ты; впечатления от твоего младенчества у меня связаны с впечатлениями болезни папы, холода, сырости, материальной скудости и т.п. Дай Бог, чтобы ты до конца была нашей радостью рожденной в скорбных обстояниях, нашим утешением во всех отношениях. Будь всегда здоровой и умницей во всем... Я было хотела эту неделю поговеть и съездить в Зосимову пустынь, но сегодня что–то прихворнула, – все знобило, так что пришлось принять хины и отложить всякие мысли ехать куда–нибудь. Повышение небольшое, 37,6 вечером, но из осторожности придется посидеть дома... Еще прислал письмо мой крестник Петя Ильинский85 из села; лишен вместе с прочими 100 учениками казенного содержания и получает на квартиру 4 р. в месяц из семинарии, а стол свой, рубля на три. Это, конечно, не особенно приятно... Сержику, наверно, досталось в морозы–то, в легкой–то шинели? Вперед будет слушать добрых советов. Теперь пока до свидания, дай Бог, скорого; крепко вас обоих целую и обнимаю. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

Приписка: Скажи Сереже, чтобы он сдержаннее выражался в открытках о своих профессорах: «удрал и остался с носом» – это не очень ладно. Спасибо за освобождение от платы.

16. 13 дек. 1912 г.

Милая моя Марусенька!

Очень меня беспокоит твое ухо, как бы чего не было. Компресс едва ли удобно ставить, ведь ты каждый день должна выходить и легко можешь хуже еще простудиться. Давно бы тебе сходить к доктору; запускать эти вещи не следует. Мне помогало теплое масло деревянное или камфарное или теплый глицерин (капли в ухо), причем после надо затыкать ухо ватой, когда выходишь на улицу... Боюсь, не за субботние ли концерты тебя Бог наказывает. Очень мне было неприятно, что ты на них записалась, не почтила воскресения Христова; они совсем не идут к церковному празднику. Зашла бы из музея в Пантелеймоновскую часовню на Никольской и взяла бы на 5 к. маслица из лампадки св. угодника и ватки, да и мазала бы в ухе, а концерт твой перед Святками пусть пропадает и приезжай скорее домой. Рядом с часовней Афонская книжная лавка – купи там себе хоть листочков, какие понравятся, чтобы хоть немного дать душе пищу, а то в суете Бога и вспомнить некогда, и душа томится... Как поживает Сержик? Поцелуй его от меня. Приезжали бы вы оба поскорее. За твое здоровье я особенно всегда опасаюсь, а ты к нему спустя рукава относишься... Ну, пока до свиданья, дорогая Марусенька, крепко целую тебя и Сержика и обоих вас обнимаю и благословляю, будьте оба здоровы и во всем благополучны.

Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

Приписка карандашом: Помни, что будущность (конечно, не земная) принадлежит истинным последователям Христа и держись крепко за Церковьизбегай гордости и всяких обольщений ума и сердца.

17. 15 янв. 1913 г.,

открытка, в которой О.С. Голубцова просит дочь Марию купить для нее чего–нибудь из музыкальных церковных произведений Турчанинова: «Догматик» или «Задостойник». – «Буду очень благодарна» – пишет она.

18. 7 марта 1913 г.

Дорогая Марусечка!

Спасибо тебе за письмецо. Беспокоит меня несколько твой стол: как бы тебе получше устроить? Посылаю тебе пока маленькое подспорье – сливочного масла; могу, если хочешь, и лепешек напечь... Посылаю тебе платье зеленое (а лучше бы ты на концерт–то не ходила)... Среди маленьких книжек попалась мне случайно одна с рассказом о твоей святой, которой имя ты носишь. Посылаю ее тебе по праву. Прими ее от меня, как материнское благословение, и прижми ее к сердцу, ибо благодатная она. Если тебе в духовной твоей нищете эти Троицкие копеечки [книжечки ?] полюбятся, я буду тебе их иногда присылать, но с тем, чтобы непременно их прочитать, хотя бы с неменьшим вниманием, как мое к тебе письмо; мне приятно будет думать, что ты хоть изредка будешь питаться духовной пищей, хотя бы ради того, чтобы сделать мне удовольствие, а лучше, из собственного влечения к духовному. Ну, до свиданья, дорогая моя дочурка, крепко тебя целую и обнимаю. Дай Бог тебе счастья! Помнишь –сказала я тебе? и теперь от души повторяю это желание. Поцелуй Сержика за меня. Кланяйся тете Варе и Конст. Ив. Мир на Израиля! Остаюсь любящая тебя твоя мать О. Голубцова.

19. 18 марта 1913 г. Милая и дорогая Марусечка!

Очень мне не хотелось бы, чтобы ты на Крестопоклонной неделе ела мясо, нельзя ли тебе как–нибудь эту неделю устроиться на постной пище? Или походить опять к тете Варе, или покупать белуги, судака или наваги и просить Машу тебе варить и жарить, а также варить рис и есть с миндальным молоком, которое можно купить в аптеке в порошке и разводить – это и сытно, и приятно, и здорово; конечно с сахаром. Денег я тебе на рыбу могу дать, а за стол уж эти деньги не платить. Если уладишься так и понравится, может и остальные недели так просуществуешь? Я бы этого очень желала. Жаль прежнего доброго порядка и полезного не только душе, но и телу, ибо перемена необходима. Если послушаешь меня, то будешь доброй дочкой. Поговори с хозяйкой – может, она согласится тебе устроить постный стол, хотя бы за более дорогую плату. У нас в пятницу чуть было не случилось ужасное несчастье. Сима упал в речку, которая вскрылась уже и быстро довольно текла, и если бы не Наташа, которая была близко, он бы мог быть снесен течением и утонуть. К великому моему счастью, Бог помиловал нас. Симочка по пояс ушел в воду, холоднейшую, весь взмог, но не упал, не захлебнулся; Наташа на крик его прибежала и насилу вытащила, сама чуть с ним назад не упала, так он был тяжел в намокшей зимней одежде. Мы с Ваней скорей его раздели, закутали в байковое одеяло, растерли водкой, дали горячего чаю с вином и приставили к ногам горячую бутылку, навалили всяких одеял и шуб – он согрелся и вспотел и все, слава Богу, прошло благополучно. Уж не знаю как Бога благодарить за избавление от такой опасности Симочки и меня от такой ужасной скорби! И удивительно, что и я, и Ваня вспоминали об этом несчастном проломе [в заборе, отгораживавшем садовый участок от ручья – Корбухи], что надо его заколотить, но я как вспомнила тотчас же забыла, а Ваня только хотел надеть пальто и идти, а он в это время и упал, бросавши комки снега в речку вместе с другими ребятами. Теперь уж, спустя пору, забили накрепко проход; сам Симочка все просил, чтобы Ваня забил его. Зайди как–нибудь к Иверской Божьей Матери, поблагодари за Симочку и поставь свечечку. У Пети вышла «2–ка» по физике, 18–й ученик; а Коля – вторым при двух тройках. Сига86Каптерев принес девочкам вчера издание Каллаша о Смутном времени; там есть статья Ник. Фед–ча Каптерева, вероятно, потому и книга эта у них... Милая Марусечка, мне было очень прискорбно слышать от Вани, что вы с ним ходили в театр. Это в великий то пост, посвященный страданиям Христа, Которого вы оба любите. Как же это одно с другим вяжется? Любите и оскорбляете? Дай Бог, чтобы это было как бы недомыслие, о котором бы вы пожалели в душе и не пожелали бы уже его повторения... Желаю, вас видеть христианами истинными, а не по имени только. Любящая вас мать ваша О. Голубцова.

20. 30 апр. 1913 г.

Милая и дорогая Марусечка! Спасибо за письмецо; почаще подавай о себе весточку, и хорошо бы –каждый раз добрую, особенно в отношении твоего здоровья и сил, за которые я очень беспокоюсь, а ты, словно нарочно, о них и не заикнулась; прошу на будущий раз удовлетворять мое, быть может, надоедающее тебе любопытство. У нас все бы, кажется, ничего, пока благополучно: сочинения пишутся, задачи решаются; только Петя, кажется, сел на русском сочинении. Тема была о высших классах общества по произведениям Державина; а он и не повторил их, т.е. оду, по которым надо было писать, и написал очень мало и наверно очень плохо, так что учитель ему велел основательнее готовиться к устному... Приносили подписной лист для заявления желания смотреть Царя в Лавре. Мы подписались и вас записали... Сегодня ночью на Нижней улице был пожар, сгорело 5 домов и много сараев; сгорели, между прочими, дома Кафтанникова и Кубышкина; только один дом оставался до домов Сафонова. А мы проспали. Ну, пока до свиданья, дорогая моя деточка, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю, также и Сережу, и желаю вам обоим доброго успеха во всех ваших занятиях и благополучной сдачи всех экзаменов и пребывании в добром здоровье. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

21. 14 июля 1913 г.

Милая и дорогая Марусечка!

Получила твои три письма и сразу на все отвечаю. Спасибо за поздравления и пожелания; мне пришлось их прочесть только 13–го вечером, ибо 11–го с утра я со всеми детьми, кроме Вани, конечно, и с двумя прислугами уехала в Зосимову пустынь, и там мы оставались до 13–го вечера; все, кроме Симы, поговели и причащались. Погода была все время чудная, народу не очень много, время провели хорошо, – все гуляли, собирали грибы и ягоды, которых там очень много; брали один номер в 5 кроватей и спали по две и заплатили за двое суток с пищей 3 р. Дети были очень все довольны... В тот же день по нашем приезде, Ваня в 12–м часу ночи уехал с компанией: Ал. Емел. Захаров и Тонин муж и еще, кажется, кто–то – в Ростов и далее, хотел проехать в Кострому. У нас теперь еще стало теснее; залу и кабинет оклеили газетами, завтра будут оклеивать обоями, а мы ютимся в занятной и на террасе, и еще в моей спальне кровати поставлены. Линолеум привезли, лежит еще не распакованный в ящике. Печку в кухне без нас прожгли без всякой пожарной трубы, теперь не дымит. Мы и уехали–то отчасти потому, что к печке нельзя было подойти, пола не было и три–четыре дня не стряпали. Ваня без нас ходил обедать к тете Вере... Что–то уж очень много нанесли без нас просфор и прислали писем; не знаю уж, как мне и отплачивать... Уж как ты устроишься с дачей – не знаю; пожалуй, мудрено это будет сделать по добровольному соглашению... Действуй как подсказывает совесть. На счет Сережиной квартиры я думать пока не буду, подожду решения тети Вари, а то она может обидиться, если Ник. Ник. получит место с квартирой и Сережа уйдет, а мне всячески хочется ее беречь, ибо она много мне добра сделала, и я вам советую не косотыриться и не ставить ей всяко лыко в строку, а пропускать все мелочи сквозь пальцев и помнить главное ея добро, да и своих недостатков не забывать и других не осуждать. Жду не дождусь, скоро ли мы приведем квартиру в порядок: столько везде пыли, и грязи, все скучено, разборки не оберешься... Писала ли я тебе, что Цветковы открыли женскую прогимназию – Приготовительный и 1–й классы, так что мальчиков теперь по неволе придется дома готовить. Может быть, это к лучшему. Ну, пока до свиданья, дорогая моя Марусечка, крепко тебя целую, больше всего желаю, чтобы ты отдохнула и окрепла нервами, буду ждать от тебя письма насчет твоего житья-бытья. Дети все тебя целуют. Остаюсь люб. тебя м.т. О.Г.

22. 28окт. 1913 г. Дорогая Марусечка!

Поздравляю тебя со днем твоего Ангела [29 окт.] и от души желаю всего лучшего для души и тела – спасения и здоровья и во всем благопоспешения. Дети тоже тебя поздравляют, а Леля с Павликом даже сами взялись писать и все спрашивают – что писать. Симочка теперь с тетей Катей играет в карты и гуляет, так что реже уж подходит ко мне с вопросом: «мама, что мне делать?». Вчера нам была большая неприятность: Коля принес бальник с поведением 5 – и там же написано, что этот балл ему поставлен за безпокойное поведение в классе и на переменах. Я очень расстроилась и просила Ваню наказать его, и теперь не знаю, что мне с ним делать, как заставить его вести себя хорошо, какие меры принять. Он и учиться стал хуже: 4 тройки в четверти –по Закону Божию, по латыни, по математике и по французски – седьмым учеником. У Наташи по всем 4. У Нюры по русскому 3... Крепко все тебя целуем и обнимаем; нашу дорогую именинницу – будь во всем благополучна. Остаюсь любящая тебя мать твоя О. Голубцова.

23. 1914–й год. 19 апреля.

Дорогая Марусенька!

Меня очень обеспокоило твое неожиданное отбытие в Петербург без предварительного отпуска из Музея. Я боюсь, как бы из этого не вышло для тебя какой неприятности. Мне кажется, ты слишком вольничаешь, так сказать, поступаешь попросту, без затей, как тебе понадобится, а со службой так нельзя обходиться, не все на это обхождение посмотрят твоими глазами, а многие – своими. Прошу тебя написать мне, как все это у тебя обошлось... Тетя Аня прислала очень приличное пальто, но Нюре узко, а Наташе очень хорошо впору, так что я напрасно поторопилась покупкой... Большую часть вещей отослала сегодня дяде Геннадию, прибавив кой–что своего. Себе оставила немного... Я все–таки испортила себя своим путешествием в Москву и к Черниговской на другой день в один конец пешком, сердце опять вышло из берегов и весь день 17 и 18 ч. все было непокойно, пришлось больше лежать, вздыхать и зевать. Сегодня был у нас пр. Савва Сторожевский – носили его икону по домам, и мне весь день лучше, уже не лежу и сердце успокоилось. Тетя Варя приезжала 17ч., приходила к нам с тетей Верой, а к ним я по нездоровью не могла прийти ни в тот день, ни на другой и безпокоилась, что тетя Варя обидится... Крепко целую вас с Сержиком и желаю обоим здоровья и всего лучшего. Остаюсь люб. вас м. О.Г.

24. 19 мая 1914 г.

Дорогая Марусечка!

По поводу предложения тебе должности инспектриссы я думаю то же, что и ты и молода ты, и не по тебе такая должность; тут нужна Елеонская, насколько я ее себе представляю, а нам с тобой нечего и соваться туда. Ваня говорит, что у тебя обеспеченности сейчас никакой нет, придется с будущего года искать штатной должности, уроков... Ну, там, что Бог даст; конечно, забывать этого не надо и заранее об этом хлопотать. Только я всегда против должности не по себе: – ни себе, ни месту не принесешь пользы, а только вред, и иногда непоправимый. Выбирай епанчу по плечу – чай, помнишь диктовки у Красногорскаго.

Мое здоровье точно барометр, то ясно, то переменно, то вовсе к дождю; сейчас чувствуется что–то не очень, а вчера было очень хорошо. Начала шить чехлы на мебель в зале – радуйся... Хотелось бы купить нот Пасхальных песнопений – «Плотию уснув», «Да воскреснет Бог» и т.п. простых обычных напевов, не удастся ли тебе как это сделать? только непременно наших напевов, а незнакомых лучше совсем не надо. Еще «Разбойника Благоразумного» хотелось бы. Наташа все еще кашляет. Ребята несколько кисли с повышением температуры, теперь ничего. Я начала лечить зубы, два раза уже ездила к Быковской. Поцелуй за меня Сержика. А тебя крепко целую и обнимаю и желаю здоровья и всего лучшего. Остаюсь любящая тебя мать твоя О. Голубцова. Всем родным и твоим хозяевам от меня кланяйся.

25. 9 сент. 1914 г.

Милая и дорогая Маруся!

Не балую я тебя письмами – никак что–то времени не выберу написать, уж на меня не сердись за такую редкую корреспонденцию... Очень грустно мне нынче отпускать Ваню из нашего семейного круга в обстановку, сказала бы безнравственную, холостого человека, живущего с кем–то. Не знаю, насколько это чувствует сам Ваня. А мне было бы гораздо приятнее отправлять его в такую же нормальную семейную обстановку – собственную, т.е. хотелось бы, чтобы он сам уже выбрал себе хорошую невесту и женился бы – уж 27 лет исполнилось, папа в эту пору уж , был отцом. Боюсь, как бы та обстановка, в которой ему теперь приходится жить, не повлияла бы на него незаметно в дурную сторону; б. может, лучше бы перейти куда на другую квартиру. Что–то мне очень жаль Ваню. Он был какой–то скучный, хотелось бы видеть его веселым и довольным. – Как ты себя теперь чувствуешь, как твое здоровье? Мне не нравится, что вы со мной очень не откровенны, все скрываете от меня, что с вами делается, чего вам хочется, и т.п., как будто я кому разболтаю ваши тайны, а между тем сколько бы, может быть, ошибок можно было избежать, если бы вы матери высказывали свои скорби, неудачи и т.п., да и легче гораздо высказаться, чем таить про себя; я, ведь, никогда никому про своих детей ничего не скажу, так что меня стесняться нечего и удивить меня трудно, всего приходилось видеть и слышать. Так, пожалуйста, прошу тебя и Ваню и Сержика быть со мной совершенно откровенными в ваших обстоятельствах, каковы бы они ни были; быть может, и я иногда на что–нибудь могу быть годной, хотя бы ради пожилых своих лет. Я подозреваю, что ты в сердце скорбишь, а ничего не выскаживаешь и ужасно вредно для твоего некрепкого здоровья. И мне вас очень жалко, а я не знаю что делать, что подумать. Отчего вам просто по–детски не выложить, что на сердце: ведь я не враг, а мать, которая любит и жалеет вас, как может. Как Ване желаю найти добрую подругу жизни, так и тебе желала окрепнуть здоровьем и вдвоем построить тепленькое гнездышко; я бы тогда спокойнее могла бы думать о смерти, которая неизвестно, когда подойдет. Но да будет во всем воля Божия, которой предаю и вас всех и себя – в ней покой моей душе: как Господь устроит, так, значит, и хорошо.

Мое здоровье сейчас ничего себе – учусь с ребятами, немного шью, гуляю. Дети учатся. Наташа шьет на раненых и Вера Николаевна тоже. Сегодня получила второе письмо от Голубцовых семинаристов87 – просят денег на одежду для непринятого на казну брата. Думаю завтра послать 8 рублей, тете Кате подожду посылать до того месяца. Милая Маруся, напиши пожалуйста, Николаю Ивановичу чай, уж забыла? Какие отношения у Вани с Милей и у тебя с Никол. Ник. Приоровым88 или никаких? Меня все это безпокоит. Скажи Сержику спасибо за письмецо. Желаю ему успешно заниматься в Архиве. Экземпляр издания «У Троицы в Академии» предназначенное тебе, остался пока у нас – приедешь, возьмешь, а я пока почитаю; Аббас–Туман89 то в Швейцарии ты поместила. Напрасно нам не дала предварительно прочесть, избегла бы таких ошибок. Ну, прости за все, что я тебе наговорила, не сердись, а будь простой откровенной дочкой избегай отчуждающей скрытности и вредного деликатничанья с матерью; попроще, попроще, пооткрытее, подоверчивее, поближе к матери – от этого нам всем будет лучше. Я сама очень страдаю какой–то глупой стеснительностью; иногда чувствую, что надо бы сказать, спросить, ан язык прилипнет к гортани и добрый порыв так и останется порывом; это мойгрех, – молчу, когда надо говорить, и иногда говорю, когда надо молчать. Ну, будь здорова, приезжай с Сержиком на Воздвиженье, поменьше занимайся, дай лошадке–то отдохнуть, не заганивай. Крепко вас обоих целую, обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Остаюсь любящая вас мать ваша О.Голубц. Дети все вас целуют. Поклон всем Пономаревым.

Приписка: Милая Маруся, пожалуйста, ничего не позволяй вольнодумного против всякой святыни, царя и начальства, всячески учись держать язык за зубами, в сердце крепко храни православную чистую веру без всяких примесей толстовства, протестантизма, неохристианства и т.п. Очень прошу серьезно к этому относиться и бегать легкомыслия.

26. 6 окт. 1914 г.

Милая Марусечка!

Сейчас только получила письмо от тебя и от Вани. Очень беспокоюсь за Ваню, что так много ему занятий и всяких волнений, очень он устает, как бы не захворал нервным расстройством. Уж хоть бы он в Архиве повольготнее работал и отдыхал. Сима выздоровел, дети учатся ничего, Павлик ходит к учительнице, – кажется, строгая. Сегодня собираемся рубить капусту, а завтра ждем прачку. Что–то никак не войдем в мирную колею и не наведем какой–нибудь относительный порядок – все суета и какое–то нагромождение дел и забот, и страшно плывут деньги из рук. Ну, пока до свиданья. Наташа торопится застать Паню, чтобы отправить тебе платье и книжку. Целуй Ваню и Сережу – напиши еще.

Остаюсь люб. тебя мать твоя ОТ.

Целую, обнимаю благословляю. Сегодня служили обедню заупокойную – вчера [5/18 окт. – святителей московских] были именины деда и брата.90 Здоровье мое ничего, вчера ходила сама за капустой и захромала, а нынче отошло.

27. 27 окт. 1914 г. Дорогая Марусечка!

Поздравляю тебя со днем твоего ангела91 и желаю тебе от всего сердца доброго здоровья, спокойствия, счастья и всех благ душевных и телесных. Сегодня прочла в газетах скорбную новость о Косте Смирнове,92 и у меня как–то пропала совсем охота ехать в Москву на именины; лучше как–нибудь после приеду, а буду вас всех ждать в субботу 1–го ноября... Я уже ездила в Зосимову Пустынь и внесла 60 р. на вечное поминовение за нас с папой, и заняла их у Аннушки. Денег своих нет сейчас ни гроша, придется сколько–нибудь призанять у Аннушки пока до 1–го числа. Ничего поэтому не покупаю – ни шапки Нюре, ни шерсти и т.п., а сижу у моря и жду погоды. Коля 3–м учеником II разр., а Леля 1–м тоже II разр. Пете еще не выдали бальника. Скажи Ване, что я слышала, будто у вдов старших сыновей не берут в военную службу, и что надо ему подать прошение и его перечислят во II разряд по случаю перемены в семейном положении... Павлик что–то неважно учится, больше все на тройках едет; особенно меня беспокоит арифметика... Ну, пока до свиданья, не дают ребята писать, все осаждают с уроками, и голова у меня путается. Крепко тебя целую и Ваню, и Сержика, и всех вас обнимаю и благословляю. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

28. 15–го ноября 1914 г. Дорогая Марусечка!

Спасибо тебе за письмецо. Ты писала и ничего не знала, что мы и Ваня безпокоились об его участи, как бы его не забрали на днях и теперь еще не успокоились потому что ничего не знаем, зачислили ли его в штат; скажи ему, что у нас объявления о призыве еще не расклеены, думают, что получат указ к 20–му числу, а извозчик Павел Благовещенский сказал, что в народе говорят, будто 98 и 97 гг. не возьмут почему–то. Я так себя стараюсь настроить, что «пусть во всем будет св. воля Божия» и чтобы мне ей предать совершенно и себя и детей; это доставляет мне необходимое для сердца моего спокойствие. Желаю и вам всем также предаться в волю Божию, иначе невозможно успокоиться хоть сколько–нибудь при теперешних условиях жизни. Сегодня была в Ильинском приходе на отпевании матери Серг Ив Смирнова, умершей еще 11 ноября. Отпевал брат ее, еписк. Муромский Митрофан [Загорский]. Сестре его (СИ.), слышала я, стало лучше, а то она 11 ноября тоже была почти при смерти, дышала кислородом. Я от них посылала на молебен пред иконой Божией Матери «Умиление» в Ростов. Себя я что–то неважно чувствовала в церкви, голова кружилась и сердце билось, должно быть, было душно Леля все просит купить ему ножик перочинный, а Сима сказку с крупными буквами. Ну, пока до свиданья, дорогая Марусечка, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю. Остаюсь любящая мать твоя О. Голубцова.

29. 1915–й год, 9 янв. Память свят. Филиппа митр. Дорогая Марусечка!

Посылаю вам всем троицкую книжку, которую примите, как мое письмо к вам и прочтите всю от начала до конца; если даже и не все вам будет по вкусу, не бросайте чтения до конца и серьезно обо всем размыслите, усердно вас всех троих оо этом прошу и Милю также, если она не против очень. Если послушаетесь меня и примете к сердцу назидание, хорошо вам будет... Я себя чувствую хорошо. Все три дня праздновала милость ко мне Божию. Теперь надо приниматься за дело. Вам всем желаю всяких успехов в делах и доброго здоровья душевного и телесного. Крепко вас всех целую и обнимаю и благословляю. Остаюсь любящая вас...

30. 15 янв. 15 г. Дорогая Марусечка!

Спасибо за письмецо, пришедшее ко мне вместе с Ваниным и Сережиным. Долгонько не было, а тут сразу три. Я думала – очень велик вам кусок послала (книжку–то), все жуете, никак не разжуете, оттого и не пишете, а должно быть кроме тебя, никто и не прочел; но я не теряю надежды, что когда–нибудь прочтут. Да Ване и донельзя некогда. Дай Бог ему крепости душевной и телесной! Жаль мне его но кроме молитвы за него, ничем больше не могу ему помочь. А тебе спасибо что не презрела моей просьбы, дай Бог тебе это прочтение на пользу душевную Сержик недоумевает, держать ли ему экзамен госуд. или нет по случаю взятия его на исполнение воинской обязанности 1–го июня. Конечно, хороший духовник и хороший бы дал совет, а что я знаю? Сердце клонится больше к старому порядку ибо грядущее не в наших руках, а можем распорядиться только настоящим Ответила ему в этом роде. – Неприятно, конечно, тебе дутье на тебя музеиских барышень, да ты, ведь, в этом неповинна. У нас дела идут по–старому, поучиваемся по–немножку. С Симою начали уж по книжке читать и писать элементы букв карандашом. Он, как будто, эти дни выглядит лучше обычного. Девочки теперь уроки музыки до лета не будут брать, Наташа играет одна, разбирает. Вяжет все твою фуфайку и шарфы. Сегодня с Аннушкой мы ходили в лавку и купили сковород на масленицу, одну – тройную, сразу на три блина. Вероятно, на той неделе придется мне ехать в Москву, тогда, б.м. зайду к тебе в Музей или на квартиру, смотря по времени. А теперь пока до свиданья, пишу сразу три письма вам всем и потому запас истощился и я должна кончить письмо. Крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю благ душевных и телесных. Дети все целуют. Остаюсь любящая тебя мать твоя О.Голубцова.

31. 24 янв. 15 г.

Здравствуй, дорогая Марусенька!

Насилу собралась тебе писнуть малую толику – все некогда: бабушка у нас болеет. Собственно ничего у нее не болит, но довольно сильный кашель, слабость, потеря аппетита и очень плохая работа головы, иногда и язык коснеет, еле поймешь, что говорит, на ногах небольшие отеки, с постели мало встает, почти все время лежит. Постоянно кто–нибудь приезжает из Москвы, и мне часто приходится уходить из дому, отчего и ученье ребят и белье находятся в плохом состоянии. Хотелось мне навестить вас в Москве, но, вероятно, не придется – боязно бабушку оставить. В пятницу вечером ее соборовали – наш Красюковский батюшка с рождественским причтом, она соборование хорошо провела, молилась и просила батюшку за нее молиться и на другой день очень была благодушна, пела священные песнопения. Рождественский батюшка Ал–др Петр. [Константиновский] не был потому на соборовании, что сломал себе ребро сзади со стороны спины – его извозчик наехал с размаху на тумбу и вывалил и сам вылетел. Теперь ему полегче, как забинтовали и посадили, а то была сильная боль, не давала пошевелиться. Дней 5 будет и спать сидя, а потом хотят спустить на пол. У тети Веры что–то очень болит спина, и она часто ложится. Были тетя Варя и тетя Соня, а тетя Маша еще не приезжала. Тетя Варя недовольна, что Сережа у нея еще не был после праздников, и мне это совсем не нравится, скажи ему, чтобы съездил. Она что–то очень плохо выглядит, опять жалуется на нос, говорит, точно и операции не было, и очень хандрит. Поздравляю тебя с медалью; дай Бог и впредь являть усердие к службе, только не в ущерб здоровью. Как оно теперь у тебя? в порядке ли?... Про доктора Приорова тетя Вера от тети Вари слышала, что он женится на какой–то сестре милосердия... Ну, будет с тебя пока, да, кажется, и нечего больше писать. Не забудь – Дивеевская часовня на 2–й Мещанской. Ну, до свиданья, дай Бог, скорого. Что–то очень душа безпокоится о Ване и Сереже. Храни их Господь от всякого зла! Все время о них у меня сердце болит. Крепко тебя целую, благословляю и обнимаю, также и их. Дети целуют. Остаюсь любящая тебя м. твоя О.Голубцова.

32. 10 февр. 15 г. Милая Марусечка!

Спасибо за письмо и поздравление. Съездили мы ничего, благополучно, только много было народу и очень мало пришлось видеть о. Алексия, а Наташа свой билет уступила больной женщине, которая никак не могла достать билета, и осталась со знакомыми на воскресенье... Сереже батюшка советует так поступить, как он и сам писал мне ранее, т.е. не держать экзаменов, а писать кандидатское, а с 1–го июня поступить в военное училище, взявши из Унив. выпускное свидетельство, и всячески не хитрить и не отлынивать, а то, говорит он, после совесть замучит,

лучше отдаться в волю Божию. В таком духе я ему и написала. Пусть будет во всем воля Божия! И вы его уж не разговаривайте. Все собиралась написать тебе, да забывала, хотя Ване и Сереже говорила передать тебе... Сейчас получила сразу два письма – открытку от Сережи и письмо от Вани. Что пишет Сережа об отбывании воинской повинности, то совершенно совпадает с тем, как хотел сделать ранее Сережа и как благословил о. Алексий – экзамены с 1–го апр., подготовиться он не успеет, а выпускное свидетельство сами пришлют, если не возьмет. У Вани очень «тяжелая обстановка жизни и соответствующее ей настроение. Дай Бог, чтобы просветлел ему горизонт и солнышко радости разогнало пасмурные тучи. Жаль, что он не чувствует интереса к делу, которым занимается; это очень отягощает труд, тогда как увлечение делом значительно облегчает и всегда умеет находить светлые стороны в нем... Пришлось прервать письмо – Наташа заболела – 39,6 и очень болит голова, очень я расстроилась. Если лучше не будет, позову доктора. Сейчас поставила ей горчичник. Поэтому пока до свиданья; крепко тебя целую, обнимаю и благословляю, также Ваню и Сережу. Ване напишу после. Дети все целуют. Будьте здоровы. Остаюсь любящая Вас мать Ваша О. Голубцова.

33. И марта 1915 г., (открытка). Дорогая Марусечка!

Спасибо за письма мне и Нюре. Ты спрашиваешь, не нужно ли нам чего к празднику? Кажется, все есть; но если милость будет, купи нам пожалуйста «Всенощное бдение» Рахманинова, если есть для рояля, будем за это тебе очень благодарны... Наташа, Нюра и Петя с батюшкиными двумя старшими уезжают в 3[осимову] пустынь в субботу, чтобы на Страстной готовиться к экзаменам... собирают на подарки солдатам, послала сейчас девочек купить разной мелочи. Мое здоровье ничего себе, сижу все дома, потому–что сильный насморк. Дети, слава Богу, все здоровы. Пока до свиданья, крепко тебя целуем, также и Ваню и Сержи-ка. Остаюсь в ожидании вас всех. Люб. в. м. в. О. Голубцова.

34. 27 апр. 15 г. Христос Воскресе! Дорогая Марусенька!

Сегодня уж отмечаю на полученное мною вчера письмо твое, ты удивишься такой борзости... У Петра завтра французский, а после завтра немецкий и конец. Наташа все возится с цветами, сделала в палисаднике две клумбы, насажала в разных коробках и картонах цветочных семян, устраивает разные заграждения от кур, и ребята ей деятельно помогают. Аннушка возится по обычаю с огурцами и с разными семенами. Хотела было я всерьез заняться прислужьим вопросом, рассчитать Настю, как лишнюю (Аннушка тогда бы одна, вероятно, не осталась), и взять одну Секлетею [Синклетикию]; но оказалось не так легко и просто, как я думала; привычка к ним и к известному порядку и налаженности дела пустила во мне такие глубокие корни, что я в большой тяготе провела несколько дней раздумья вследствие такого намерения, и, кажется, если бы дольше и дальше мои раздумывания продолжались, я бы могла заболеть: как–то у меня вся душа этому противится и язык не поворотится (разве только во гневе) отказать им. И решила я лучше иногда и потерпеть на пользу своей же души, чем поднимать такую гибельную для меня ломку домашнего устроения. И как решилась на это, так сразу и повеселела, и от сердца отлегло, и на радостях тебе пишу с легким сердцем. И вот еще что хочу сказать тебе, милая Марусенька. Когда Нюра кончит, не тащите, пожалуйста, ее на курсы и ничего ей о них не говорите, потому что я уже решила на курсы не пускать, они могут принести ей вред вместо пользы, развеять ее доброе и чистое настроение, потому что всякого там есть направления подруги; а потом, я уверена, что самая учеба ей не полезна, она более подходит для семейной жизни и мне бы хотелось, чтобы Господь послал ей доброго человека, и вы все мне не препятствуйте в этом моем желании и Нюру ничем не смущайте, прошу и молю об этом, если вы ее любите и жалеете и желаете ей здоровья и счастья. Конечно, чтобы об этих моих вам словах Нюра ничего не знала,– я думаю, что вы будете настолько благоразумны. Любя Нюрочку и желая ей всяческого добра, я так поступаю и вы примите это всем сердцем с любовью.

Напиши мне, пожалуйста, какие отношения у Вани с Милей, почему они, как жених с невестой, сидят одни в комнате; как это понимать? Я очень этим смущаюсь. Если что–нибудь между ними договорено, то сказали бы мне на ушко, только одной мне (конечно же, я ни единой душе не скажу) и я тогда буду покойна, а то очень меня это безпокоит; ведь, ответственность на мне перед родителями Мили; подумали бы они об этом серьезно – Ваня с Милей. Прости, что я такие вещи затрагиваю, но это мой материнский долг. И как бы я желала, чтобы в этих вещах вы бы от меня ничего не таили, ведь я одного вам добра всегда желаю и ваши тайны все для меня святы, не стала бы я их на ветер в народ пускать; а меня чего вам стесняться, когда вы все из утробы моей вышли с помощью Божиею? Это просто какое–то недоразумение, и, дай Бог, чтобы оно рассеялось, как дым. Скажи все это Ване, Миле и Сереже. Я думаю, тебе не стоит обращаться к Чумилович, а шей в Москве, я и посылать не стану. К столяру Наташа завтра сходит. В субботу Наташа с Петей и Маня батюшкина с женихом и с Лидой идут в Зосимову П. говеть; б. м., я пущу с ними Настю, Колю и Павлика. Погода стоит чудная... Немцы то противные! Уж Любаву у нас отняли, что–то будет, что–то будет! Как бы Сережу то раньше не потянули. Пожар то все разгорается. Ну, пока до свидания, крепко тебя целую и Ваню и Сержика и всех вас обнимаю и благословляю. Дети все целуют. Будьте здоровы и благополучны. Остаюсь люб. вас мать ваша О. Голубцова.

35. 4 мая 15 г.

Дорогая Марусечка!

Так тяжело и прискорбно мне стало, когда вы уехали, что я решила сегодня же и черкнуть тебе несколько слов, чтобы высказаться. Ты, наверно, заметила, что я только тебя перекрестила, а с ними только поцеловалась и мне самой от этого стало очень тяжело. А почему так вышло, я и сама хорошенько не могу дать себе отчета. Милю я просто постеснялась перекрестить, так как еще никаких особенных оснований не имею проявлять к ней материнские чувства, как это видно из твоего письма; а Ваня и Сережа стояли один в шляпе, а другой в картузе и у меня как–то рука не поднялась перекрестить их: сколько раз я просила их не быть в шляпах в комнатах, тем более при прощании даже сама всегда стаскивала, хотя они и сердились, а на этот раз стащить постеснялась и перекрестить не решилась за их непослушание и непочтение и перед крестным знамением и перед лицом матери. Ведь я не лично себе почтения требую, я, может быть, ничтожнейшая и недостейнейшая изо всех; но мне хочется, чтобы вы свято соблюдали пятую Божию заповедь и чтили во мне мать, ведь со всякой знакомой дамой считается невежливо здороваться или прощаться со шляпой на голове; отчего же к матери, хотя простой вежливости не соблюдать? Не в обиду, и не с обидой совсем это говорю, а как чада моя возлюбленная наказую – поступайте во всем по Божьи, по христианскому православному закону, не смотря на современные от него отступления. И мне всегда, не знаю, верно ли, кажется, что Ване и Сереже очень неприятно, что я осеняю их крестным знамением, и они так только терпят, чтобы меня не обидеть. Напиши мне, как ты на это смотришь и как поступать бы надо по–вашему? Я боюсь, что если мне от этого так стало тяжело, то и им, наверно, было неприятно, и прошу простить, что я им причинила огорчение. Пошла с тугой сердечной в собор и опоздала служить обедню по папе – было без четверти десять; пришлось отложить до завтра.

5–го мая. Вчера не успела дописать письмо, кончаю сегодня... Наташа с Петей приехали очень веселые и довольные. Боюсь, не пришел бы к нам Раввинов, будто его затылок в соборе видела, но лица не видала хорошенько, но наверно он. Вот еще неприятность–то! Милая Марусечка, вот вы, особенно Ваня и Сережа, все думаете, что я на мелочи обращаю внимание, на внешнее, на обряд, а не на суть дела, не на внутреннее содержание души, когда желаю, чтобы вы постились, носили на шее крест, снимали шапку в доме и т.п. Но ведь это потому, что во 1–х, человек состоит из души и из тела и должен прославлять Бога душей и телом, а во 2–х, заставить телесно проявлять Богопочтение для меня гораздо доступнее, а в области духовной я никак не могу подействовать, как только молитвой, увещанием и своим примером. Молиться о вашем спасении и добром христианском поведении и настроении я всегда молюсь, но увещать и беседовать устно очень не горазда, легче гораздо изъясняюсь на бумаге, что делаю иногда, хотя, м.б. вам и надоедаю своими наставлениями, прося вас соблюдать христианские обычаи. Я вовсе не хочу, чтобы вы останавливались на них, а сердце свое не исправляли, напротив, желаю, чтобы вы хотя легчайшее сперва исполнили, стараясь в то же время достигнуть и труднейшего и молясь о помощи в этом к Богу. Уж одно ваше послушание св. Церкви есть добродетель, которая неминуемо за собой приведет и другие, из которых главная есть отвращение от гордости и прилепление к смирению, которое одно без других добродетелей, сильно спасти человека от вечной смерти. И я ведь что вам говорю, говорю не свое лично, а церковное – за этими словами сонмы отцов и учителей церковных, с которыми я во всем всей душой согласна, а вы во многом не соглашаетесь, считая устарелым, несовременным и т.п. Но разве истина может стареть? Апостол велит не сообразоваться с духом времени; Господь говорит, что на суде Он постыдится того, кто Его теперь постыдится в роде сем прелюбодейном и грешном. И вот вы так все мои верования и взгляды унижаете, а свои считаете верными, а вдруг на суде у Господа вы и сами увидите, что вы были не правы. Как ведь вам тогда станет стыдно и страшно! Избавь вас Господи, от такого положения! А вот если крепко за Церковь будете держаться и все ее вероучение целиком принимать, ничего не считая пустяком или устарелым, или выдумкой, тогда застрахованы будете от возможности такого положения. Вы как будто стараетесь во всем подражать папе, но папа – человек и мог ошибаться, этого не надо забывать, проверить у вас есть по чему, учение христианское вы должны знать. Итак, желала бы я, чтобы вы прозрели своими духовными очами, а не паче ослепли от гордой учености. Ваня не верит, кажется, в существование диавола, а он как раз и старает(ся) его убедить в этом, ибо ему выгодно в мутной воде рыбу ловить. Пожалуйста, будьте осторожны в своих взглядах и всячески смотрите, не ошибаетесь ли. Изучайте основание христианской веры, а то не зная путем Св. Писания и творений св. отцев, вероучения Св. Церкви, нельзя ничего отвергать: надо основательно сперва изучить, да на опыте испытать, тогда и говорить. Ну, прости меня Христа–ради и ты, и Ваня, и Сережа, и Миля за все, чем я вас когда либо огорчила. Дай это письмо прочитать Ване и Сереже, да чтоб они на меня не сердились. Крепко всех целую и благословляю. Люб. вас мать О.Г.

36. 19 мая 15 г.

Милая Марусенька?

Вы, наверно, все на меня сердитесь и потому прошу простить мне все, чем я вас огорчила или обидела. Сегодня у нас радость. Петю признали негодным на военную службу по случаю плохого сердца и отпустили совсем, без всякой отсрочки. Странно, приходится как будто радоваться ненормальному здоровью сына. До 4–х часов пополудни промучились и он, и мы от ожидания всяких страхов, потому что военный доктор, по слухам, очень сердитый и всех забирает, – и с грыжей, и с ревматизмом, и т.п. В субботу утром к нам приехал Петя Голубцов93 – мой крестник, который хочет поступать волонтером в Академию. Гостит сейчас и уедет на днях. Собираемся с ним идти к Черниговской. Он приехал из Больших Солей, где его дожидаются мать и сестра, чтобы ехать домой. Собирает справки об экзаменах и учебниках, ходил за программой в канцелярию академическую... Пришлось за Сережу мне платить 5 р. штрафу за безбилетный тогда проезд. Я никак не ожидала, думала, все прошло... Все думаю, как бы разсчитать Настю, все–таки была бы экономия, да и ребята бы меньше болтались, да боюсь тронуть Аннушку, мне ее жаль и не хотелось бы отпускать; и не знаю, на что решаться. Как ты думаешь на этот счет? Напиши пожалуйста. Секлетея [Синклитикия] согласна бы поступить, только насколько она прочна – не знаю. Ну, пока до свиданья, дорогая Марусенька, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю, также Ваню и Сережу и Милю. Будьте здоровы и пишите нам. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова. Дети все целуют и Петя также. Москву ему думаю показать, когда выдержит, Бог даст, экзамен.

37. 4–го сент. 1915 г. Милая и дорогая Марусечка!

Пожалуйста на меня не сердись, что так долго тебе не пишу: напали на меня дела и никак за письмо не присяду... Скажи Ване, что взнос уж сделан в гимназию, и за квартиру нам платить будет нечем, также и за Нюру внести 50 р. на курсы не из чего. Последним не надо торопиться – как бы Нюрка не раздумала: она очень обескуражена, что обе ея подруги – Солопова и Тихомирова не попали на курсы и чуть ли не жалеет, что и она не осталась за бортом. Видела Успенского94 просила его как–нибудь принять Нюру, чтобы мне успокоиться, что она ничем особенно не болеет; он, хотя с трудом – по недостатку времени сейчас совсем не принимает –велел зайти утром в воскресенье. Наташа с 1–го числа хворает жабой с жаром до 39,1, так что еще не вступала в исполнение своих обязанностей в качестве классной дамы у Цветковых, а только была на молебне. Сегодня встала уж с постели и завтра собирается выйти. Оба Петра сегодня в первый раз ушли на лекции, вчера почему-то не было лекций... Все ужасно становится дорого, уж как и жить будем!.. Целуй за меня Ваню, скажи, чтобы не сердился на меня, что я тогда уехала говеть, оставивши его: мне не хотелось очень откладывать, так как уж я неделю говела нарочно. Ну пока до свиданья, дорогая Марусечка, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю успехов в делах. Дети все тебя целуют, а девочки благодарят. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

38. 8–го ноября 15 г.

Милая и дорогая Марусенька!

Спасибо тебе за письмецо; очень уж во–время пришло: только мы с храмового праздника из церкви от обедни – и твое письмо подают: спасибо тебе.

Только вот безпокоит меня твое лечение ушей и твое легкомысленное заявление: «хуже не будет». Сохрани тебя Бог так говорить; возьми, пожалуйста, эти слова назад. А потом, уши ведь твои были в порядочном состоянии, – какая нужда была тебе их лечить? Такая это нежная вещь, что малейшая ошибка иногда влечет к потере слуха. Сохрани тебя Господи от всякого вреда; прошу тебя всячески быть осторожной и не легкомысленничать, чтобы не каяться, когда уж будет поздно... Мое финансовое положение меня приводит чуть не в отчаяние: давно ли получила пенсию, а знаешь ли, сколько у меня на первых же днях осталось? 27 р. 77 к. А сто рублей отложила за долг, ибо все ресурсы были истрачены – 30 р. + 35 р. Петиных, 25 р. Наташиных и 10 моих орденских... Что–то за октябрь несметно много вышло – на 150 р. больше против пенсии! И не знаю, как вести дела, как съежиться! И добро бы большой запас сделала вперед! А то 2 мешка муки стоят (на 26 р, почти), да пуд сахару (7 р. 60 к), да пуд муки крупчатой (3 р. 80) и больше ничего. Меховых вещей на 22 р. 50 к., да шинель Петке 15р., валенок на 10 р. слишком – итого на 75 р. Так стала дорога жизнь, что, чувствую, малости завести чего–нибудь на пенсию не могу, сейчас дефицит. А Аннушка все ахает, что мы очень много есть стали, что никак на нас не напасется хлеба, картошки, каши – все мигом истребляется без остатка. Сколько раз папу добром помянешь! Чтобы я стала, без процентов делать теперь? А бывало, как не по мысли была его бережливость и выговоры за лишние траты! Да и мало еще в чем приходится каяться! И ты смотри, не финти деньгами то, даром на пустяки не трать, от роскоши, как можно, дальше держись, и не обезьянничай у окружающих, которых приходится встречать, не забывай нашей посадской простоты и скромности и не презри их в своем обиходе. Чем меньше избалованности, изнеженности, чем больше к себе строгости, тем потом лучше будет при всех обстоятельствах жизни. – Дети все собираются тебе коллективное послание писать, да еще не собрались... Поцелуй от меня Ваню и Сержика: желаю им здоровья и успеха в занятиях. Тебя также крепко целую, обнимаю и благословляю; будь здорова и во всем благополучна. Дети всех вас целуют, Петя кланяется. Остаюсь любящая тебя мать твоя О. Голубцова.

Приписка: Завтра Колю Всехсвятского95 отправляют на войну. М.Н. плачет, в соборе ее Наташа видела. В Академии больше 20 человек подали в монахи.

39. 1916–й год, 16 февр. [открытка] Дорогая Марусечка!

Прошу тебя купить для Павлика транспарант с косыми линейками: учительница хочет его приучать писать в одну линейку для экзамена, а здесь у нас нет... Бабушке [† 10.02.1916] на могилку повесили лампадочку и образочки, как у нас, и два венка. Сегодня поминали дедушку [С.К.Смирнова, † 16.02.1889]. Тетя Маша [сестра Ольги Серг., Богданова, вдова] распродает мебель. Я купила божницу себе в спальню и маленький столик о 4–х ножках за 10 р. Круглый большой стол из залы еще не продан: не купить ли нам? Как ты думаешь? Он раздвигается и доска вставляется. Дети целуют. Ост. люб. т. м. т. О. Голубцова.

40. 17–го марта

Милая и дорогая моя Марусечка!

Мое бедное дорогое дитятко!

Крепко–крепко целую тебя и обнимаю сердечно за твои дочерние ко мне чувства, которых я совершенно не стою, за твою откровенность, к прискорбью действительно очень редкую, и болезную сердцем вместе с тобой о твоем печальном одиночестве. Чем бы я тебя могла в этом утешить? Мне бы хотелось при личном свидании хорошенько обо всем переговорить. Я так это время вся расстроена из–за Вани и Сережи и из–за Павлика, что просто измучилась душой, и теперь на меня напала какая–то апатия, какое то душевное расслабление. Я просто не знаю, что делать, что будет с нами? «Вси согрешихом, вси неключими быхом». Так горько, так горько все это! А Павлику все нет настоящего улучшения, и не знаю, что за болезнь. Обещал завтра Успенский зайти. Дела все у меня встали, ничего не делается, масса белья и всякого шитья. Из–за Нюрки тоже расстраиваюсь – как я ее отпущу на Курсы, где возьму денег на ее содержание, когда и без этого уж все проценты уходят? М.б., вы ее как–нибудь на себя возьмете, ведь надо рублей 500, если не больше, а где я возьму? Съежиться не знаю в чем, ничего, кажется, лишнего себе не позволяем; квартира у нас против других очень дешевая, прислуга одна, стол вполовину постный, белье чиним до последней крайности, гостей почти не бывает, а деньги плывут и плывут. И дождемся ли мы когда–нибудь окончания такой ужасной дороговизны? И зачем это Сережа вздумал строить свое счастье на несчастье брата своего? Ох, это счастье на глиняных ногах! О, как это все тяжело, как скорбно, как постыжусь я перед родными, когда все это откроется! Оскудел в нас страх Божий, в(озгор) дели мы – и пали! Господи, помилуй нас всех и устрой нас во спасение! Я думаю, что я меньше бы скорбела, если бы Сережа прошлый год ушел на войну, чем скорблю теперь? Тогда было бы утешение в сознании приносимой жертвы за родину, – а теперь какое утешение? Расстройство всей семьи, камень на сердце, большое сомнение к будущему. Царица Небесная, Матушка Благодетельница, покрой нас честным Своим Покровом и избави нас от всякого зла! Вот какие чувства наполняли это время мою душу и не идет у меня из сердца никакого утешения. Но я не теряю надежды на милость Божию, что Он все устроит к лучшему. Надо терпеть, ждать, верить, надеяться. Это и к тебе приложимо. Прости за все Христа–ради. Крепко–крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Остаюсь любящая тебя мать твоя О. Голубцова.

41. 9–го июня 1916 г.

Дорогие детки Маня, Сережа и Нюра!

Сегодня получили ваши оба письма, одно утром, другое – вечером, и очень благодарны за весточку. Жаль, что погода стоит все холодноватая и сырая, погулять то вам будет мешать. Дай Бог, вам погостить везде и другим и себе в радость и удовольствие. Не забудьте отслужить везде на родных могилах панихиды – и в Ильинском, и в Атове96, и побывать за церковной службой. Хорошо бы дать чего–нибудь дьячихам и слепому сторожу Федору, по старой памяти от папы. От меня низко кланяйтесь: и усопшим, и живым всем, а Соню, Лизу, Петю и ребятишек перецелуйте, также и тетю Катю. Наши болящие еще болеют, у Павлика только немного спустилась температура – до 38 вечером, а утром 37,5. Доктор через день хотел придти, думает мушку поставить. Глаза значительно отошли, уж немного синевы, но белки еще залиты кровью. Кашляет гораздо реже и рвет меньше. Серафим уж не лежит, понос прошел, температура утром 36,6, а вечером все 37,2. Один глаз чистый, другой затек. Наташа все плачет по батюшке о. Алексие. Он 7–го июня, в половине второго в понедельник совсем ушел в затвор и мирян никого не будет принимать, а только братию три раза в неделю, и академических монахов, которых воспринимал при постриге, напр. о. Игнатия Садковскаго. Будет только в 1–й день Пасхи служить, а то никогда не выйдет. Наташа мне в 12 ч. ночи прислала телеграмму, и я поехала в Зосимову П. в 4 ч. утра, а в 9 час. утра уж вернулась, успевши проститься с батюшкой. Наташа и Петя оставались до конца, слышали, как один батюшка из Москвы говорил о. Алексию прощальную речь, и как отвечал батюшка ему, и как все ужасно плакали; подносили, сложившись между собою, ему икону Смоленской Божьей Матери и служили молебен напутственный ему. Очень все были расстроены, батюшка кланялся им в ноги, прося прощения, а они все ему; и пока шел в келью по дорожке, все благословлял, а Наташа тут близко была, – ей сказал: «Наташа, деточка моя!» и прислал всем детям благословение свое и заочно осенил их иконочками Федоровской Божией Матери, которые Наташа там купила. А меня благословил книгой – «Свет незримый». Так расстались мы навсегда с батюшкой. Уж и говорить нечего, как нам горько это сиротство. Наташа часто о нем плачет. Барановы тоже ужасно расстроены. Хорошо, что письма ему будет можно писать, только без ответа, как и прежде. Новенького у нас ничего нет, все больше дома сидим с больными. Колюнька нынче все возится с умывальником бабушкиным, замазывает, хочет красить; а я убирала кой–какую одежу, и свою шубу меховую, которой немножко коснулась моль. Ну, пока до свиданья, крепко, крепко вас всех целую, обнимаю и благословляю, дорогие мои деточки, поправляйтесь, гуляйте, отдыхайте, будьте живеньки, здоровеньки. Все ребята вас целуют. Остаюсь любящая вас мать ваша О.Г. Не забудьте, справьтесь о Насте, письма от нее все нет.

42. 26 и 27–го окт. 16 г. Милая и дорогая Марусечка!

Поздравляю тебя со днем твоего Ангела [29 окт.] и от души желаю тебе всего доброго на свете, особенно хорошего душевного устроения и хорошего здоровья, желаю тебе быть богатой всеми христианскими добродетелями, которые на воде не тонут и на огне не горят. Из них, по апостолу, всех больше любовь, а она без смирения не истинная, а смирения без терпения не добудешь – и пойдет звено за звено цепляться. Ничего так не желаю в отношении к тебе, как видеть тебя богатеющую этими добродетелями. При этом тебя крепко, крепко обнимаю и горячо, горячо целую, как мою старшую дочку и главную мою помощницу с малых лет. Спасибо тебе за все, большое, большое спасибо. Пожалуйста не оставь Нюрку, потерпи ее, иногда, м.б., тебе и изрядно надоедающую. Распушила я вчера Сержика под горячую руку за Сигу Каптерева, которого позвал к себе, а сам ушел к тебе. Скажи ему, чтобы не сердился на меня, а главное, чтобы виду недовольства не показать Каптеревым. Пусть будет, яко бы ничего не бысть. Тетя Вера собирается 6–го ноября в Москву. Сегодня неожиданно получаю из Вологды от протоиерея Рукина 10 р. ребятам на гостинцы за присланные дедушкины книги. Я, конечно, не взяла, а с тетей Верой мы решили эти деньги отдать в Убежище препп. Сергия и Никона за упокой дедушки от Н... Ну, пока до свидания, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю, моя умница; также Нюру, Сержика и Милю. Желаю всем веселого доброго настроения. Остаюсь люб. вас мать ваша О. Голубцова. Дети все поздравляют и целуют. ?

43. 18 ноября 1916 г. [Открытка]. Дорогая Маруся!

К нам приехала вчера рано утром тетя Катя, пробудет до 2–го декабря. Предлагаю на ваше общее обсуждение вопрос о поминовении: не лучше ли вам всем приехать на 20 и 21 и справить день рождения папы 20–го на кладбище, а 23–го уже не приезжать, мы одни можем справить, а вы в Москве помяните, а то мне жаль, что Вани не будет, и большой праздник вы будете с нами. Как надумаете и как вам удобно, так и сделайте. Тетя Катя привезла лепешек и кор. масла и малины. Подсолнечного масла [не] привезли. Надеюсь достать. Муки мало крупич. Очень рада за Нюру, что нашлась ей хорошая подруга. Крепко целую. Дети тоже. Люб. в. м. в. О. Голубцова.

44. 1917–й год. 17 января. Дорогая Марусечка!

Спасибо тебе, что хлопочешь о нашем продовольствии... Павлик все без перемены к лучшему, температура гуляет от 37,5 до 39,2 без всяких правил, а как ей вздумается, то утром понизится, то вечером. При вздохе чувствует боль в левом подреберьи, но небольшую; говорит, что эта боль была у него всю осень, пока ходил в класс. Придется ли Павлику учиться в этом году – для меня вопрос большой; по–видимому, болезнь затяжная; вот уже 3–я неделя, как он почти не выходит из 38 с хвостиком – до 39 часто.

Еще одна вещь меня очень смущает: зачем Милина бабушка с Олей должны уходить на квартиру из–за того, что Сережа с Милей будут жить у родителей? Разве всем–то места не хватит? Мне очень жалко бабушку и Олю; нельзя ли их не тревожить? Не знаешь ли ты, как бы это устроить? Напиши мне. Конечно не мое дело вмешиваться в это, но мне хотелось бы, чтобы из–за молодых никто бы не пострадал... Финансы мои очень плохи этот месяц. Сейчас пока существую на Наташино жалованье, да долгу имею 56 р., да взнос еще не сделала за гимназистов... От молодых, кроме одной открытки из Питера еще ничего не получала. Писали ли они тебе? Ну, пока до свиданья, дорогая Марусечка, крепко тебя целую, также и Нюрочку; обеих обнимаю и благословляю. Остаюсь любящая вас м. ваша О.Голубцова.

45. 15–е марта 1917 г.

Милая моя, дорогая Марусенька!

Вчера получила твое письмо, но не звонила тебе, потому что раздумала насчет Сережи и Мили, чтобы с ними видеться в Посаде. Думаю, отложить все до Пасхи, когда будут петь «и ненавидящим нас простим» и «друг друга обымем», «рцем, братие?», и тогда как–нибудь постараемся примирить Ваню с Сережей и Милей, чтобы все прощено было и забыто с обеих сторон, якоже не бысть, ради распятаго за нас и воскресшаго Господа. Если бы дело касалось язычников, то нельзя было бы, пожалуй, так на этом настаивать и надеяться на возможность совершенного забвения и примирения, вследствие немощи человеческой и преобладания страстей, но так как дело идет о православных христианах, которые во св. таинствах церкви получили и получают силу преодолевать человеческую немощь и господствовать над страстями, то я и дерзаю надеяться на их полное примирение силою благодати Божией, Которою мы можем прощать кровные обиды и оскорбления и даже любить врагов и делать им добро. Все это, конечно, возможно при условии доброй воли; а кто не захочет быть христианином в такие светлые дни или не поверит в силу божественной благодати или в действительную сообщаемость этой благодати всякому православному христианину, приемлющему св. Таинства, тот пусть поступает по своей воле, но пусть знает, что это воля богопротивная и ведет не ко спасению. Мне в высшей степени хочется видеть семью всю сплоченной, не расколотой, связанной братскою любовью. Я смотрю на дело так: Сережа с Милей чисты в этом деле, оба поступили честно; Сережа давал во–время Ване дорогу, сам отстранялся, как младший, хотя и имел чувство к Миле с самого начала, и хотел незаметно уйти в военную службу. Миля не могла идти, не имея чувства. Если она и была в чем виновна, то в невольном доставлении Ване скорби, но это невольный, ненарочный поступок, который уже наверно давно исповедан и разрешен батюшкой. На что же и на кого Ване сердиться и за что? Насильно мил не будешь – разве за это можно сердиться? Разве мир клином сошелся, и для него у Бога не найдется хорошей подруги жизни! Надо только не давать воли своему самолюбию, трезвее взглянуть на дело, строже отнестись к себе и стараться не поддаваться различным худым мыслям и чувствам. Так вот как ты думаешь, дорогая Марусечка, дождусь я светлого этого праздника – примирения братьев, – после целого слишком года скорби, очень подавляющей? А ты пишешь, что я, наверно, больна, что мне надо лечиться. Не больна я, а давят меня скорби. Не хочешь ли, перечислю главнейшие из них? 1) вот этот разлад братьев, о котором сейчас писала, 2) болезнь Павлика (я ужасно всегда тяжело переношу детские болезни), 3) переворот государственный сокрушил мое сердце и терзает душу мрачными ожиданиями, 4) мысль о Нюрочке, что она на курсах не очень на месте, лучше бы ей замуж выйти, жить бы в семье, 5) батюшка ушел в затвор, 6) Ваню вот–вот возьмут на фронт,., а там масса повседневных забот и огорчений. Насчет Павлика скажу тебе откровенно – я не и хочу его отправлять в Крым, летом ему и у нас будет хорошо, а на осень – там видно будет. Ему, по моему, стало значительно лучше, температура 37–37,5 и даже 37,3 веч. бывает. Чего же нам еще? На ногу не жалуется, привык к гипсу. Уколы скоро кончатся – через неделю. Нюра со мной что сделала: «рецепт на мышьяк взяла, а мышьяка не шлет; у нас завтра последний истратится и взять негде, если она сегодня или завтра не пришлет. ...Хотя я тебе это письмо написала, но мне бы хотелось, чтобы ты его дала прочесть и Сереже с Милей и Ване. Спроси Ник. Ник., привозить ли Павлика на осмотр в Москву и когда, или не надо? Лепешки фосфорлактин он обе коробки съел. Очень хорошо ел Сережину ветчину; теперь пополнел и порозовел; только вчера был флюс со свищом и температура поднялась до 38,2... Целуй Сережу с Милей и Нюрочку. Тебя крепко целую, обнимаю и благословляю и желаю всего наилучшего. Стало очень тепло, 8– 9 гр. в тени. Павлик качается в гамаке. Записали его в библиотеку. [Профессора Митрофана] Дмитр. Муретова вчера похоронили рядом со Спасским [на академич. кладбище]. Все время лежал очень хорош в гробу, точно спал, только в церкви уже стало расплываться лицо. Ну, будь здорова и благополучна. Остаюсь люб. т. м. т. О. Голубцова. Дети все целуют.

46. 16 марта (год не указан). Дорогая Марусечка!

Очень хотелось прислать тебе к Благовещению письмецо и все что–то не собралась во–время. Хоть поздно, поздравляю тебя и Сержика с этим Светлым и дорогим сердцу праздником. Да сохранит вас Матерь Божия под Своим Покровом! Мое здоровье ничего, даже один раз дошла до рынка. Дети тоже здоровы, только Наташа все еще покашливает. От тети Кати получила письмо; жалуется на ноги, все пухнут и болят. Хочет в мае прислать нам груздей и меду на тетю Варю и спрашивает ее адрес. Радуюсь твоим успехам, только не хвались и не возносись, помни, что все это Божие дарование, а не твоя собственность; желаю тебе и Сержику во всем всякого благополучия и доброго здоровья. Крепко вас обоих целую и обнимаю. Дети все целуют вас. Миле привет от всех нас. Остаюсь любящая вас мать ваша О. Голубцова.

Приписка. Ждем вас в субботу. Может быть, купишь чего–нибудь из духовной то музыки? Только непременно знакомого, обычного, хорошего.

47. 24 апр. 17 г.

Милая и дорогая Марусечка!

Спасибо тебе за твое письмецо и за твое обо мне опасливое попечение, за твое безпокойство о моем здоровье и силах. Я все это принимаю в расчет, и не думай, что решение остаться без прислуги мне далось очень легко: я с этой думой носилась не одну неделю, и также, как ты, страшилась и опасалась, и все–таки в конце концов решила расстаться с Аннушкой ради блага детей своих, для обучения их хозяйству, насколько я могу: это мой прямой долг, которого я при прислуге никак не могу выполнить, и который летом не должен мне доставить таких трудностей, как зимой. Решаюсь на это, призывая Господа на помощь. А там, что вперед загадывать? что Бог даст, то и будет, христианам грех так нежничать и слабодушничать, тем более в теперешнее трудное время. Аннушка, к моей радости, приняла известие о моим решении очень спокойно, так что и я успокоилась. Говорят, она перетаскивает – к Ашиткову. Доживет ли она до 1–го мая, как ей сказала, не знаю...

Мне кажется, Сереже с Милей надо же ему визит–то сделать (К.В. Вознесенскому) – скажи им. Да и к родным–то, которые были на свадьбе, надо сходить, а то невежливо будет. Назначили какой–нибудь день, да и (сходили) везде бы и побывали, чем тянуть. Скажи им, что мое положение без кухарки нисколько не будет им мешать приехать к нам на лето, а Миле и полезно будет стать ближе к хозяйству, чему никто не будет препятствовать. А ты устраивайся, как тебе лучше: хочешь к тете Кате уезжай – она зовет, хочешь у нас оставайся, мы можем тебя совсем не привлекать к хозяйству, – и без тебя много помощников... Коля и Леля перешли с наградой II ст. У Коли 3 пятерки, кроме поведения, а у Лели все четверки – в годовом выводе... Ну, пока до свиданья, дорогая Марусенька, крепко целую тебя, Сережу и Милю и всех вкупе обнимаю и благословляю и желаю всяческого благополучия. Марии Аре. и Ал. Никан. низко кланяюсь, также и Вас. Конст. со всей семьей. Что, Александра] Никанор. [вероятно, мать Мили] была именинница в воскресенье? Поздравили ли ее от меня? Дети все вас целуют. Нюрочка зубрит. Остаюсь люб. вас м. в. О. Голубцова.

48. 28 сент. 1917 г. Дорогая Марусечка!

Спасибо тебе за масло, кот. нам принес Воронков, а главное за добрую весточку о Нюрочке, от которой встрепенулось мое сердце радостью и ободрилось благою надеждою на ее выздоровление. Думаю, в этот ваш приезд послать ей жареного цыпленка (одного из наших петухов), а другого отдать тебе, чтобы не кормить их даром больше, а то корму нет... Собираюсь завтра идти на исповедь, потому прошу у тебя Христа–ради прощения, также у Сережи с Милей и у Нюрочки... Купи Нюрочке яблоков–то на Покров. Крепко ее за меня поцелуй и перекрести. Тебя тоже крепко целую, обнимаю и благословляю, а так же и Сережу с Милей. Будем вас ждать ко всенощной, если успеете. Дети целуют. Любящая вас м. в. О. Голубцова.

49. 1918-й г. 26–го сент.

Милая и дорогая Марусечка!

Вот уже три дня сегодня, как мы приехали на место нового нашего жительства97 и как раз Ванины именины, которые празднуем после обедни и молебна ржаным пирогом с картофельной начинкой. После дороги и по случаю перемены и обилия пищи все еще не все хорошо себя чувствуем: дорогою Павлик страдал расстройством желудка с болями, потом здесь уже Серафим, а сегодня Леля все лежит со вчерашнего дня – жар, слабость, кашель и боль в горле, думаю, что настудился в вагоне. Я и Коля и Ваня здоровы. Погода стоит чудная, теплая и сухая; уже с месяц дождей не было и все хорошо успели убрать. Картофелю собрали массу и очень хорошего качества, пожалуй, даже лучше ростовского... Главное наше безпокойство в том, что нас еще не приняли в состав населения и хотя дали позволение на покупку 2–х пудов муки, но совсем еще не выписывают, велят чего то обождать; а между тем в уездном городе Борисоглебске на днях было волнение, а в Кирсановском уезде выселяют всех приезжих, и боюсь, как бы это движение не проникло в наш край, тогда и нас выгонят. Нам хочется для закрепления своего поскорее пристроить Колю к какому–нибудь месту; кстати же есть теперь три места в роде письмоводительских. Если он будет тут служить, то и мы, как его семья, находящаяся на его иждивении, будем приняты в состав населения и получим продовольственные карточки. Вот это несколько нам связывает руки и не дает устраиваться попрочнее на месте... Здесь беженцев гродненских живет до 400 человек с начала войны, а теперешних, вроде нас, 2–3 семьи. Матушка нам сдала только 2 комнаты, а третью занимает ее жиличка девушка, а сегодня в ночь приехал ее сын Павел и м. б. пробудет здесь с месяц, так что нам будет не мало сожителей, матушка нам очень нравится и относится к нам хорошо, кормит нас своими молочными продуктами; ребята просто объедаются с голоду и страдают животами; грызут с утра до вечера подсолнухи, возятся с собаками и кошками, с поросятами, и телятами и очень боятся, как бы нас отсюда не выселили; хлеба даем им досыта, около 1–1.5 ф. на каждого; стряпает больше матушка сама одна или с приходящей прислугой, иногда и я помогаю. Она встает очень рано, иногда часа в 4 утра. Ложимся мы очень рано, раньше 9–ти часов, так что я сплю более чем достаточно. В школу еще не хлопотали определять детей. Учение начинается здесь после Покрова, а в Мучкапе уже учатся. Думаю, Симу с Павликом посылать в сельскую школу, а Лелю устроить в Мучкап в гимназию, чтобы его возили, если это будет недорого; в противном случае пусть учится дома под руководством Коли. Напиши мне, поступила ли Наташа на место, желает ли она к нам приехать или жить в Посаде? Какие желания у Аннушки и как она себя ведет по отношению к Наташе и к хозяйству. Целуй Милю с Сережей и кланяйся Крестовым. Крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Остаюсь люб. тебя мать твоя О. Голубцова. Всех родных крепко целую, тетю Варю, тетю Любу и Соню и Маню.

50. 1919 год. 3–го февр. Милая и дорогая Марусечка!

Как ты поживаешь? Письма от тебя давно не получала, уж не пропало ли? Пишу тебе пока на Посад, в надежде, что ты еще дома. Мы все, слава Богу, здоровы, только у Павлика больная нога что–то не в порядке сделалась и притом как–то сразу, думаем, что тяжело поднял, а главная причина, я думаю, узок стал гипс, нога потолстела и сделался застой крови от этого: вверху, тотчас после паху, какая–то припухлость мягкая, точно жила припухла, а внизу, под гипсом точно золотуха раскидалась – краснота и болячки с гноем, так что мы это место обвязали содовым компрессом, по совету матушки; а вверху делали массаж и тоже стало лучше. Видя такие явления на ноге, я решила снять ему гипс, не дожидаясь разрешения врача, и когда сняли, то еще под гипсом две болячки оказалось, чего прежде я никогда не замечала. Компресс опять положила и всю ногу забинтовала фланелевым бинтом и велела пока ему лежать, а завтра, думаю, ему сделать легкий массаж всей ноги. Очень мало он гуляет, все везде снегу целые сугробы, выйти некуда и ни за что их не выгонишь гулять, сидят все дома за книжками или за рисунками... Пока до свидания, Коля уходит и забирает письма.

Крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всякого благополучия. Целую всех ребят. Любящая тебя м. т. О. Голубцова.

51. 20 марта 1919 г. Милая и дорогая Марусечка!

Долго что–то нет от тебя письма. Вчера сокрушило мое сердце известие о смерти тети Сони,98 полученное мною от Нюрочки (в самый день ее рождения – 11 марта). Этого я уж никак не ожидала, и никогда и не думала. С нетерпением жду подробностей об ее болезни и кончине. Сделайте милость – поскорее мне пришлите. Слава Богу, что она получила напутствие св. Тайн. Видно, так для нее лучше, что Бог ей послал кончину в это время и в этот месяц, вдали от родных и от семьи. Дай ей, Господи, вечный покой! Она была добрая и смиренная сердцем, а таких Господь не отвергает. Будем надеяться, что примет ее Господь в Царствие Свое... Пишу – тороплюсь; сейчас уходят на почту. Крепко, крепко всех вас целую и благословляю. Пиши про все и всех. Люб. вас м. ваша О. Голубцова.

52. 31–го марта 19 г.

Милые и дорогие моему сердцу чадца мои! Христос Вескресе! Поздравляю вас всех с светлым праздником праздников – со днем Христова Воскресения [7 апр], заочно христосуюсь с каждым из вас и крепко каждого обнимаю и желаю всем радостного и мирного душевного настроения и сердечной благодарности Богу за все – и за то, что нам нравится, и за то, что не нравится, потому что все Господь к нашему же благу устрояет Своею премудростию и человеколюбием. Дай Бог нам всем сподобиться воскресения в жизнь вечную, святую. Этого больше всего желаю каждому из вас, равно как и себе. «Воскреснут мертвии и восстанут сущий во гробех, и вси земнороднии возрадуются!» Эта песнь меня всегда очень трогает, когда я ее играю на рояле и пою. Теперь я не могу этим пользоваться; так вы за меня поиграйте и попойте: это великое духовное наслаждение. (Это в ирмосах «Волною морскою»). Кто тогда выразит радость восстающих из гробов в жизнь вечную и их благодарность Богу? Да сподобит нас всех Господь этой неизреченной радости! Молитвами Пресвятой Богородицы и всех святых. «Мне же зело честни быша друзи твои, Боже!» «К святым, которые на земле, и к дивным Твоим – к ним все желание мое.» Второй текст по–славянски, слыхала я, в церкви поется так: «Святии, иже суть на земли, сотвори Бог в них вся хотении своя.» Совсем другой смысл. Отчего такая разница в переводах – хотелось бы мне знать. Но мысли обе верные. Итак, славьте Бога во святых Его!.. Погода сегодня чудная, совсем летняя. Жаворонки и скворцы утешают нас своим пением, а в доме уж пищит цыпленок, высунувший головку из скорлупы, но еще не вылезший совсем, мычит теленок, на дворе лает щенок, крякают утки, кудахчут куры. Петух петуху глаз выклевал – так дрались. Пишите про себя. Очень уж приятно от вас получать письма! На праздниках то нас почаще балуйте. Крепко вас всех целую, обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Христосуюсь с Аннушкой и с тетей Верой. Остаюсь любящая вас м. в. О. Голубцова. Дети христосуются со всеми вами.

53. И мая 19 г.

Милая и дорогая Марусечка!

Спасибо тебе за письмецо, которое на днях получила. Вчера мы вечером ездили в Мучкап и отправили вам 3 посылки: 1 с сухарями (17 1/2 ф.) на имя Вани на Мясницкую от меня; 2 картофельные по пуду...

Целуй за меня Ваню, Сережу с Милей и Натащу...

Пожалуйста, ты не считайся с Сережей и Милей из–за стола – ведь Сережа нам постоянно деньги дает на содержание. Сохрани тебя Бог с них что–нибудь спрашивать. Вообще всем вам моя просьба: всеми мерами храните взаимный мир – он дороже всего в семье. Братолюбие между вами да пребывает – по Апостолу. Ну, еще раз крепко целую и остаюсь люб. т. м. т. О. Голубцова.

54. 27–го дек. 19 г. Милая и дорогая моя Наточка!

С праздником! Большое спасибо тебе за твое утешительное ко мне письмецо. Утешь тебя Господь всяким утешением! Меня разобрало до слез, тем более, что я с утра была очень расстроена: матушка выселила меня из моей комнатки в общую проходную, а мою комнату отдала новой жиличке, кт. приехала в тот же день (сочельник). Так мне не хотелось уходить из моей темной комнатки, кт. была нашим убежищем и утешением. Теперь ни переодеться, ни помолиться наедине –везде народ и всегда на виду; захочется полежать – как при всех растянешься? И если кто из вас приедет, где вас успокою с дороги? И цена осталась та же – 300 рубл., а за две комнаты заплати 1000 р.; да вообще матушка нашла, что слишком жирно для нас 2 комнаты, будет и одной для 4–х человек. Теперь я примирилась, да и куда пойдешь зимой в метель и вьюгу, как нынче?... Очень утешно мне было читать, что ты видела батюшку и говорила с ним; только хотелось бы больше слышать, что он тебе говорил... Как теперь Нюра и Аннушка? Очень жду известий от вас. Спаси Господи Нюру! Вчера читала письма о. Амвросия: он находит сумашествие из зол и бедствий самым легчайшим и лучшим и советует такого больного сводить к Черниговской, отслужить там молебен пред чудотворной иконой Божией Матери и найти хорошего духовника, чтобы после молебна исповедаться этому больному, а потом и приобщиться. Говорит, что у Черниговской много было случаев исцеления от сумашествия. Если Нюра поправится настолько, что можно будет ее взять домой, то не сводить ли ее к Черниговской и отслужить там молебен и м. б. и не один раз сходить? А на счет исповеди и приобщения – как надумаете. Очень жалко мне Николушку: бедный, бедный мой мальчик, дорогой работник! Дай Бог ему хорошенько устроиться. Сколько ему пришлось пережить!.. Ну, Господь с тобой! Крепко, крепко тебя целую и благословляю!

55. 1920 год. 7–го янв.

Милые и дорогие мои детки!

Посылаю вам две посылки с сухарями, одну на Наташу в Посад от меня, другую на Маню от Настинаго имени. Идут Леля с Павликом, и матушка хотела ехать на могилу мужа. Василий Ив. (Колин начальник) освобожден от службы на 2 месяца, и я надеюсь через него еще посылки вам прислать. Мы пока все, слава Богу, здоровы. Телеграмму об Аннушкиной болезни (роже) Настя получила. Ехать, конечно, и думать нечего, да и помощи она ведь никакой оказать не может, будет только лишним голодным ртом в Посаде. С нетерпением ждем еще от вас известий, кроме Аннушки, и о Нюрочке и о Коле, да и о Ване ничего не знаем, как он в Уфе поживает: последнюю открытку от него получили из Самары. В телеграмме мы немножко не поняли конец: приезжай Настя велела Голубцову? (последнее слово на месте подписи). Мы решили, что Аннушка просила Ваню за ней заехать, а впрочем не знаем. Вчера я причащалась и матушка тоже – в самое Крещение. Ходили на реку, еще темно было (служба началась в 2 ч. ночи) и все попадали в сугроб и падали, дороги совсем не видно. Живем пока все в мире. Жиличка хорошая, матушка ее на «ты» называет и относится к ней хорошо. Она не стряпает ничего, матушка вместе готовит с собой; один раз она пол в кухне вымыла, метет комнаты. Александра Ивановна часто у нас привитает и помогает матушке. Настя вяжет второй платок за 400 р. Одну спицу мы ей сделали из толстой печной проволоки, другую матушка привезла из Богадеевки – прут от старого зонтика. Нового у нас ничего нет, все старое. Отношения с матушкой пока хорошие. Привезли еще сажень дров из леса. Свою печку (в зале) топим уж не лузгою (скорлупой от подсолнухов), как прошлый год, потому что ее уже нет, а сучками и дровами, а русскую печь сучками и мелким навозом. Сучки приходится сушить в печке, кладем их на под, как только загребем, и все стены стали мокрые от сырости. Очень хотелось бы поскорей услышать от вас о получении вами посылок через красноармейца на тетю Машу, а потом на Потапова Ал. Ник. Пишите почаще о Нюрочке и о Коле, нам их очень жалко. Как то Аннушка перенесет вторичную болезнь! Письма от вас очень долго идут. Зима нынче у нас теплая, метели и морозы (очень) редки, не так как прошлый год. Очень рада, что вам из Костромы пошли посылки. Хорошо бы Мане устроиться в Посаде, очень я была бы рада. Очень болею сердцем о Коле. Дай Бог, ему хорошенько устроиться в тылу. А Нюра как? Что говорят доктора? Замечается ли прочное улучшение? Писал ли вам Ваня из Уфы? Жду от вас писем. А пока до свиданья, крепко целую вас, обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Ребята всех вас целуют. Остаюсь люб. в. м. в. О. Голубцова.

56. 12–го янв. 20 г.

Милые и дорогие мои детки!

10–го янв. получили от вас скорбную весть о кончине Аннушки, которая нас поразила неожиданностью: мы почему–то думали, что она перенесет и рожу, кг. уже у нее была однажды, а так как после той телеграммы, кг. извещала нас об ее вторичной болезни (роже) долго не было никаких известий, то мы и успокоились совсем. О приезде в Посад Насти (кт. очень плакала), конечно, и думать нечего. Будем по–прежнему пока с ней здесь жить и поминать Аннушку по мере сил. Здесь сорокоуст стоит 1500 р.; для Насти это очень дорого, особенно потому, что деньги нельзя из рук выпускать, чтобы не впасть совсем в безденежье. Мы решили с ней так сделать: Дать 40 р. на просфоры (каждый день по просфоре, кт. теперь у нас по рублю), за нее ежедневно будут выниматься частицы, и Настя будет ходить каждый день за обедню. А потом дадим 100 р. в год за поминовение. А Наташу просим заказать сорокоуст здесь, где она найдет сходнее и удобнее (в счет долга нашего Аннушке), очень Настя об этом просит; ей хочется помянуть мать, как следует, не жалея средств, кт. она же сама наживала. Удивительно, что она за день до ее кончины видела мать во сне, будто она ее угощает блинами, а Настя все отказывается; а Аннушка ей и говорит: «Да ешь, глупая, ведь тебя больше некому будет кормить». Она пришла к нам и рассказала. Я тогда же подумала, что это что–то неладно, а потом и вылетело из головы. Мы с нетерпением будем ждать от вас известий подробных об ее кончине: причащали ли ее, был ли кто из вас у нее, или к ней не пускали, наказывала ли она что–либо Насте и т.п.; как умерла – в сознании или без сознания, очень ли страдала? Где похоронили? Поставили ли крест над ее могилой? – Как вы теперь с прислугой устроитесь? Согласится ли Таня все время прислуживать и на каких условиях? Стоит ли у нее кто либо на квартире? Очень рада была узнать, что Нюре лучше: дай Бог ей совсем поправиться! Так хочется все поскорей о вас узнать – а писем все нет и нет... Где Ваня? Приехал ли из Уфы? Ни одного письма из Уфы от него не получили. Что это значит? И о Коле вы ничего не поминаете: где он теперь? Назначен ли куда? и как себя чувствует? У меня просто кровью сердце обливается, как о нем подумаю! вот как мне его жаль просто ужас. И ничем ему помочь не могу, кроме молитв за него. Неужели и Лелю также у меня возьмут? Не дай то, Господи! Пощади, Господи! Пишите мне все, все, до последней мелочи, хоть письмами душу отвести. Как Маруся, Сержик с Милей, Наточка?

Приписка: Мы не получали от вас извещения о 9–ти посылках: 4 – через красноармейцев (пшено и чечевица), 2 – хлеб с сушкой – Ваня послал, 30 ф. сушки, 2–е сухарями по 20 ф. Ждем с нетерпением о них. Сушится 2–й пуд сушки. Мы все, слава Богу, здоровы, живем по старому. Купила 11 мер картофеля по 45 р. очень грязный и несколько пророс; еще мыло 2 1/2 ф. по 85 р. очень порядочное. Леля делает санки сам. Мечтаю сама заниматься с Серафимом и чинить белье. Эти два дня страшная вьюга, совсем засыпало. Крепко, крепко вас всех целую, обнимаю и благословляю. Люб. в. м. в. О. Голубцова.

57. 20–е янв. 20 г. (продолжение)

Целую неделю пролежало письмо – не было случая и возможности послать: метели и страшные холода совсем отрезали нас от мира. Павлик немного прихворнул, д.б., простудился, теперь здоров; матушка тоже немного похворала. Завтра Леле 16 лет исполняется и сердце мое сжимается от страха, чтобы его не взяли в военную службу: уж где брали 16–летних. Только надежда, что из–за его сердца его не возьмут так рано. Так давно от вас не имеем никаких известий и очень беспокоюсь о Ване, Коле и Нюре, и посылаю вам о них телеграмму, не надеясь на письма. Мы все пока здоровы, живем по прежнему. Занятия идут плохо. Леля совсем для себя не занимается, все отрываться приходится на разные дела, только читает книги из библиотеки. Павлик один занимается, иногда Лелю или меня спросит что–нибудь. А с Симой я все хочу как следует заняться, и все не дойду до этого, а только кой–что спрошу или немного задачами займемся, а правильных занятий нет. Нынешний год у нас холоднее в квартире, потому что топки меньше. Купили пшена меру за 500 р. у Наумыча, хотим еще меру взять. За стирку просят уже 200 р. Деньги советские почти все, скоро останутся только керенки, кт. хотим тратить иногда на соль. Картофеля придется еще мер 10 взять, а то и больше. Все сильно дорожает. Ну, будьте здоровы и пишите почаще. Люб. в. м. в. ОТ.

Приписка: Милая Наточка! Напиши батюшке о. Алексию, чтобы помолился за Аннушку и за моих Ваню, Колю и Нюру и за всех нас. Запиши Аннушку в Зосимовой на сколько–нибудь! Записан ли Петя где–нибудь на поминовение? Напиши об этом пожалуйста.

58 8–го февр. 20 г.

Милая и дорогая моя Марусечка!

Давно, давно не писала я вам писем, потому что почта не ходила вследствие заносов и недостатка топлива. Большое тебе спасибо за телеграмму обо всех, но почему ты просишь писать тебе на Москву? разве ты редко бываешь в Посаде? Я, не получив еще в руки телеграммы и не зная хорошенько ее содержания (она странствовала 6 дней в Мучкапе и Коростелеве и мне ее содержание передали вперед на словах, но не дословно), послала вам телеграмму на Наташу в Посад о присылке мне денег. Вы, наверно, удивляетесь такой просьбе: давно ли был Ваня, всего купил и еще 7000 р. оставил. Но происходит это оттого, что продукты очень дорожают и приходится их запасать во избежание еще большей дороговизны, когда еще прежние запасы не вышли. Керенки мы уже почти истратили, хотя Ваня велел их беречь: казаку теперь не придется ими платить – его давно угнали, а здесь всякие деньги берутся. У нас на руках только Николаевские и немного Керенских: Мука стала 700 р., пшено едва найдешь по 500 р., просят 600. Взяли пока 2 п. муки (1 1/2 п. в долг) себе и 1 п. Насте, кт. заплатила своими деньгами, купили мыла по 120 р. 7 ф. не очень важного, да матушка своего дала 2 1/2 ф. по 100 р. – это очень хорошее. Пшена 2 меры по 500 р. За стирку (1 п. 7 ф.) отдала 235р. За сушку картофеля просят уже 150 р. на пуд. Валенки Симе починила за 150 р. Деньги летят все сотнями. В церкви на тарелку и на панихиды все стали рубли класть, марок почти не видно. Заупокойная обедня 50 р. Сегодня справила память по бабушке и дедушке (вм. 10 и 16 февр.) и 40–й день Аннушке (тоже вм. 10 ф.) и все ходили к обедне. Заказали ли вы по ней сорокоуст? Настя все об этом беспокоится. Напишите об этом. Деньги Настины есть на нас – мы должны сколько–то Аннушке, Ваня знает; из них и надо заплатить за сорокоуст. Видел ли кто Аннушку во сне? Наказывала ли она чего Насте сказать? Расспросите нянек обо всем подробнее и нам напишите. У нас вчера схоронили Ник. Григ. Кобозева – умер от тифа; скажите Коле. Ездил за солью и простудился. Жена только год, как умерла, тоже от тифа. Осталось 7 круглых сирот, есть и маленькие; бабушка с дедушкой живут с ними. Матушка все не с нами: то в Коростелеве была у сирот по случаю болезни их стряпухи, то ушла в Мучкап прощаться со всеми перед постом. Агния Николаевна почти никогда не бывает. Мы хозяйничаем с Александрой] Ив[анов–ной]. Настя тоже у нас пока живет, ее старухи совсем бедствуют от недостатка топки. Жиличка пока еще живет, все ссорятся они с Ал. Ив. На днях должна отелиться корова. Блины уже три дня пекли из пшеничной муки, очень порядочные выходят и печет все Ал. Ив. А пока до свиданья. Крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю, также Сережу с Милей, Колю, Наташу и Нюрочку; кланяюсь Тане и благодарю ее за службу. Целую тетю Веру и ребят ее. Кланяюсь всем знакомым и родным. Пишите по мере возможности. Остаюсь люб. тебя мать твоя О. Голубцова. Ребята всех вас целуют.

59. Продолж. письма от 8–го февр.99 1920 г.

...Очень беспокоюсь о посылках; их уже 9 накопилось и все еще от вас нет известий об их получении; а до тех пор нам посылать новые рискованно – уж не пропали ли они? Если получите сколько–нибудь, известите телеграммой. Ване в Уфу посылала 2 или 3 письма, а от него из Уфы ни одного не получила, и очень беспокоюсь об его здоровье и как он там поживает. О Коле тоже очень хочется узнать все подробно, давно от него ничего не получала. О Нюре тоже жду подробных известий; что говорят врачи об ее болезни? Надеются ли они на ее выздоровление? Где она сейчас? Все ли в клинике? На каких условиях она там? Про Наташу и про Сережу с Милей тоже давно ничего не имею известий. На Сережин приезд мало надеюсь: трудно очень проехать и холода стоят лютые. Хоть и страсть как хочется кого–либо из вас увидеть и обо всем поговорить, но так страшит дорога, что уж лучше бы он сидел дома: очень много привозят замерших и отмороженных. Все сердце изболело от ожидания от вас известий. И как получила телеграмму – жди Сережу – все к окошку лезется и смотрится, никак не отстану, хотя и чувствую всю несбыточность такого нетерпеливаго ожидания. Здорова ли Наташа? и Таня? все ли она у нас? и как управляются они с делами? Есть ли дрова? Чай, в Москве страшно все мерзнут? Все ли мои родные живы–здоровы? Наведайтесь у тети Маши и у Потаповых о наших посылках для вас – не пришли ли они? Получили ли вы наши письма, писанные после Вани? Настя связала и 2–й платок и получила за него 30 ф. пшена; теперь принесли вязать варежки, обещали еще за небольшой платок 1/2 п. пшена и чулки шерстяные. У нас и у матушки она чинит белье, и Лидия Ник. снабжает худыми чулками (для починки). Пиши про свое здоровье, как ты себя чувствуешь и как кормишься. Ты хворала на Рождестве, а мы и не знали. Зачем все скрываешь свои злоключения? Разве не хочешь, чтобы за тебя поусерднее помолились? А скорби так полно сердце, что никакой скорбью не удивишь: Ваня, Коля, Пюра – эти трое в особенности из сердца не выходят и жаждешь постоянно о них что–нибудь узнать. Что Коля делает на вокзале? Мерзнет на часах? Часто ли имеете известия от Вани? Что он там делает и когда вернется домой? Удалось ли тебе устроиться в Посаде на службе или в отпуске? Как здоровье Мили и ее родителей? Кланяйся им и по возможности с ними ради Мили и Сережи. Мы живем в тепле и сыты. Хлеб стали меньше есть. Хватает пуда муки на две недели. В родительскую субботу столько надавали блинов, что мы ели их три дня; блинчики так съели, а из блинов 2 дня ели караваи с начинкой из капусты и каши. Завтра прощальное воскресение и мы все у вас у всех просим прощения Христа–ради, и вас да простит Бог. Я бы очень хотела поговеть на 1–й недели. В церкви у нас очень холодно, руки коченеют и очень зябнут ноги и в валенках. В Камышине дают пуд соли на две катушки, мы с матушкой послали 4 катушки в обмен на соль; надеемся получить по 20 ф. каждая, а пуд тому, кто поедет, за труд. Не знаю, удастся ли нам наше предприятие. Думаю шить белье детям в пост. А пока до свиданья. Крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю (конца письма не сохранилось).

60. 21 февраля 1920 г. (ст.ст.)

Милая и дорогая моя Наточка, драгоценная ты моя дочка!

Что ж это за несчастье100 с тобой случилось? Или нельзя и грешно это называть несчастьем? Может быть, это великая милость Божия, великая честь? Или, вернее, это испытание и горькое лекарство для нас грешных. А так как истина в смирении, то я и склоняюсь к последнему: это горькое лекарство для пользы и тебя, и меня, и всех нас. А как дети от горечи отвращаются и плачут, плачем и терзаемся и мы, кричим от терзания сердца. Дорогая ты моя! Да что ж я буду теперь делать, чем помогу тебе за 600 верст. Молюсь, молюсь с сердечным болезнованием Господу и Пречистой Его Матери, преп. Сергию и всем святым. Жаждет душа моя читать «Плач Богородицы при кресте», кажется, так бы все дни и читала, и читала. Очень боюсь, чего бы с тобой не сделали враги, не затянули бы дело, сохрани Господи! Ведь какое нелепое обвинение поставили! Очень бы хотелось мне от тебя подробное письмо обо всем получить и узнать, каково твое самочувствие, что переживаешь, как переносишь эту небывалую с нами скорбь. Подкрепи тебя, Царь небесный! Да будет над тобой Покров Божией Матери. Да умолит за тебя Господа преп. батюшка отец наш Сергий!

Приводи себе на память места из свящ. Писания, утешающия в скорби: «Сын мой! Не пренебрегай наказания Господня и не унывай! и т.д. «Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха»; Послушлив был даже до смерти, смерти же крестной». Взирай на Начальника веры и Совершителя ИИСУА. Он не даст искуситися паче силы, но пошлет и облегчение, чтобы могли мы понести, ибо ищет не погибели нашей, но спасения; не мстит нам за грехи, а желает исправления и покаяния, наказует и милует, как любящий отец. «Наказанием наказа мя Господь, смерти же не предаде мя». «Не умру, но жив буду и повем дела Гоподня». «Благо ми есть, яко смирил мя еси». Смирение, смирение и смирение – на первом плане. Терпение, терпение и терпение – неразлучно от него. А затем крепкое упование на милость Божию и всецелое предание себя Его святой воле – вот покой, который никто не может разрушить. А драгоценная наша вера, сокровище наше! Как за нее Бога благодарить! Это как высокий и крепкий маяк, обуреваемый морскими волнами и в темноте светящий бедствующим в плавании. Цены нет этому нашему сокровищу в бедствиях наших и всегда за нее надо Бога благодарить: «Слава Тебе, показавшему нам свет! А святая Церковь? А св. таинства! Вот какими сокровищами снабдил нас Господь, чтобы нам благополучно проплыть море житейское. А молитвы церкви небесной и церкви земной? Не великое ли это всем нам утешение и поможение? Итак, нет нам дороги унывать! скажем вместе с преп. Серафимом, кг. при этом топал ногой. «Аще и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси. Жезл Твой (св. Крест, думаю) и палица твоя – Та мя утешиста и чаша Твоя упоявающа мя, яко державна. Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся!..»

Дают ли тебе читать, молиться? Как кормят? Холодно ли у вас? Грязно? Пиши откровенно. Посылаю о тебе и о злополучном моем Николушке письмо батюшке о. Алексию, чтобы помолился за вас. Ну, пока до свиданья, крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю поскорее избавиться от этого скорбного обстоятельства. Ребята все жалеют и целуют. Мы все, слава Богу, здоровы, живем по–прежнему. Нового у нас ничего нет. Павлик учится чинить калоши, а Леля сплел гнездо из соломы, как продают на рынке, сделал хорошие санки, плетет простые корзины. Мучаюсь неизвестностью о Ване, кт. совсем не пишет. А Нюра написала письмо почти нормальное – слава Богу, стала поправляться. Ну, будь здорова и благополучна; дай Бог, чтобы письмо мое застало тебя уже дома всем свободной и здоровой. Целую всех детей. Остаюсь любящая тебя крепко м. т. О. Голубцова.

6.03.20.?101 Село Чащино, Тамбовской губ. ж/д ст. Мучкап.

61. 14–го февр. 1920 г. [открытка, получена 18–го марта в Сергиевом Посаде] Дорогие Наташа и Марусечка! Узнала, что пришла нам от вас телеграмма и лежит у Лид. Ник. в Мучкапе. Посылаю за ней Павлика и кстати телеграмму вам, чтобы прислали денег: задолжала мельнику больше тысячи и керенки почти все истратила; соль стала дороже 200 р. Очень все время беспокоились за Ваню, Колю и Нюру; писем больше месяца не было от вас; вчера только получила Настя письмо от Мани от 4–го янв. Ждем с нетерпением от вас известий. На приезд Сережи мало надеемся. Настя очень просит заказать сорокоуст по Аннушке. Пишите о вашем здоровье все. Известите тотчас, как получите посылку от нас: очень за них беспокоимся и не решаемся пока больше посылать. Все пока здоровы. Всех крепко целуем. Люб. вас мать ваша О. Голубцова.

62. 2–го марта 20 г.

Моя милая и дорогая Марусечка!

Пишу тебе наспех несколько строк, потому что сейчас берут у меня письмо на почту. Передай Наташе и Нюрочке письмеца мои. Большое спасибо тебе и Сереже за присланные деньги, которые тотчас же пошли шибко в ход: 1850 р. отдала мельнику за муку, 3 меры картошки по 100 р. купила и еще ищу купить на 1000 р., матушке за квартиру и долг 360 р., за хлебы и сухари 140 р., за сушку картоф. 75 р., за посылку 58 р. и т.д. Все мы, слава Богу, здоровы. Учимся, как когда придется. Ничего особенного, кажется, нет у нас нового. Напиши мне, что думает Сережа делать – поедет ли к Ване, приедет ли к нам? Я что–то очень давно от него ничего не получала. Как вы устроились с топливом? Это меня очень беспокоит – напиши, пожалуйста, как твое здоровье теперь? Ты все еще кашляешь? Как управляешься с деньгами? Наверно у нас долгу пропасть? Сколько мы всего должны Аннушке? Нельзя ли сосчитать и написать мне; если что знаешь по этому вопросу. Есть ли какая надежда на освобождение Наташи? Постарайся, пожалуйста, что можешь сделать. От Вани все ничего нет. Что с ним делается? Послала на тебя 37 1/2 ф. сушеной картошки на Москву и еще скоро надеюсь прислать сухарей 20 ф. и м.б. хлеб с сухой картошкой. Пока до свиданья, крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всего наилучшего. Ребята целуют. Спасибо тебе большое за все твои труды и хлопоты о нас. Остаюсь люб. т. м. т. О.Г.

63. 9–го марта 20 г.

Милая и дорогая моя Марусечка!

Спасибо тебе за все твои хлопоты о Наташе, Нюре и Коле. Дай Бог, чтобы Наташу поскорее освободили, чтоб не подверглась она какому насилию, обиде, притеснению; чтобы не послали ее еще куда дальше. Содрогается сердце мое, когда только подумаю об этом. Сохрани ее Господь от всякого зла! Верно ли все то, что она пишет? М.б. это только для виду пишется, ибо письма все прочитываются? А что между строками надо разуметь? Напиши мне, видишь ли ее, разговариваешь ли с нею без свидетелей? Как она выглядит? Есть ли какая надежда на ее освобождение? И как насчет Вани надо думать? Грозит ли ему то же самое? Напиши мне, что узнаешь. Как только отправила ему письмо с запросом, почему он так долго молчит, получила от тебя телеграмму (за кт, большое тебе спасибо), что он перенес сыпной тиф. Что это нашло нынче на нас? Поистине едет беда на беде, беда бедою погоняет. Страдает каждый член семьи так или иначе и даже дом не оставлен в покое. Видно, достойное еже делахом восприемлем: лучше здесь накажи, Господи! Очень опасаюсь за Ванино сердце – как бы оно не стало еще хуже после тифа. Очень хочется знать подробности об его болезни, и как он теперь себя чувствует. Денежный вопрос тоже меня ужасно беспокоит – как мы будем теперь жить при такой дороговизне? Как посылать вам посылки, когда каждая будет теперь стоить около 1000 р. Где набраться на все денег? А долгов то, наверно, масса! и как с ними расплатимся? Так все это тревожит: думаешь, думаешь и все ничего не придумаешь. И учение детей страдает, года уходят... А там Лелю гляди возьмут – еще нож в сердце воткнут... Хотелось бы хоть Сережу дождаться, обо всем поговорить. А то я не знаю, что принять (предпринять) и всякое дело у меня из рук валится, какая то растерянность, уныние одолевают. Нюрочку придется к нам переправить, как ее выпишут из клиники; но как это сделать и с кем ее послать – подумайте между собой. Если бы Наташу освободили, ее непременно надо будет тоже взять к нам. Напиши мне, как все это можно устроить. Мы все, слава Богу, здоровы. Сейчас послала Павлика в Мучкап отправить посылку на имя Александры Никан. Крестовой – сухари с сухой картошкой. А тебе прошлую неделю послала 21 ф. сухарей на Москву. Надо ли еще сушить картошку или свежей можно посылать? Очень все избегают сушить картошку, много с ней возьни и просят уж 150 р. за пуд сухой карт. Мешки все вышли, посылок не в чем посылать; пришлите скорей их обратно. Спичек у меня осталась только одна коробка и взять негде. Говорят, по 2 р. одна спичка стала. Соли тоже еще нет, обещали на две катушки привести. Мыло по 200 р., но денег на него нет, нужно картофель покупать. Он стал теперь 150–200 р. Спасибо тебе и Сереже за деньги...

Остаюсь любящая тебя м. т. О. Голубцова

Приписка: нельзя ли прислать вязальных спиц – чулочных и для платков длинные бабушкины и еще крючок для шерстяных вещей; толстых иголок нет. Катушки почти все вышли. Передай Наташе письмецо.

64. 9–го марта 20 г.

Милая и дорогая Нюрушка!

Поздравляю тебя со днем твоего рождения и желаю тебе быть здоровой и во всем благополучной. Посылаю письмо со случаем прямо в Тамбов и думаю, что ты скоро его получишь. Хочется знать, как теперь твое здоровье, пускают ли тебя гулять, что ты читаешь? Мы все, слава Богу, здоровы. Погода у нас сырая и снежная. У матушки сегодня набивают погреб; в этом деятельное участие принимают Леля и Сима с Герасимом; а Павлик уехал в Мучкап отправить посылку на имя Александры Никаноровны – сухари с сушеной картошкой. Еще он повез с собой кровать для Марусиной куклы, за кт. уже получил ведро чечевицы; делал ее перочинным ножичком (у кт. отломил кончик) в течение 4 1/2 дней. Симушка выучился вязать на спицах и вяжет теперь варежки себе из той шерсти, кт. мне прислали в посылке. Павлик выучился чинить калоши и несколько уже починил, еще пока не отстали заплаты. А Симушка сучит нитки на самопрялке, на кт. постоянно прядет Авдотья: она у нас теперь прислуживает и перебирается на другую квартиру, очень близко от нас. Леля плетет кошелки для матушки за картошку. Дрова они все по временам рубят (сучки). Таким образом дела постоянно у всех много. Павлик еще поминания делает за черный хлеб. Нам нужны для этой цели троицкие образочки–листки, за кт. я прежде платила по 1 к., а теперь почем они? Хорошо бы еще прислать акафист преп. Сергию – здесь нет: скажи об этом Мане. А пока до свиданья, крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всего наилучшего.

Остаюсь люб. т. м. т. О. Голубцова.

65.9–го марта 20 г.

Мой милый и дорогой Николушка!

Большое спасибо тебе за твои письма, присланные Леле, Павлику и Симе и за твои братские им наставления. Дай Бог, чтобы они все их приняли к сердцу и усердно им следовали на деле. Такими письмами ты оказываешь мне большую нравственную поддержку в деле воспитания этих троих оставшихся на моих руках. Очень боюсь, что Лелю скоро выхватят у меня из рук и не знаю, как уберечь. Без него нам будет очень плохо, и матушке мы будем не нужны, так что всего придется ожидать, вплоть до выселения на другую квартиру. Этот вопрос меня очень беспокоит. Мне бы очень хотелось поскорее узнать, как и где ты устроился писарем и хорошо ли тебе теперь? Слава Богу, лютая зима проходит, и ты уж не будешь теперь от холода страдать. С нетерпением жду от тебя письма. Павлик сегодня уехал с Кобозевым в Мучкап – отправить посылку Крестовым (скажи им, чтобы ждали), сухари с сухой картошкой; также повез кровать для Марусиной куклы, за кг. ему уж дали ведро чечевицы... Сегодня у матушки набивают погреб, и Леля у нее ел блины, вместе с рабочими... Стирку к Пасхе мне будут стирать за 6 ниток бус и еще просят в прибавку 50 р. Просто обдирают меня все, кому не лень! Уж уговорились за 6 ниток, а теперь еще припрашивают. И ничего не поделаешь: придется отдать, а то сиди с грязным бельем на праздник, никого больше не найдешь. Не найдет ли Маня где соды – для мыла или для питья и не пришлет ли нам с мешками? Алекс. Ивановна постоянно просит соды и обещает дать картошки, а у меня очень мало осталось и не из чего дать. Спички тоже на исходе, одна коробка осталась. А на мыле я страшно налетела, купила 7 ф., а усохло чуть не до двух фнт., а платила по 120 р. за фунт. Пшена 2 меры выменяла на фунт чаю; очень грязное дали пшено, в 5–ти водах приходится мыть. Масла постного осталось на донышке – подонки, тратим его только по воскресениям, а то все без масла едим. Кашу не каждый день, а через 2 дня; а то чечевицу варим или тушеную картошку делаем. За картошку уж просят 200 р. за меру. Деньги, присланные Маней и Сережей, скоро уж все выйдут, если удастся купить картоф. мер 5–7. Соли заняли у матушки, ждем, что привезут в обмен на катушки. Пока до свиданья, крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всего наилучшего. Пиши, как позволит служба; ваши письма ободряют меня и оживляют. Нельзя ли нам как–нибудь пристроиться к железной дороге, чтобы получать паек и жить вместе, чтобы можно было детям учиться? Если это угодно Богу, то это устроится, а не угодно Богу, значит, и не нужно к этому стремиться – не полезно это нам. Ну, будь здоров и благополучен. Целую всех здешних. Остаюсь люб. т. м. т. О.Г. Ребята целуют тебя и шлют тебе письма. Передай Нюрочке письмо.

66. 13. III. 20 г. [Открытка].

Дорогая Марусенька!

Пишу тебе в Мучкапе на почте. Получила по двум повесткам деньги: – на себя от тебя 1500 р., очень, очень благодарю и на Лелю от Сережи 3000 р. Послала сейчас и посылку на твое имя – сушеный картофель 37 1/2 ф. Очень рада что, наконец, одну посылку вы получили. Получила от Наташи, Коли и Барановых102письма. От Вани ничего нет. Спасибо за все. Здоровы. Твоя м. О. Г.

67. 15–гo марта 20 г.

Мой милый и дорогой Николушка!

Очень обрадовалась я, узнавши из телеграммы, что ты где–-то устраиваешься писарем. Дай Бог, чтобы тебе было хорошо на новом положении! Чтобы, наконец, утолились сколько–нибудь твои и мои скорби! Думаю, что письмо мое придет к тебе не раньше Святой, поэтому говорю тебе от души радостное Христос Воскресе!, поглощающее своей вечной радостью все временные наши земные печали и скорби. Дай Бог тебе в добром здоровье, в радостном и мирном настроении встретить и провести этот великий христианский праздников праздник. Жду с нетерпением от тебя письма с извещением о твоем устройстве. Но Наташа, моя бедная девочка!.. Что мне делать? Как мне ей помочь? Кажется, такой раны сердцу моему еще я не испытала и не знаю, как мне ее избыть. С нетерпением каждый день жду о ней известия, все в тайне надеясь, не услышу ли чего лучшего о ней. Это великая милость Божия, что она не одна, а с Наташей Верховцевой: дай Бог, чтобы их не разделили. Очень боюсь, не из–за Вани ли она сидит, вроде заложницы. Напишите мне об этом. От Вани получила письмо уже после болезни и удивляюсь, как Господь сохранил его среди массы неблагоприятных условий. Получили ли вы от него хотя одну посылку? Он их уже 4 отправил: 2 п. пшена и 2 п. муки. Цены там на все немного ниже наших. Удивляюсь, отчего Сережа не пишет ни строчки: я от него ужасно редко получаю письма, а теперь уж несколько месяцев он не писал, и не знаю, почему это? Боюсь, не хворает ли он там, в Рязанской губ. на подобие Вани? Мы все, слава Богу, здоровы. У меня всю зиму ужасный насморк, а теперь и кашель пристал, уж больше месяца, вроде бронхитного. Матушка говорит, что до Пасхи потопит, а потом, пожалуй, и на таган перейдет, и мы останемся при пиковом интересе.

Ну, да там увидим. Относится она пока ничего, Авдотья все время у нас находится, и ей не так трудно. А раньше была Алекс. Ив, У нее в столовой (около кухни) сидят теперь гусыня и утка на яйцах, в кухне телка и картошка из погреба, теснота ужасная, и бывает вонь изрядная.... Стоит ли сушить картошку, если будут принимать несушеную? Ну, пока до свидания, храни тебя Господь и Царица Небесная! Крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю тебе всего, всего лучшего. Ребята целуют. Остаюсь люб. тебя м. т. О. Голубцова.

Приписка: Пиши о себе все подробно. Удалось ли поговеть? Поздравь от нас с праздником всех Крестовых. Посылаю все письма на них, п. ч. не знаю, где вы будете на Пасхе.

68. 15–го марта 20 г. Христос Воскресе!

Милые и дорогие мои детушки! Марусенька, Нюрушка и Миля! Поздравляю вас всех с светлым праздником Воскресения Христова и желаю вам в радости и мирном настроении встретить и провести этот торжественный и радостный праздников праздник и торжество торжеств. Большое спасибо Марусе за телеграмму, что Коля устраивается. Ваня прислал письмо, уже перенесши болезнь. Я прямо в ужас пришла, в каких невозможных условиях он находился в такой болезни! Как Господь его сохранил! Пишу вам общее послание, потому что не успею порознь написать – скоро у меня возьмут письмо в Мучкап; Наташе и Коле посылаю отдельные письма по Крестовскому адресу. Надеюсь, что Нюрочка теперь уже дома и жду от нее письма об ее здоровье. Удивляюсь, что от Сережи который уже месяц ни строчки не получаю. Очень боюсь, не хворает ли он, как Ваня. Писать ему не знаю куда. Напишите, дорогая Миля, мне о нем все подробно, он, наверное, вам оттуда уже писал. Поедет ли он к Ване или к нам, что там он делает? Скоро ли думает вернуться домой? Очень рада я, что вы, наконец, стали получать наши посылки; ждем от вас обратно мешков, а то не в чем посылать. Нам обещали соли привезти за 2 катушки чуть не 13 ф., а дали только 4 и больше не дают, говорят, корма очень подорожали. Вероятно, придется скоро отставать от соли. Денег у нас останется уже совсем немного, р. 500. Купили картофелю 8 мер за 1100 р., а за 9–ю еще не отдавали. За 8 шт. содовых лепешек Алекс. Ив. дала сегодня меру. За калину сушеную дали 6 ф. пшена и еще обещали дать. Все мы пока, слава Богу, здоровы, только меня насморк и кашель одолевают, платков не напасешься, а ночью иногда беспокою других своим кашлем. Везде лужи, навоз, но снегу еще много... не знаю приедет ли к нам Ваня? Он в последнем письме обещал заехать и кой чего нам привезти. Очень бы хотелось мне найти отдельную квартиру, но из–за топки и обстановки невозможно и мечтать об этом. Да и здесь, матушка говорит, что потопит только до Пасхи, а потом стряпай как хочешь. Этот вопрос меня очень беспокоит. Топка здесь самое больное место – нигде ее и за деньги не достанешь. С нетерпением жду от вас писем обо всех ваших обстоятельствах. Спасибо большое Марусе за все ее труды и хлопоты. А пока до свиданья, крепко, крепко целую вас и обнимаю и благословляю и желаю всяческих благ. Ребята целуют. Остаюсь люб. вас м. в. О.Г.

69. 29–го марта 20 г.

Христос Воскресе!

Милая и дорогая моя дочка Марусечка!

Вот и Пасха наконец и от всей души приветствую тебя с этой неземной радостью – вечной жизни провозвестницей – и крепко, крепко тебя целую и обнимаю при этом, дорогая моя девочка, сердечная о всех нас печальница! Да воздаст тебе Господь сторицею за все твои труды и хлопоты о нас, и особенно за Наташу и Нюру. Крепко поблагодари за меня всех, кто принимал деятельное участие в Нюрочкиной болезни – и доктора, и фельдшерицу. Все у доктора расспроси, как обходиться с Нюрой и где ей лучше жить. Крепко жалко мне Наташу...[опущенный фрагмент см. на с. 90 !]

И потому блаженна тетя Люба,103 которую Господь взял из этого мира скорбей, болезней и всякой тяготы. Я пролила слезы утешения и умиления, читая в твоем письме об ее кончине, о просветлении лица ее по смерти. Нелегкая была ее жизнь, такая она была, по народному выражению, «потерпельница»! А была простая, бесхитростная и добрая душа; всех ближе из сестер она мне была и по сердцу и по возрасту. Дай Бог ей вечный покой в царствии Небесном! А тебе большое спасибо за то, что написала мне о ней. Но мне ужасно хочется подробно знать обо всем ее житье в Хотмыжске104 и о последних ее днях и речах. Если есть возможность, доставь мне это утешение, узнай все и напиши мне. А если Наташа живет все там же по старому адресу, как в прошлом году, то извести меня, и я ей сама напишу. Адрес ее у меня есть (кв. Поддубной). Очень утешилась, что Коля выздоровел и в слабосильной команде находится; здесь, наверно, ему полегче будет; а там, м.б., как–нибудь устроится мой страдалец–солдатик. Он очень утешает меня своими письмами ко мне и к братьям: спаси его, Господи! Все удивляюсь, отчего Сережа ничего мне очень давно мне не пишет. Боюсь, не обидела ли я его чем–нибудь. От Мили получила письмо и очень ее благодарю; скоро отвечу, надеюсь. Большое спасибо тебе за присланные тобою 2000 р., котор. еще лежат на почте, не успела сходить в конце Страстной, а сейчас почта заперта. Коле спасибо за телеграмму. За квартиру матушке пока должна. У нас опять неприятная новость: матушка нам отказывает от квартиры и после Святой недели нам надо уходить на другую, а мы еще не нашли, да путем еще и не искали. Она говорит, что ждет Павла Ник. (а он только в мае обещал приехать) и комната нужна. Надоели мы ей, думаю. Есть на примете отдельная хатка, но очень холодная зимой и неизвестно, дадут ли топку. С 3–го дня придется начать поиски квартиры. Матушка за последнее время все что–то нами недовольна и точно все сердится, не знаю за что. Отношения все были натянутые. Но на Пасху дала нам творогу, сметаны, 2 яичка – сделать пасху. И кулич мы испекли из разной смеси, ничего вышел, только крут, и пирог с сухими яблоками сделали из того же теста. А мясо еще Ваня нам купил, а Лидия Никол, дала бутылочку свиного рассола и оно сохранилось у нас хорошо. Сегодня оба батюшки были у нас с образами и взяли у меня Серафима и Павлика ходить по приходу – носить евангелие – все яичек дадут. Ждем от вас посылки – мешков; вероятно, только картошку будем присылать... Соли выдали по одному фунту – 4 ф. получили. Сахару дали сколько–то золотников105 на 2 ф 70 к. – положили в пасху. Очень беспокоюсь о квартире: хочется отдельную комнату с хозяйской топкой и в хорошей семье – найдется ли здесь таковая? Напиши мне, как думаете устраиваться на лето! Хорошо бы нам попала хорошая квартира, всем бы можно тогда приезжать и отдохнуть и покормиться от лютой холодной и голодной зимы. Пиши про Ваню, что узнаешь, также, если будет что нового с Наташей. Не скрывай от меня ничего – в этом нет ничего хорошего, и я очень этого не люблю. Говорят, проезд теперь довольно свободный. Два дня в конце Страстной недели ребята Леля и Павлик ходили к одному крестьянину вытаскивать картошку из погреба и выкачивать из него воду и резать резку, обещали заплатить пшеном. О. Иоанн дал 3 меры картошки за такую же работу. Жалко нам расставаться с своим отдельным погребом, кт. нам сделал Коля и кг. только что набили снегом и картофелем (мер 40 еще есть). Ну, пока до свиданья, дорогая моя деточка, крепко, крепко тебя целую, обнимаю и благословляю и желаю всего лучшего. Ребята целуют.

Остаюсь люб. т. м. т. О. Голубцова.

Приписка: Пиши к тете Кате, она все плачет о нас.

Его: о библиотеке Голубинского.

8.09.1887–04.11.1966 «депутат Красюковки» в 1917–1918 гг. и известный ученый–историк

Старший сын профессора А.П.Голубцова, Иван Александрович, стал крупным ученым, который оставил заметный след в отечественной историографии и архивоведении. Его научная деятельность и творческий путь как крупного картографа, историка, архиво– и источниковеда широко известны специалистам и по достоинству ими оценены.

И.А. Голубцов был не только известным московским историком по месту своей деятельности, но и одним из организаторов московских архивов и ряд его трудов имеет своим предметом историю Москвы и Московского государства.107

Большинство статей о нем и, главным образом о его научных заслугах108появилось в 60–70 годах в связи с его кончиной. Однако эти публикации обошли стороной раннюю эпоху жизни и деятельности Ивана Александровича, падающую на трагические 1920–е и 1930–е годы. Коллеги–историки, работавшие вместе с ним в Институте Истории Академии Наук в 40–60–е годы, видели в нем всегда преданного делу исследователя, целиком погруженного в научные занятия, неизменно доброжелательного, умудренного жизнью светлого человека.

Но только пристальное внимание к конкретным обстоятельствам формирования личности его как человека и историка, к обстоятельствам, ставшим известными автору этой статьи из ряда архивных источников, позволяют осветить неизвестный доселе тернистый, если не сказать более, путь, пройденный Иваном Александровичем в служении ближним, народу и Отечеству в целом, и понять истоки его мудрости, истинной российской интеллигентности и высочайшего профессионализма...

Иван Александрович родился осенью 1887 г., когда его отец после годичного профессорского стипендиатства по окончании Академии только начинал читать свои лекции студентам Академии по церковной археологии – был «исправляющим должность доцента», т.е. младшим преподавателем. Родившийся первенец наречен Ваней при крещении, которое было совершено 13 сентября в Христорождественской церкви ее священником о. Михаилом Багрецовым при восприемниках – библиотекаре МДА – Евлампии Ив. Троицком (женатом на Софье Сергеевне Смирновой и бывшем с 1889 г. священником в Москве) и бабушке – Софье Мартыновне, супруге проф. прот. Сергея Константиновича Смирнова.

Детство и отрочество Ивана Александровича прошло в семье, богатой духовными и научными интересами и бедной, даже нищенской, в отношении материальных удобств и запросов. Это сформировало уровень и характер запросов Ивана Александровича. В моральном же облике Ивана Александровича с его мужественным, честным и открытым характером в соединении с горячим, но сдержанным темпераментом многое было от отца, который, по словам коллег, был «могучей моральной величиной, человеком идеальной чистоты, пламенным защитником правды, другом всех обиженных, стойким консерватором по взглядам, но недругом всех реакционеров и врагом всех представителей мракобесия и насилия».

К 1897 году, когда 10–летнему Ване пришлось держать вступительный экзамен в первый класс Сергиево–Посадской мужской гимназии, он получил уже изрядное домашнее воспитание под руководством матери, имевшей диплом домашней учительницы и, видимо, студента Академии выпуска 1899 года Николая Ивановича Богоявленского, учителя низшей школы с 15–летним стажем, как об том говорит подпись на помещаемой здесь фотографии.109 В доме была введена система обучения младших детей старшими, так что Ваня, учась в гимназии, дома приобретал навыки педагогической работы, а обучаясь в последнем классе гимназии, подрабатывал репетитором уже где–то на стороне.

Окончив в 1905 году с золотой медалью110 все восемь классов Сергиево–Посадской гимназии, он поступил на историко–филологический факультет Московского университета. Выбор был сделан вопреки желанию отца очевидно, хотевшего видеть его преемником по своей дисциплине в Московской Духовной Академии. Еще учась в гимназии, под влиянием историков посещавших дом Голубцовых – Н. Ф. Каптерева, и особенно В. О. Ключевского, Иван Александрович склонялся к занятиям по истории, в частности, истории крестьянства и крепостного права [5 с 307] И в Университете, на семинарах Ю.В. Готье и М.     М. Богословского он выбирал темы по истории крестьян, а в 1909 году В. О. Ключевский предложил ему тему по истории помещичьего хозяйства в последний век крепостного права, в продолжение работы В. И. Семевского по этому вопросу. Серьезная выпускная работа «Повинности крепостных крестьян в великороссийских губерниях в первой половине XIX века» в совокупности с «весьма удовлетворительными»111 оценками, полученными на экзаменах по одиннадцати предметам,112 обеспечили ему диплом I степени по историческому отделу и приглашение остаться на кафедре на три года для подготовки к профессорскому званию. Следы такой подготовки сохранились в рукописях Ивана Александровича, как отметил Л. Черепнин.113 Это магистрантский отчет 1912 года под названием «О Русской Правде и к вопросу о колбягах» и «Заметки при чтении Ипатьевской летописи». Эти занятия велись в весьма скудных материальных условиях. Судя по личным документам,» И.А., будучи студентом, существовал сначала на небольшое пособие от родителей и на заработки от частных уроков и, вероятно, только на 4–ом курсе стал получать стипендию им. Хлудова, не оставляя впрочем, уроков.

Внезапная смерть отца в июле 1911 года ухудшила материальное положение семьи и побудила Ивана Александровича искать заработок. С сентября 1912 года он стал преподавать русскую историю на Высших женских юридических курсах Полторацкой в Москве, где трудился до 15 декабря И 9 года, за исключением периода с мая 1916 года по февраль 1918 года.

После завершения магистрантской подготовки и сдачи экзаменов, как можно предполагать, хотя документов об этом пока не найдено, он с 1914 да ведет занятия (до 1916 г.) и в Московской женской гимназии Припонской по русской и зарубежной истории,114 и в те же годы (1914–16 ?) аботает внештатным («вольноопределяющимся») сотрудником Московкого Главного Архива М.И.Д.115

В юношеские и более поздние годы формирование мировоззрения Ивана Александровича шло в сложных условиях противоборства, с одной стороны, различных философских, преимущественно, материалистических учений, усиленно насаждавшихся тогда в студенческой среде, и с другой – религиозных – в семье, особенно со стороны матери. Последняя после смерти своего супруга нашла себе духовную опору в старце о. Алексии – иеромонахе Зосимовой Пустыни, что находилась на станции Арсаки Северной ж.д., километрах в 25–ти от Сергиева Посада. В своих письмах к старшим детям Ивану, Марии и Сергию, жившим и учившимся в Москве, она постоянно проявляла беспокойство и заботу об их религиозно–нравственном состоянии, что свидетельствуется приводимыми ниже фрагментами из ее писем : дочери Марии. Процитируем те места из ее писем, собранных в машинописном труде архиеп. Сергия Голубцова, которые имеют отношение к Ивану Александровичу. Среди них и те, что связаны с упоминаемым в тексте увлечении со стороны обоих братьев (Ивана и Сергея) подругой их сестры Марии – «Милей» (Людмилой Крестовой) .

Из письма от 13 марта 1913 г.: «...Милая Марусечка, мне было очень прискорбно слышать от Вани, что вы с ним ходили в театр. Это в Великий то Пост, посвященный страданиям Христа, Которого вы оба любите. Как же одно с другим вяжется? Любите и оскорбляете? Дай Бог, чтобы это было сак бы недомыслие, о котором вы бы пожалели в душе и не пожелали бы уже его повторения...»

От 14 июля 1913 г.: «...11–го с утра я со всеми детьми, кроме Вани, конечно, и с двумя прислугами уехала в Зосимову Пустынь, и там мы оставались до 13–го вечера. Все, кроме Симы, поговели и причащались. Погода была все время чудная, народу не очень много, время провели хорошо, все гуляли, собирали грибы и ягоды, которых там очень много; брали один номер в 5 кроватей и спали по двое и заплатили за двое суток с пищей 3 рубля. Дети были все очень довольны...В тот же день по нашем приезде Ваня в 12–ом часу ночи уехал с компанией (Ал. Мих. Захаров и Тонин муж и еще, кажется, кто–то) в Ростов и далее, хотел проехать в Кострому...»

От 9–го сент. 1914 г.: «Очень грустно мне было сегодня отпускать Ваню из нашего семейного круга в обстановку, сказала бы, безнравственную, холостого человека, живущего с кем–то. Не знаю, насколько это чувствует сам Ваня. А мне было бы гораздо приятнее отправлять его в такую же нормальную семейную обстановку – собственную, т.е. хотелось бы, чтобы он сам уже выбрал бы себе хорошую невесту и женился бы – уже 27 лет исполнилось, папа уже был в ту пору отцом. Боюсь как бы эта обстановка ...не повлияла бы на него незаметно в дурную сторону...Мне не нравится, что вы со мной очень не откровенны, все скрываете от меня, что с вами делается, чего вам хочется... Как Ване желаю найти добрую подругу жизни, так и тебе желаю окрепнуть здоровьем и вдвоем построить теплое гнездышко; тогда бы я спокойно могла бы думать о смерти... Какие отношения у Вани с Милей и у тебя с Ник. Ник. (анор.). Приоровым или никаких? Меня все это беспокоит... Милая Маруся, пожалуйста, ничего не позволяй себе вольнодумного против всякой святыни, царя и начальства, всячески учись держать язык за зубами, а в сердце крепко храни веру православную чистую без всяких примесей толстовства, протестантизма, неохристианства и т.п....»

Открытая тревога о том, как бы Ваню не забрали в армию звучит в письмах от 27–го октября и от 15 ноября 1914 г. От 27 октября: «...Я уже ездила в Зосимову Пустынь и внесла 60 р. на вечное поминовение за нас с папой, и заняла их у Аннушки (прислуги. – С. Г.), пока до первого числа. Денег пока своих нет ни гроша... Ничего поэтому не покупаю – ни шапки Нюре, ни шерсти..., а сижу у моря и жду погоды. Коля кончил 3–им учеником II–го разряда, а Леля – 1–ым, тоже II–го разряда, а Пете еще не выдали бальника. Скажи Ване, что я слышала, что будто у вдовствующих матерей старших сыновей не берут на военную службу, и что ему надо подать прошение и его перечислят во II–ой разряд по случаю перемены в семейном положении...»

От 15–го ноября: «... Ты писала и ничего не знала, что мы и Ваня беспокоились об его (а м.б. Приорова – С.Г.) участи, как бы его не забрали на днях и теперь еще не успокоились потому, что ничего не знаем, зачислили в штат или нет ? Скажи ему, что у нас объявления о призыве еще не расклеены, думают, что получат указ к 20–му числу...»

От 10–го февр. 1915 г.: «...Напиши, пожалуйста, какие отношения у Вани с Милей, почему они, как жених с невестой, сидят одни в комнате, как это понимать?... Ведь ответственность на мне перед родителями Мили... Это просто какое–то недоразумение, и дай Бог, чтобы оно рассеялось как дым. Скажи все это Ване, Миле и Сереже...» (По–видимому, речь шла о какой–нибудь фотографии, м.б., и сделанной Сергеем. – С.Г.)

От 4–го сент. 1915 г.: «...Скажи Ване, что взнос уже сделан в гимназию, а за квартиру нам платить будет нечем, также и за Нюру внести 50 руб. за курсы не из чего... Наташа с первого числа хворает жабой с жаром до 39,1 градусов, так что еще не вступала в исполнение своих обязанностей в качестве классной дамы у Цветковых, а только была на молебне. Все ужасно становится дорого, уж как и жить будем!...»

От 17–го марта 1916 г.: «... И зачем Сережа вздумал строить свое счастье на несчастии брата своего? Ох! Это счастье на глиняных ногах... Я думаю, что и меньше бы скорбела, если бы Сережа прошлый год ушел на войну... Тогда было бы утешение в сознании приносимой жертвы за Родину, а теперь, какое утешение?...»

Однако 1 июня 1916 года не Сергей, а Иван ушел на военную службу: либо его призвали как «ратника 1–го разряда ополчения» (по вынутому еще в 1908 г. жребию), либо он добровольно пошел из–за тяжелой травмы «на личном фронте».116

Из других писем видно, что после Рождества (т.е. 25 дек. 1916 г.) Сергей и Миля поженились; взгляд Ольги Сергеевны на отношения трех изменился, вероятно, еще до этого события.

От 17 янв. 1917 г.: «...Зачем Милина бабушка с Олей должны будут уйти на квартиру из–за того, что Сережа с Милей будут жить у родителей? Разве всем места не хватит?..»

От 15 марта 1917 г.: «...Тогда (на Пасху – С.Г.) как–нибудь постараемся примирить Ваню с Сережей и Милей, чтобы все было прощено и забыто с их сторон... Все это, конечно, возможно при условии доброй воли, а кто не захочет быть христианином в такие светлые дни, или не поверит в силу божественной благодати, или в действительную сообщаемость этой благодати..., тот пусть поступает по своей воле...Я смотрю на дело так: Сережа с Милей чисты в этом деле, оба поступили честно; Сережа вовремя давал Ване дорогу, сам отстранился, как младший, хотя имел чувство к Миле с самого начала, и хотел незаметно уйти в военную службу. Миля не могла идти [за Ваню], не имея чувства. Если она и была в чем виновата, то в невольном доставлении Ване скорби, но это невольный, ненарочный поступок, который, наверное, давно исповедан и разрешен батюшкой. На что же и на кого Ване сердиться? Насильно мил не будешь – разве за это можно сердиться? ...Давят на меня скорби...Главнейшие из них: 1) вот этот разлад братьев, 2) болезнь Павлика (костный туберкулез ноги. – С.Г.), 3) переворот государственный сокрушил мое сердце и терзает душу мрачными ожиданиями, 4) мысль о Нюрочке, что она на курсах не очень на месте, 5) батюшка о. Алексий ушел в затвор, 6) Ваню вот-вот возьмут на фронт...».

В армии Иван за полгода прошел ускоренное, по военному времени, обучение в пехотном Московском Александровском военном училище и в звании прапорщика был включен в состав 29–го пехотного полка, расквартированного с середины 1916 года в родном Сергиевом Посаде.

Вскоре он стал членом Исполнительного Полкового Комитета, а затем, с апреля 1917 года, командиром 16–й роты. Принял активное участие в установлении в Посаде демократических порядков после падения царизма – стал членом городского Распорядительного Комитета в начале марта 1917 года,117 а с 20 апреля – товарищем его председателя, врача Н.А. Королева, социалиста по убеждениям, который был одновременно назначен и Комиссаром Сергиева Посада. 9 или 10 апреля Иван Александрович выбран жителями председателем Комитета своего Вифанско–Красюковского района.118

От своего же района 30 июля он прошел и в гласные Городской думы. Был соредактором, а потом редактором «Известий Распорядительного Комитета», с марта, по крайней мере, до июня 1917 г., когда было выпущено 10 номеров этой газеты. От полкового комитета по делам полка выезжал на фронт на два с половиной месяца в сентябре – ноябре 1916 г. (?) и во 2–й половине мая, очевидно, 1917 года, но в боях не участвовал.119

Совершенно неизвестна была до сих пор и другая деятельность Ивана Александровича, связанная с организацией защиты храмов, поскольку после провозглашения в январе 1918 года декрета об отделении Церкви от Государства ее приходы потеряли право на защиту со стороны государственных органов охраны, и потому резко возросло число разбойных нападений на храмы. В связи с организацией групп самозащиты120 в Посаде 9–11 февраля в Рождественской церкви, где служил Сергиево–Посадский Благочинный о. Александр Константиновский, проходило организационное собрание для выборов Совета121приходских Советов для организации охраны имущества Лавры и храмов от возможных грабежей, слухи о которых просачивались в Посад.122

Как отметил в своем дневнике заштатный профессор МДА А.Д. Беляев, председателем Совета 9 февраля 1918 г. был избран профессор МДА Николай Леонидович Туницкий, его заместителем – проф. МДА игум. Вассиан Пятницкий (от Лавры), секретарем – И.А. Голубцов, гласный городской Думы. Но 15–го числа Н. Д. Туницкий отказался от председательства, так как был недоволен тем, что среди членов Совета оказались избранными Дм. Ив. Введенский (проф. МДА) и некто Богуцкий. Тогда избрали в председатели И. А. Голубцова, проф.А.Д. Беляева – на должность старшего товарища председателя, а младшего – кокуевского священника о. Сергия Казанского (их храма Петра и Павла).

По должности председателя этой организации И. А. Голубцову приходилось принимать участие во встречах Святейшего Патриарха Тихона во время приездов его в Лавру и говорить приветственные речи, в частности, на четвертый день Пасхи в 1918 г. (25 апреля) и на Троицын день, 10 июня, когда Святейший Патриарх беседовал с И. А. Голубцовым, сообщившим ему, что пока ничего угрожающего для приходов в Посаде нет. Но реальнее была угроза для монастырей со стороны атеистических властей. Поэтому 8/21– 9/22 апреля 1918 года на квартире о. Сергия Казанского выработали текст обращения к Совету Рабочих и Солдатских Депутатов в защиту Лавры от расхищения. В этом совещании, кроме о. Сергия, участвовали И.А. Голубцов и А.Д. Беляев, но, как последний отметил 16/29 апреля, подачу обращения пока отложили до времени. Причина этого не указана. Как можно догадываться из последующего, они, очевидно, узнали, что местная Советская власть решила взять это в свои руки. Действительно, через несколько дней Голубцова, как Председателя Совета Объединенных церковных приходов, Сергиево–Посадский Совет Рабочих и Крестьянских депутатов официально пригласил на первое заседание учреждаемой Комиссии по охране памятников и художественных сокровищ Сергиева и его окрестностей, которое должно было состояться 10 мая 1918 года (н. ст., т. е. 27 апреля ст. ст.) в здании Женского Начального Училища на Вознесенской площади. Результаты этого совещания нам неизвестны. Вполне возможно, что там была создана «Комиссия по охране памятников старины и искусства Троице–Сергиевой Лавры». 1 ноября 1918 года Лавра была национализирована и все ее имущество и здания поступили в ведение этой Комиссии.

Угроза закрытия мощей преп. Сергия в марте–апреле 1919 г., а потом и их вскрытие, 11 апреля, вызвала волну протеста против этой акции, в чем принял участие (в составлении петиций в советские органы власти) и Союз приходских общин, в т.ч. И.А. Голубцов. 14/27 июля 1919 г. в члены Совета приходских Советов были переизбраны А.Д. Беляев, о. Николай Соколов из Вознесенской церкви, Елисеев и др. Хотя Голубцов не назван, но он, очевидно, оставался на своем посту, т.к. 18/31 августа состоялось почему–то вновь заседание «Союза», и на нем Голубцов читал «закулисно составленный, – как выразился Беляев, – список желательных кандидатов», в который Беляев не был уже включен, очевидно, из–за преклонного возраста и немощи.

В начале ноября 1919 года монахов выселили в Гефсиманский скит и «Параклит». Произошли массовые митинги на лаврской Красногорской площади (12 ?), 19 и 26 ноября с протестом против произвола советской власти. Вероятно, члены Союза приходских общин приняли участие в составлении протестов против закрытия Лавры, но никаких документов об этом пока не обнаружено, кроме Обращения в СНК со стороны профессора И.В. Попова. Но почему Попов? Быть может, он вошел в этот Союз, поскольку И. А. Голубцов, в это время уже работая в Москве в Центрархиве, вынужден был часто находиться в командировках, или, может быть, он только на время замещал Голубцова по просьбе последнего. В частности, известно, по личным документам, что в 20–х числах ноября 1919 года Иван Александрович уехал в командировку в Уфу и возвратился в Москву, очевидно, не раньше как только в первых числах марта следующего года.123

Надо полагать, что арест Комиссии (под руководством Мольвера), назначенной Совнаркомом «расследовать» деятельность Сергиево–Посадских органов Советской власти по жалобе на них Свят. Патриарха, арест в январе 1920 года трех девиц124 – инициаторов ноябрьских митингов на Лаврской площади, приказ арестовать активистов церковно–общественного движения – проф. И.В. Попова125, архимандрита Варфоломея, И.А. Голубцова и члена Поместного Собора П.Б. Мансурова, – все это означало полный разгром, по крайней мере, в Сергиевом Посаде, церковно–общественного движения. И если Ивану Александровичу удалось избежать ареста в январе 1920 года, уехав в Уфу по делам службы, то в мае 1920 года его ожидало гораздо большее несчастье. По словам м. Сергии (Наташи), во сне Ивану Александровичу является его отец и говорит, «что ты здесь сидишь? У тебя мать умирает». Встревоженный, он едет в Тамбовскую губернию, в село Чашино (близ ст. Мучкап), куда в 1918 г. уехала, спасаясь от голода, Ольга Сергеевна с младшими детьми, но находит ее в полном здравии, правда, крайне измученной от тяжелой жизни в чужих людях.126

Но вот проходит немного времени, и она, ухаживая за больными, заражается черной оспой и, тяжело страдая, умирает – к невыразимому горю своих детей. И Ивану Александровичу пришлось организовывать похороны и вывозить своих братьев на родину.

Возвратимся, однако, к официальной деятельности Ивана Александровича и хотя бы кратко проследим ее. В январе 1918 года он демобилизовался из армии (на правах преподавателя и тем более, что почти исключительно на нем, как гласила позднейшая справка из Гос. Архива от 5 ноября 1918 г., лежала забота о пропитании трех сестер, четырех братьев и матери–вдовы127 (вовсе лишившейся в январе 1918 года пенсии за мужа в результате указов Советской власти. – С.Г.). Иван Александрович возвратился на Высшие Женские курсы и в Главархив, где ввел также курс чтения древних рукописей. Преподавал русскую историю и на Факультете

общественных наук («ФОН» ) 1–го МГУ в 1919 – 21 гг., затем там же * дипломатику ( до 1925 г.); на архивных курсах Центроархива в 1922– 25 гг.– архивоведение и там же, в 1925–1930 гг., – чтение древних рукописей. С сентября 1925 до июня 1927 г. состоял на службе и в Архиве Красной Армии, поручения которого периодически выполнял с 1919 г.

Помимо штатной работы, в 1921–24 гг. и 1926–27 гг. Иван Александрович нес обязанности члена ревизионной Комиссии по домоуправлению. В 1921–22 гг. состоял казначеем в Правлении Русского Исторического Общества. В личном архивном фонде Голубцова сохранились документы о ряде его командировок по поручению Архивов, где он трудился. Так, 5–го ноября 1918 г. И.А. Голубцов – архивист 3–го отд. 1-ой секции ЕГАФ (сотрудник Гос. Архивного Фонда) Отделом (Коллегией) по делам музеев и охране памятников искусства и старины НарКомПроса РСФСР (возглавляемым Н. Троцкой) был командирован128 в Епи-фанский уезд Тульской губ. для осмотра Собрания художественно-исторических предметов в храме-памятнике на Куликовом поле и в бывшем имении Ю.А. Олсуфьева «Буйцы» для наложения печатей * и, в случае надобности, вывоза в хранилище Национального Музейного фонда. Как показывают документы, 14 (15?) ноября «представителем Троцкой» (как выразился о нем местный священник А. Страдинский) был произведен осмотр и последнему была вручена охранная грамота на храм и памятник и на все при нем хранящееся. В начале февраля 1919 года И.А. Голубцов был командирован в Лаврскую библиотеку для снятия копий с документов, относящихся к истории движения Степана Разина.129

22 ноября 1919 г. И.А. Голубцов, как сотрудник Военной Секции ЕГАФ, был командирован в Уфу (с остановкой на ст. Мучкап Рязанск.–Уральск, ж.д.) по делам архивов Красной Армии и эвакуации архивных материалов, подлежащих утилизации и для надобности Главбума. Ему была вручена крупная сумма денег на эти цели. Все правительственные учреждения приглашались к содействию и предоставлению ему штабного вагона130. Кроме того, он должен был закупить там продовольствие. В Уфе он задержался на 3–4 месяца, переболев, как мы уже упоминали, сыпным и возвратным тифом и перенеся, видимо, какую–то операцию, а м.б. и арест, (см. конец его следственного дела.)

Особо надо отметить большое участие Ивана Александровича в общественной работе, и не только тех учреждений, где ему приходилось работать. В частности, в марте 1918 г. он все еще состоял гласным Городской Думы Сергиева Посада (сохранилось приглашение ему явиться на заседание). Правда, эта Дума была вскоре же разогнана большевиками.

По Месткому Главархива он выполнял много общественных поручений, в том числе и по закупкам продовольствия в 1918–1920 годах. В частности, в августе 1920 г. Иван Александрович был выбран в Комиссию по улучшению продовольственного вопроса и был уполномочен на ведение переговоров с соответствующими организациями, в сентябре направлен в Гомельскую область на закупку яблок и одновременно для розыска военных архивов, оставленных частями старой армии.131

По Месткому Центрархива выполнял отдельные поручения, а в 1925– 26 гг. состоял членом экономической комиссии.

В начале 20–х годов происходит его знакомство, а затем и бракосочетание с сотрудницей Главархива Татьяной Алексеевной Смысловской, дочерью боевого генерала, попавшего в 1914 году в немецкий плен с армией Самсонова. В 1922 и 1924 гг. в их семье родились две девочки, Ольга и Елена. Материальные заботы Ивана Александровича увеличились, и потому приходилось подыскивать еще работу по совместительству.

С 1919 года Иван Александрович жил на Остоженке (д. 9, кв. 5) по удостоверению, выданному 3–им Московским отделением 1–й секции ЕГАФ (за N 473, от 24.11.1919). По–видимому, здесь же жила и его сестра Мария, по окончании Высших Женских Курсов работавшая научной сотрудницей в Историческом музее. Здесь же позднее поселился и брат Николай (священник с 1949 г.), окончивший Тимирязевскую Академию, и здесь он жил долго, чуть ли не до 1941–42 гг. с супругой Марией Францевной.

Примерно в 1924 году Иван Александрович получает от ЦеКУБУ (Центральная Комиссия по улучшению быта ученых) в доме N 15 по Зубовскому бульвару «голубятню» – большую однокомнатную квартиру в 40 квадратных метров. Под самой крышей в центре потолка был обширный застекленный проем – окно. Квартира (N 13) располагалась на седьмом этаже, рядом с машинным отделением лифта, работавшего только до шестого этажа. Но потолочный проем доставлял не свет, а много хлопот, так в как в дождливую погоду вода проникала через него, и потому этот проем сделал квартиру, даже чисто психологически, как бы открытой сверху, и правда, с балкона, выходившего на Садовое кольцо, поверх крыш виднелись вершины кремлевских башен. При входе в квартиру справа была миниатюрная кухонька (около 2 кв. м.) с туалетом, а пройдя ее, попадали в пространство, сужающееся под наклонным потолком по высоте почти до полуметра, где Иван Александрович расположил свой «рабочий кабинет» и койку – для отдохновения. Без окон и вентиляции, с одной дверью на кухню (тоже без окон). Таковы были условия, в которых долгие годы «корпел», по выражению супруги, над своими трудами этот незаурядный ученый. Шкафы с книгами и ширмы огораживали «женский будуар* в большой комнате слева. Правее, по центру комнаты, почти под верхним оконным проемом стоял довольно длинный обеденный стол. Правее стола, на некотором расстоянии, у наружной стены – солидный, очень высокий комод, а правее его был выход на упомянутый балкон. При выходе из прихожей в большую комнату, сразу же направо, было рабочее место тети Тани – стояла пишущая машинка, на которой печатались не только статьи Ивана Александровича, но и заказы со стороны, т.к. нужда в семье была большая.

Однако обстановка в стране с начала 20–х годов все больше обостряется, все больше отыскивают «врагов народа», подбираются и к ученым. Уже в 1921–1922 годах прошла волна крупных чисток научных учреждений. Они коснулись и Главархива, где И. А. Голубцов трудился до августа 1925 года. В письме от 1 февраля 1922 года на имя Федора Александровича Рязановского в Кострому (может быть, в связи с тем, что Костромское Научное общество по изучению местного края избрало И. Голубцова в свои почетные члены) Иван Александрович сообщал: «... К 1 января 1922 года (н.ст.) в Архиве Юстиции из 30 человек оставили только пятерых «стариков»: М. К. Любавского, А. И. Филиппова(?), Н. Н. Ардашева, В. В. Шереметевского и Н. Н. Чулкова, а в нашем б. Архиве М. И. Д. одного – С. К. Богоявленского...» Далее он писал, что «и сам уволен, несмотря на восьмилетнюю службу, что увольнялись наиболее квалифицированные работники, оставленные при университете, профессоры и др., имевшие высшее образование или продолжительный служебный стаж. В то же время во вновь создаваемые «революционные» отделы... продолжали принимать новых сотрудников, невзирая на общее сокращение штатов... и таких, которые не разумели, что такое архив, опись и т. д. ... Но, по–видимому, пьяные погромщики почувствовали, что хватили через край и кое в каких пунктах уже отступили, в том числе и по нашему архиву – отделению XVII века. – В прошлую субботу восстановили меня в моей должности».

В конце 20–х годов вновь стали «ломать позвонки» – теперь уже чаще инсценируя судебные процессы над «выявленными врагами». Иван Александрович в это время состоял на службе в Архиве Красной Армии, а с февраля 1926 года еще и в Архиве народного хозяйства, культуры и быта. В июне 1927 года он переходит из Архива Красной Армии на должность старшего архивиста–консультанта Управления Центрархива РСФСР. И вот весной 1929 года во время избирательной компании, направленной прежде всего на выявление «врагов народа» и «чуждых элементов», Избирком Центрархива РСФСР своим решением от 1 марта лишил его избирательных прав на основании п. 15 Инструкции по перевыборам Советов, как «служителя церковного культа» (!), инкриминируя ему участие в 1918– 1919 гг. в Президиуме Совета приходских общин Троице–Сергиевой Лавры132 и принадлежность к числу лиц, активно протестовавших под руководством Патриарха Тихона против вскрытия мощей Преподобного Сергия. В ответ И. Голубцов направил заявление в Избирком, в котором это обвинение «нашел неадекватным тому, что в действительности имело место», а именно, что Совет приходских общин был легальной организаней, существовавшей с ведома местной власти, а его [Голубцова] протест выразился лишь в подписи поданных в Совнарком и в местный Совет РК СД заявлений по поводу вскрытия мощей, за что он никаким взысканиям не подвергался. В результате этого заявления и приложенных характеристик на заседании Хамовнической избирательной комиссии он был исключен из списка лишенцев, как ошибочно туда включенный».

Однако в сентябре 1930 года он был (по словам его дочери Елены, со временем ставшей сотрудником Исторического Музея) все же арестован по сфабрикованному так называемому «Платоновскому» или «Историческому» делу, осужден на три года по 58–й статье и выслан на Урал, не смотря на то, что в его семье уже были две девочки 6 и 8 лет, причем одна из них, Ольга, была инвалидом I группы из–за перенесенного во младенчестве полиомелита. Судя по подписи на фото, семья отважилась навестить его в 1931 году, а это не близко – от Перми на сев.–сев.–-запад еще около 200 км автотранспортом.

Вероятно, до декабря 1933 года Иван Александрович находился в Кущмкарском леспромхозе «Уралзаплеса» Коми–Пермяцкого национального округа, работая сначала счетоводом лесоучастка, потом статистиком–экономистом и, наконец, управделами леспромхоза. 12 августа 1933 года, ввиду предстоявшего 15 сентября окончания срока ссылки, И. Голубцов просил ОГПУ освободить его и разрешить вернуться к семье в Москву, указав в заявлении, что «приговор ОГПУ, вынесенный ему в январе 1931 года по ст. 58, пункт 11 (участие в контрреволюционной организации), не имеет никакого основания, так как он ни к какой организации не принадлежал и не мог принадлежать и не знал о существовании таковой и совершенно не разделял монархических взглядов, что он в своих выступлениях и печатных работах (см. статьи в книгах IV и V «Научных Записок Института истории») вступил на путь пересмотра и критики распространенных и авторитетных в старое время воззрений академика Платонова на общественные движения т.н. «смутного» времени, что им подготовлен большой материал по истории одного из древнейших заводов Петровского времени, где будет отображена история пролетариата...».

Но освобождение пока не приходило. И, судя по обнаруженной в его архиве [ГИМ ОПИ, ф. 504] справке от 27 окт. 1933 г., выданной Кудымкарским леспромхозом, Иван Александрович был уволен «в очередной отпуск» в Москву с полученными им с коллективного огорода 15 ведрами картошки, месячной нормой муки и прочих нормированных продуктов за ноябрь месяц. Впрочем, может быть, термин «очередной отпуск» на языке НКВД означал для них освобождение из ссылки. Но через месяц, не получив права возвращаться в столицу по окончании срока высылки, он поселился в Кашире и устроился на сдельную работу при Бюро транскрипции НКВД, в Комиссии по истории техники и др. местах. В эти годы с риском повторной репрессии он тайно навещал семью в Москве.

Только в 1937 году он смог переехать в столицу и около 15 лет посвятил картографическим работам, проводившимся им в целом ряде организаций по договору. По словам Я.Н. Щапова, «с именем И.А. Голубцова связан определенный переломный этап в развитии советской исторической картографии. Ивану Александровичу принадлежит несколько сотен исторических карт, изданных отдельно, в составе атласов, школьных и вузовских учебников, монографий и статей, начиная с древнейшего археологического прошлого СССР и кончая со временностью....» [4].

В годы Отечественной войны Иван Александрович с семьей, как и его ближайшие родственники, оставался в Москве. Для него эти годы отмечены продолжением не только научной деятельности, но и общественной: он возглавлял пожарную команду от 42–го отделения милиции, предназначенную для тушения пожаров и зажигательных бомб, а также занимался распределением земельных участков под огороды сотрудникам Института истории, будучи председателем огородной комиссии с 1942 г. по 1953 год, сообщает Е.И. Самгина [8, с. 230].

Автор вспоминает с благодарностью, как дядя Ваня в тяжелые военные годы привозил в семью своего младшего брата Алексея, бывшего на фронте, сэкономленный его семьей хлеб, который давали по карточкам.133

После войны И. А. Голубцов – научный сотрудник Института истории АН СССР. Здесь он работал вплоть до ухода на пенсию, здесь же в 1963 году в возрасте 75 лет защитил свою кандидатскую диссертацию – плод многолетних трудов, за которую был удостоен докторской степени – «по совокупности научных работ».134 Этот последний период работы Ивана Александровича был связан в большой степени с подготовкой трехтомного издания «Актов Северо–Восточной Руси конца XIV – XVI века», капитального труда, которому он посвятил более 15 лет. Иван Александрович получил эту работу наследство от С. Б. Веселовского (подготовившего к печати собрание ак–ов Троице-Сергиева монастыря XV века) и целой группы исследователей. Первый том был переработан И. А. Голубцовым в сотрудничестве с Л. В. [ерепниным и А. А. Зиминым по тем правилам, которые были им выработаны для всего издания. Основная работа по подготовке второго и третьего томов издания принадлежит Ивану Алексадровичу.

«Акты» И.А. Голубцова – энциклопедия советской актовой археографии средневековья, они являются изданием, представляющим нашу страну в мировой науке на высоком уровне. Иваном Александровичем был написан, отмечает Я. Щапов, также целый ряд исторических, источниковедческих135 и историко–географических работ, им доставлен ценный, остающийся неопубликованным библиографический указатель источников и исследований по истории народов Поволжья.

И.А. Голубцов всегда с большой охотой оказывал помощь своим коллегам, различным учреждениям и организациям в качестве консультанта в области картографии и вспомогательных исторических дисциплин. Он часто помогал своими советами и делился знаниями с местными музеями при установлении времени возникновения или первого упоминания того или иного города; состоял членом Географического общества СССР и Археографической комиссии АН СССР, активно и безотказно, уже в преклонные годы, участвовал в их заседаниях или в рецензировании работ для «Археографического ежегодника».

Неутомимый труженик и заботливый семьянин, Иван Александрович не имел и материальной возможности куда–нибудь поехать отдохнуть. Лишь летом в 50 – 60-е годы он* с семьей выезжал на станцию Валентиновка, где снимал дачу. Здесь их нередко навещали ближайшие родственники и знакомые.

Семья дяди Вани и тети Тани была своего рода родовым гнездом, где два–три раза в году, за большим обеденным столом, стоявшим посредине комнаты, собирались их ближайшие родственники по тому или иному случаю136, а иногда молодежь приезжала посмотреть салют с балкона.

Предпоследние годы жизни и творчества Ивана Александровича кратко очерчены им в приводимом в Приложении письме к Зинаиде Александровне Россейкиной от 3 мая 1963 г., супруге покойного к тому времени византолога Федора Михайловича Россейкина, до революции – преподавателя Московской Духовной академии.

Обычно дядя Ваня, засидевшийся за своими работами, появлялся перед собравшимися гостями в скромном темном, военного образца френче, потирая озябшие руки, но всегда с радостной улыбкой и искрящимися глазами, – «хороший и пригожий, всех юношей моложе», по выражению одной из его племянниц. Вскоре появлялся на столе чай с домашним печением, а по большим праздникам и кое–какая закуска, и начиналась скромная трапеза, оживляемая каким-либо остроумным замечанием или рассказом хозяина или кого–нибудь из гостей. Особенно оживлялась обстановка с приходом Сергея Николаевича Каптерева – высокого, стройного, пожилого, но душой молодого человека, который мне представлялся воплощением благородства, остроумия и какого–то внутреннего изящества.

Незаметно подкралась старость и недуги. После непродолжительной болезни137 Иван Александрович тихо скончался в своей квартире на Зубовском бульваре 4 ноября 1966 г. – в день Казанской иконы Божией Матери. Был отпет в ближайшем храме Святителя Николая в Хамовниках и погребен на северной стороне Востряковского кладбища.138

Супруга, Татьяна Алексеевна, с дочерью Ольгой получили в 1977 или 8 г. квартиру в современном доме далеко на севере Москвы, но затем, а через два–три, им удалось переехать на юг столицы, на ул. Цурюпы, ближе к замужней дочери, Елене Ив. Самгиной, жившей со своей семьей на углу Севастопольского проспекта и ул. Наметкина. На этой квартире Татьяна Алексеевна и скончалась на 83–м году жизни 4 января 1982 г.139

Памяти маститого ученого было посвящено несколько торжественных заседаний Археографической Комиссии, Географического общества и Института истории, членом которых он был. Его личный архивный фонд был передан в Отдел научной картографии и в ОПИ ГИМ в 1968 г., а позднее его дочерью Е.И. Самгиной, научным сотрудником Исторического музея, было составлено описание части этого фонда [ф. N 504 в ОПИ], содержащего много интересного материала по разным историческим дисциплинам (в объеме 387 ед. хранения, охватывающих 36400 листов архивного материала). Научная библиотека И.А. Голубцова была передана Сибирскому отделению АН СССР и, по некоторым данным, находится в Новосибирской ГПНТБ.

1917 г. 1 окт.

Дорогой Николай Александрович! Сегодня – Покров, академический праздник; решил посвятить этот день своим старым академическим друзьям. Когда–то наша семья в этот день бывала настроена по–праздничному счастливо. Теперь дома совсем не то. В то время, как моя личная жизнь начинала за последний год принимать более мирные тона, складываться для меня до некоторой степени благоприятно, жизнь семьи становилась все скучнее, все разрозненней, а под конец нас постигло два больших несчастья: в июле захворал брат Петя, тот, что болел и раньше сердцем, и 16–го его не стало, а недавно я получил удручающее известие, что третья, самая младшая, сестра моя, курсистка Нюра захворала внезапно острым психическим расстройством и находится теперь в Москве в Университетской клинике.141 Поймите, как это тяжело маме: умирает сын 22–х лет, сходит с ума дочь 20 лет. Вот теперь сижу здесь и думаю, нет ли дома уже нового какого несчастья: ведь у мамы сил не Бог весть как много. Всего не хватает, все страшно дорого, да и половины семьи нет: нет мужа, нет меня, нет Пети, нет Нюры142; а остальные все в горе, усталые, полусытые. К тому же Павлик у нас уже более полгода ходит в гипсе и с костылями, – у него оказался туберкулез кости у колена левой ноги, развившийся на почве истощения организма от бывшего у него плеврита; теперь ему как будто лучше, и есть надежда, что гипс скоро снимут. Сережа (второй мой брат) женился в январе на учительнице Высш. Начального Уч–ща в Москве, окончившей курс и сдавшей экзамен за Университет – Людмиле Васильевне Крестовой («Миле». – С.Г.), и живет теперь в Москве на квартире у родителей жены, преподавая в том же училище, где и жена и где отец жены состоит инспектором. Приехал ли он с женой в Посад на праздник – не знаю. Маня, вероятно, дома. В ее жизни мало перемен, но зато и мало радости. С выходом своей подруги замуж за Сережу, она до некоторой степени лишилась любимого человека и, хотя и видится с ней постоянно, но уже не владеет настолько ее вниманием, а потому за последнее время особенно горько чувствует свое одиночество; до сих пор оно не давало себя так знать, смягчаемое постоянно чувством горячей привязанности к какой–либо из подруг: то Лизе, то Зине Зверевой, то Жене Воздвиженской, то Лизе Соколовой, то, наконец, к Миле Крестовой. Теперь, когда я уезжал, мне было более всех из братьев и сестер жаль Маню. Постоянная работа над сухой ученой книгой или старой бумагой страшно истощает нервную систему и без всяких побочных к тому причин; а это несносное одиночество, тяжесть которого я на себе испытал и сбросил лишь с поступлением на военную службу, кажется, способно окончательно подорвать ее нервы и психику. Несмотря на то, что эти последние два года она летом проводила по месяцу в деревне у папиной сестры в Костромской губернии,143 силы ее видимо расшатаны, она сильно похудела и постарела за последнее время. Ко всему этому, с уходом моим на военную службу, на ее плечи свалилось немало хозяйственных забот о семье, что теперь еще тяжелее, чем раньше: приходится прямо голову ломать, чтобы придумать какой–нибудь выход, чтобы не оставить семью наедине с голодным товарищеским пайком. Кроме того, и содержание ей самой обходится крайне не по средствам, – получает она теперь в Музее

(Историческом – С.Г.) 112 р., а комната и стол стоят ей в Москве 125 р. Ее здоровье наряду с маминым меня заботят теперь очень, особенно после того, как захворала Нюра. Наташа бросила службу у Цветковых и перешла в женское училище при Доме Призрения, где ей кроме жалования дают комнату и стол; она у нас по–прежнему религиозна до фанатизма, мечтает уйти в монастырь, очень сожалеет, что ее духовный отец о. Алексей (из Зосимовой Пустыни) ушел в затвор, и потому она лишена возможности его видеть; жалеет также, что новый ректор вымел из Академии ректора епископа Феодора (он переведен настоятелем в Данилов мон.). Остальные члены семьи живут и растут понемногу. Старший из остальных братьев, восьмиклассник Коля, теперь является основной хозяйственной силой дома: везде, где требуется сила или готовность делать какое угодно, хотя бы самое черное дело, везде, где надо принести что–либо, сходить куда–нибудь, везде работает Коля; я ему за это добросовестное служение семье очень признателем, тем более, что эта черная работа в том возрасте, в который вступает он, уже не совсем занимательна и способна опротиветь. Леля в 4–м, Павлик (больной) во 2–м классе. Последний братик Сима в следующем году весной будет держать вступительный экзамен в гимназию. Такова наша семейная жизнь. Будьте здоровы и благополучны! Ваш Ив. Гр (Голубцов).

«Глубокоуважаемая Зинаида Александровна! *

Здравствуйте! Да, давно мы с Вами не виделись, и состарились не только Вы, если верно Вы о себе пишете, но и я; и у меня есть доказательства этому: 1. Я перенес в прошлом году инфаркт миокарда, 2. У меня сильно снизилась работоспособность, 3. Я с октября прошлого года состою под наблюдением врача и принимаю всякие лекарства в поддержку сердечной деятельности, 4. Мне многое запрещено врачом и самим моим состоянием, а именно, запрещено: а) волноваться, б) много работать, в) быстро ходить, г) поднимать тяжести, д) подниматься по лестницам и проч. тому подобное. Но все это в жизни выглядит не совсем пописанному: запреты частично нарушаются и пока сравнительно безнаказанно, м. б., потому, что я инфаркт перенес и, значит, еще обладаю какими–то остатками здоровья, которые и позволили мне работать значительно больше, чем дозволяли врачи. Хронологически дело проходило так. К 1 января 1962 года должен был сдать в дирекцию Института подготовленный мной III том падания «Акты Северо–Восточной Руси с конца XIV по нач. XVI в.», с великим напряжением я над этим работал и том подготовил, он прошел утверждение Ученого Совета...»

Но нарушение отношений с жившим у них дома зятем «...постепенно ухудшило всю обстановку, стало причиной сильного напряжения нервной системы, образовалась бессонница, в тот момент, когда мне для доработки томa, перед представлением его в Издательство, надо было очень много работать. 31 мая (срок сдачи в Изд–во) я том сдал с некоторыми существенными дополнениями. А 7 июня начал болеть сердечными спазмами; июня меня с инфарктом отвезли в 1–й медицинский институт (клинику Б. Пироговке), где я пробыл на лечении все лето; 31 августа меня из д. Института выписали и переправили в филиал санаторного типа боьницы Ак. Наук на Москве–реке недалеко от анатомических дач на Колиной горе (верст 40 от Москвы). Здесь я заправился несколько и 18 октября вернулся в Москву, где меня уже ждал том с поправками и замечаниями издательского редактора. С октября месяца я начал заниматься чтением поправок издательско–редакторского типа и других, и так, поденно усиливая свои занятия под наблюдением врача, я проработал, дважды пересматривая том, до марта, снова внося ряд дополнений, которые мне частью предлагались молодежью, работавшей в архивах. В то же время с декабря по бедности финансов, с меня сняли треть моего персонального оклада, и я стал вместо 2000 р.145 получать и получаю до сих пор 50 р., свой старый оклад. Это вынудило меня и институтское начальство думать снова над получением степени; на ходатайство института присвоить мне степень кандидата ВАК (высшая аттестационная комиссия) разрешил мне защитить совокупность печатных работ. Я должен был отвлечься от занятий томом ( там еще остается большая работа над указателями) и заняться подготовкой к защите (здесь много всякой писанины частью биографической, частью научной. Я должен был написать автореферат о своих работах и речь перед защитой). Март ушел на это дело почти целиком. Защита состоялась 4 апреля при очень большой аудитории и в большой поддержке со стороны товарищей по работе и со стороны других кафедр и институтов исторических и частью географических и картографических. В двух последовательных голосованиях мне единогласно присуждены (20 голосов) и степень кандидата и степень доктора исторических наук; но это решение лишь секции Ученого совета; оно подлежит утверждению Большого ученого совета Института и утверждению ВАК, но очень часто затягивается. Дождусь ли этих утверждений или скончать, как было с Фед. Михайловичем, покажет будущее.146Я теперь пока считаюсь младшим научным сотрудником с окладом в 1350 р. Но моральное удовлетворение получил большое, и официальные оппоненты, два академика Тихомиров и Дружинин и один доктор исторических наук Яцунский, высказались за степень доктора, и до десяти отзывов и постановлений других кафедр и ученых Москвы и Ленинграда высказались за степень доктора и два голосования – за эти степени, все и настроение аудитории то единодушное. Меня и мои работы только хвалили, возражений никто не представлял, и я ограничился лишь благодарностью ко всем. Люди говорили, что такой защиты никогда не было...»

Иван Александрович был арестован 14 сентября 1930 года, в ночь на 15 сентября, по ордеру N° 5841 на своей квартире по Зубовскому бульвару, д. 15, кв. 13.

При обыске, на котором присутствовал зав. домом Коновалов Д.Г.,43 взята разная переписка, а в Бутырской тюрьме (с выдачей квитанции) отобраны: 15 руб., подушка, поясной ремень, кружка, ложка чайная, иконка и сетка (сумка) [лл. 2, 3, 10, 11].

В анкете № 103582, заполненной следователем со слов арестованного, между прочим, в соответствующих графах было указано: командир запаса, комвзвода стрелков со 2–го сентября 1930 г. – безработный

в графе: Соц. происхождение: сын профессора, потомственный почет, гражд.

в графе: Бывшее сословие: почетн. гражд.

В протоколе допроса, проведенного 18 сентября, указано, в частности: в графе: Последнее место службы и должность: Центроархив РСФСР – архивист–консультант.

В 7–ой графе («Близкие родственники, их имена, фамилии, адреса, род занятий до революции и в последнее время») сообщено о братьях:

1. Сергей... 35 л., живет Красноворот. пл. 2, кв. 2. безработный.

2. Николай 31 г., живет у г. Савеловск. и Остоженки 9/14, кв. 7. Инструктор Центр, -контр, семенной станции НКЗ.

3. Алексей, живет Серг. Посад. Березовый пер. 29, счетовод Стройобъединения, Москва, Петровка, 14.

4. Павел ...24 г. В ссылке в Сев. Крае.

5. Серафим 22 г., в ссылке в Сев. Крае (был ... послушником при Данилов, монастыре)

6. Наталья 33 г. ... прислуживает при ц. Петра и Павла в Серг. Посаде.

7. Анна ... Габрияник–Голубцова, 32 г., живет Берез, пер. 29, домохозяйка, муж ее в ссылке в Ср. Азии.

В 10–й графе (Партийность и полит, убеждения): Ни к каким партиям не принадлежал. Во время выборов в Учредительное собрание в 1917 г. в С. Посаде местным населением был выставлен в кандидаты в члены Учредительного Собрания. Проходил по списку «Беспартийных делегатов». В Учредительное Собрание избран не был. Во главе списка стояла моя фамилия, потом – генерала Брусилова, других не помню.

В 11–й графе (...чем занимается): До 1913 г. работал при Ун–те, готовясь к маг. экзаменам. В 1913 г. – преподаватель Высших жен. курсов им. Полторацкой до 1916 г. В 1916 г. был мобилизован (до начала ноября 1917). Возобновил преподавание на В.Ж.К. в марте 1918 г., и одновременно работал в б. Московском архиве Министерства иностранных дел (работал там с 1914 г.),.. до сентября 1930 г. 13 сентября ушел по чистке (2 категория],).

В 1914–1916 гг. преподавал русскую историю в гимназии им. Медведниковой (Ст. Конюшенский пер.) и гимназии Приклонской (Замоскворечье) на Пятницкой ул., около типографии бывш. Сытина.

В 1922–1924 гг. преподавал дипломатику и чтение рукописей на Археограф, секции Фак. Общ. Наук (МГУ).

В 12–ой графе (о прежней судимости): В 1920 г. 30 или 31 декабря был задержан по требованию 8 отд. НКЮ, под стражей не содержался. Подозревался в организации народных волнений в Серг. Посаде, в связи с закрытием Троице–Сергиевой Лавры. К делу не привлекался, кроме того, подоспела амнистия.

На текущем счету к 1917 г. было 2–3 тысячи рублей.

30 сентября 1930 г. «"""подследственный Голубцов Иван Ал-др.», содержавшийся в «74–ой камере по 16-му коридору Бутырской тюрьмы», обеспокоенный за свою семью, направил Уполномоченному ОГПУ [карандашом написанное]

заявление:

«... С моим арестом семья моя оказалась в исключительно тяжелом положении: на руках слабой здоровьем и силами жены остались две малолетние дочери, из которых старшая, 8–ми лет, уже в течение 6 лет лежит в гипсовой кровати вследствие туберкулеза позвоночника (spondilytis – почти разрушено уже 3 позвонка). Принужденная безотлучно ухаживать за больной, жена не может поступить на работу.

Я написал жене письмо от 30. IX с.г. с необходимыми для нее указаниями об использовании и обмене облигаций займов, которыми она не умеет пользоваться; очень прошу разрешить отправить ей это письмо.148 т.к. иначе она может не использовать облигаций в законом установленный срок и таким образом лишиться и тех скудных сбережений, которые у меня имелись. Прошу также разрешить прием на мое имя передач. Подследств. Ив. Голубцов. 30.IX. 1930».

В протоколе дополнительного допроса от 2 октября 1930 года, проведенного Садовским149, Голубцов, в частности, заявил:

«Категорически отрицаю свое участие в какой–либо к–р. организации в настоящее время. Также категорически заявляю, что я не знал и не знаю о существовании какой–либо к–р. организации или группировки среди лиц, мне так или иначе знакомых» [л. 7].

И, тем не менее, тогда же, 2 октября «мерой пресечения» в отношении И.А. Голубцова было избрано «содержание под стражей», поскольку, якобы, «пребывание его на свободе мешает ходу следствия».

В обширном заявлении150 от 30.XI на имя уполномоченного ОГПУ подследственный И.А.Голубцов отрицает свою и своих знакомых принадлежность к каким бы то ни было группировкам.

Из–за большого его объема мы ограничимся упоминанием некоторых, наиболее интересных мест этого заявления151.

В частности, он пишет: «...на заявление уполномоченного ОГПУ, что я оговорен ...Любавским и Готье... в к.–рев. организации, мечтавшей о реставрации и возвращении «белого коня», я ответил, что мне решительно ничего не известно о существовании какой бы то ни было к. р. организации среди моих знакомых, в т.ч. и ...историков: мне известны лишь сведения, ...из речей тов. Рыкова ...о ленингр. ученых – академике Платонове и др. Я лично знаком с акад. Платоновым лишь очень немного».

Далее он говорит о том, что познакомился с ним в 1922 г., когда предложил напечатать в «Историческом журнале», редактором коего был Платонов, свою статью из истории Смутного времени «Измена Нагих», в которой он подверг критике некоторые положения Платонова. Платонов, по словам Голубцова, согласился было, но, продержав статью около года, возвратил ее, сказав кое–кому, что Голубцов «порядочно там «понаплел», хотя он, Платонов, в целом согласен с автором статьи».

Затем И.А. Голубцов указывает на непричастность историков, часто собиравшихся на научные заседания, к каким–либо политическим вопросам, как во время заседаний, так и после некоторых из них, «когда Любавский приглашал их на чай и легкую закуску, проходивших в присутствии его жены и детей».

В отношении же обвинения в принадлежности к упомянутой монархической организации, утверждал, что он [Голубцов] «никогда монархистом не был, с гимназической поры будучи сторонником демократического государственного порядка; со времени Октябрьской революции [он] никогда не сходил с почвы лояльного отношения к Советской власти, считал ее выразительницей воли большинства...

Будучи выдвинут беспартийными интеллигентными кругами г. Сергиева в кандидаты в Учредительное Собрание и будучи в то время же на фронте в чине прапорщика... приехал домой лишь в самый день выборов и таким образом никакого участия в выборной борьбе не принимал.

...В 1918–1919 гг. принял участие в Совете церковных общин при Троицкой Лавре, при которой церковная община должна была быть организована согласно декрету 1918 г. ...и никаким репрессиям не подвергался до самого конца [этой своей] деятельности.

Выбыв с конца ноября 1919 г. в командировку в Уфу для закупки продовольствия для сослуживцев по Главар.архиву, я потратился в Москву лишь в мае 1920 г., т.к. перенес в то время сыпной и поворотный тиф и операцию грыжи.

За это время Троицкий монастырь был ликвидирован. Ввиду того, что в ноябре в связи [с этим] имели место выступления протеста со стороны нескольких групп базарных торговок, пало подозрение на Совет общин. Некоторые члены в январе 1920 г. были арестованы, но потом освобождены летом 1920 г.

...В декабре 1920 г. я был вызван в местную милицию и доставлен в Наркомюст (в Кремль), где меня допросил ... т. Галкин, заявив, что дело утратило значение и погашено амнистией... т. Галкин отпустил меня, взяв с меня подписку о невыезде и честное слово о неучастии в церковных делах (то и другое было соблюдено).

Когда в январе 1929 г. был вызван к следователю ОГПУ т. Ринкман, я ему подробно рассказал все по моему делу.

Несмотря на этот двойной контроль, участие мое в церковной деятельности послужило основной причиной удаления меня со службы в Центрархиве по настоянию рабочей бригады по прошествии 12 лет безупречной и старательной работы на пользу Советского архивного строительства, что не раз было засвидетельствовано» [идет перечисление этих свидетелей и тех участков работы, которые он проходил].

Далее И.А. Голубцов упоминает об охлаждении своих отношений с «М.    М. Богословским, а затем и С. К. Богоявленским в результате столкновений мнений по тем или иным научным или орг. вопросам архивного дела, о распылении историков по разным научным сферам своих интересов, об отсутствии какой–то ни было организации среди них, и о научных заседаниях, проходивших до 1929 г., как о своего рода праздниках науки, которыми их участники очень дорожили».

Затем он останавливается на своих трудоемких обязанностях в отношении к своей семье и больной дочери. «Этой борьбе (за здоровье и жизнь больного ребенка) было подчинено все в моей жизни за эти годы...

Оканчивая ... изложение данных моих показаний, отмечу, что на эпизодические вопросы т. Уполномоченного ОГПУ мной было заявлено: я не допускаю мысли о том, чтобы профессор Любавский и Готье могли утверждать мое участие в контрреволюционной организации, что из учеников Богоявленского, кроме меня и брата [Сергея. – С.Г.], мне известна Бакланова; близки ему были подруги Баклановой – Заозерская и Чекан – кажется, по службе в Историческом музее; склоняющийся к марксизму Полосин, скорее, кажется мне, ученик Яковлева, чем Богословского; кто еще является учениками его, мне в точности не известно.

На вопрос, является [ли] Богоявленский родственником А/м/г/о[кова?]152, я ответил утвердительно.

Среди гостей проф. Любавского бывали, кроме меня, проф. Егоров, Бахрушин, Богоявленский, Яковлев, Готье, Полосин, Дружинин, Бочкарев, Новосельский, Покровский (из Древнехранилища) и др. [л. 19 об.].

Исходя из заявления т. уполномоченного, что ОГПУ не производит аресты без достаточных оснований... и что моя деятельность в церковной общине в 1918–1919 гг. не могла послужить основой для ареста, я прошу ускорить предъявление мне конкретных данных, уличающих меня в выдвигаемых против меня обвинениях, так как я вполне уверен, что мог бы дать по всем конкретным вопросам исчерпывающие объяснения, которые доказали бы всю неосновательность подозрений и всю лживость показаний о моем якобы участии в контрреволюционной организации...» [л.л. 14–20].

В показаниях по существу дела [данных, видимо, в декабре 1930 г.] записано: «Я считаю себя учеником профессора Готье и академика Богословского, кроме того, я слушал лекции у профессора Ключевского и академика Любавского.

О существовании между названными лицами в Советское время какой–либо политической организации или группировки мне ничего не известно. Поскольку мне приходилось с некоторыми из них быть сослуживцем, я также не могу указать какой–либо выраженной политической линии... Проф. Любавский, в частности, представлялся мне в совет, учреждении столь же исполнительным службистом, каким мне приходилось его наблюдать в дореволюционное время на В.Ж. Курсах, учрежденных Полторац-и это несмотря на его правые убеждения.

Мне не раз приходилось также наблюдать очень горячее отношение к сов. архив. делу со стороны проф. Любавского и др. (Егорова, Готье)... Но]... близко в домашней жизни я названных лиц не знал и не наблюдал... Что касается моего политического кредо, то к сказанному мной в моем заявлении помоченному О ГПУ от 30 ноября 1930 г. я могу добавить следующее: ...происходя из религиозной семьи и не отрешившись от общей религиозности, я тем не менее считаю, что постепенно срастался в течение 13–летней работы в Советском учреждении с советской общественностью, имел всегда хорошие отношения со своими сослуживцами–партийцами, что засвидетельствовано их словами ...всегда старался помо-.... и партийцам ...К советской власти всегда относился вполне лояльно, не оста-иваясъ перед шагами, которые удаляли меня от среды, среди которой я вырос и ся (об этом свидетельствует моя борьба за советское архивоведение с краеведами I. полемику в «Архивном Деле » и ссоры с ближайшими учителями – Богословским . в ходе отстаивания полезных, по моим представлениям, мероприятий...). ? доказательство своей преданности советскому архивоведению я мог бы предста-ъ список своих научных работ в этой области и сослаться на характеристики, \ые [по] работе в 1928–м году Зам. Зав. Центрархива... и на отзывы, данные ей работе при чистке аппарата Центрархива....

Ни в какой противосоветской работе я не только не мыслил возможности участвовать, но не имею внутренних мотивов... и, в частности, в области своей специальности целиком разделяю проведенные при советской власти реформы. Как военнообязанный из среды комсостава в 1927 г. в течение августа–ноября по специальной мобилизации МосоАвиаХима [?] руководил групповыми занятиями по ному делу в кружках ... при Центрархиве, где большинство обучавшихся были пар–цы, в 1929–30 гг., с декабря по июнь, я проходил 5–е курсы переподготовки комсостава запаса и окончил их с положительной оценкой («отлично»). Ни в каких военных чеках, тем более с противосоветской установкой я не участвовал..» [л. 6 об.].

В « Заключении по делу № 103382 Голубцова Ивана Александровича, арестованного 6.09.1930 г. и обвиненного по ст. 58–11» говорится, что

11 января 1931 года ст[арший] уполномоченный 5 СО ОГПУ (некая Брауде) нашла: что Голубцов был арестован 5 СО ОГПУ по делу контр, монархической организации «Союз борьбы за возрождение Свободной России», возглавляемой академиком Платоновым, на основании показаний участников этой организации проф. Готье и Ларского [вместо Любавского], что Голубцов является по своим убеждениям монархистом, был тесно связан с членами московского центра организации (и предпола… к привлечению в организацию)153.

По показаниям Бахрушина. Голубцов группировал вокруг себя антисоветски настроенных бывших офицеров, имел б[ольш]ие связи среди реакционного духовенства. Голубцов был и ранее известен 5 отд. СО ОГПУ как убежденный монархист. Братья Голубцовы – Серафим (бывший псаломщик Данилова монастыря), Павел (без еделенных занятий) и муж сестры Габрияник в 1928 г. высланы ОГПУ в Сев. край и ср. Азию, как участники монархических группировок и за антисоветскую агитацию.

В антисоветской агитации был замечен и сам Голубцов.

В 1917 г. Голубцов в Сергиевом пасаде50 местной группой монархистов выставлялся в списке на выборы в Учредительное собрание...

На допросе Голубцов свое участие в контрреволюционной организации отрицал. Свои связи с руководителями московской группы ... объяснил тем, что был их учеником по истории и последователем их теорий по исторической науке [эти профессора были выразителями буржуазно-реакционных течений исторических наук].

Полагаю, что Голубцов И.А. является безусловно социально опасным элементом и предлагаю дело о нем передать на рассмотрение Особого совещания при Коллегии ОГПУ.

Ст. уполномоченный... Брауде

Согласен – [три неразборчивых подписи. – л.л. 22–23]. Далее следует окончательное решение:

«13 января 1931 г. Особое Совещание при Коллегии ОГПУ постановило: выслать Голубцова Ивана Александровича через ПП51 ОГПУ на Урал сроком на три года, считая срок с 16/9–30 г. Дело сдать в Архив», [л. 1 24].

Выписка из протокола

Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от « 13 января 1931 г

СЛУШАЛИ:

Дело N2 103582 по обв. гр. Голубцова Ивана Александровича по 58/11 ст. «Г,К.

ПОСТАНОВИЛИ:

ГОЛУБЦОВА Ивана Александровича ,#» выслать через НПО ГПУ на Урал, ш сроком на ТРИ года, считая срок с 16/9–30 года. »154

Дело сдать в архив.

Секретарь Коллегии ОГПУ J

Копия решения ОС О по делу И.А. Голубцова.

27 января 1931 г. ОЦР ОГПУ, где И.А. Голубцов был зарегистрирован, как можно понять, под № 364142, препровождал выписку (с фотокарточкой) из протокола Особого Совещания от 13 января по делу № 103582 начальнику Бутырской тюрьмы ОГПУ и ПП ОГПУ по Уралу – на РСО г. Свердловск с тем, чтобы:

отправить с первым отходящим этапом... в г. Свердловск,155 в распоряжение ПП ОГПУ по Уралу.

Свидание разрешается... на общих основаниях.

…. февраля 1931 г. начальник Адм. Канцелярии Бутырской тюрьмы ОГПУ извещение к № 364142 докладывал (своему руководству?), ...что 7 февраля 1931 г. осуж-[ый Голубцов И.А. отправлен в г. Свердловск [л. 1].

К делу подшита верхняя половина 2–й страницы какого–то машинописного очка, (непонятно, кому адресованного) и помеченного синим карандашом Х.ЗО г.»:

«Умер историк Серг. Ал-др. Голубцов156, бывший актариус «ОИДр усских», родной брат подследственного Ив. Ал–др. Голубцова.

В конце дела подшит документ о реабилитации И.А. Голубцова по материалам [вного дела № Н-7278 от 3 марта/11 мая 1989 г., который «подпал под действие I. Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительнык мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв ре–сий, имевших место в период 30–40-х и начала 50–х годов».

В письме Ольги Сергеевны Голубцовой своей дочери Марии от 29 марта 1920 есть фрагмент, ниже приводимый, который позволяет, вероятно, сделать вывод, что первый арест И.А. Голубцов пережил еще в Уфе, куда отправился в командировку, и где перенес и тиф и «какую–то операцию». Возможно, что по разным соображениям он скрывал сведения о своем аресте.

...Крепко жалко мне Наташу и Ваню – это два камня на моем сердце легли, и ; знаю, как мне избыть эту скорбь, как мне ее износить. Я уже так молюсь: чаю чад моих в руце Твои, Господи, но не предаждь их в руки врагов св. Твоей яви."». Я думаю, если Господу угодно, чтобы они страдали за церковное дело, то пошлет им и силу и хотенье страдать, и мужество, и терпение, и веру, вообще, снабдит их всем необходимым для этого; а если неугодно Ему это, то никакая сила тьмы не удержит их в тюрьме – они будут освобождены, ибо Господь есть распорядитель судеб наших, и без Его святой воли ни один волос не упадет с голов наших. Но скорбь по плоти, о которой говорил Апостол Павел, терзает меня, и не могу от нее освободиться, но должна терпеть и со всем усердием и трудолюбием молиться за них с упованием на милость Божию. Я не знаю, отчего так несносно сердцу моему это заключение; я бы гораздо легче отнеслась к их болезни (конечно, не мучительной) и даже смерти, а с тюрьмой и зависимостью от врагов их никак не могу примириться: так несносно мне больно это, так нестерпимо ко детей!.. Верно наступило то время, про которое в Апокалипсисе сказано: иши: отныне блаженни мертвии, умирающие о Господе. Ей, говорит Дух, они жоютсящ трудов своих...»

17/29.8.1896–19.8.1977

Наташа, 2–я дочь в семье Александра Петровича и Ольги Сергеевны, родилась на Красюковке 17/29 августа 1896 г. По словам ее брата Павла, она с юных лет любила посещать богослужения в Троице–Сергиевой Лавре. Бывало, ночью, тайком от родителей убегала на так называемый «братский молебен», посвященный Преп. Сергию, Радонежскому чудотворцу, который в те годы начинался в 3 ч. ночи, а впоследствии – в 5 ч. утра.

Окончила гимназию в 1914 году. Высокий настрой ее души, как и многих молодых людей того времени, отражен в стихотворении на обороте приводимой здесь ее фотографии.158

« Ты дитя... жизнь еще не успела

В этом девственном сердце убить

Жажду скромного, честного дела

И святую потребность любить.

Дела много – не складывай руки,

Это дело так громко зовёт!

Сколько жгучих страданий и муки,

Сколько слез облегчения ждёт!»

«Началась война, – вспоминала тетя Наташа, как ее продолжали называть мы, племянники. – Всех взяли в медсестры. Сшили всем костюмы. Нас водили по больницам, заставляли делать разные процедуры, а по вечерам нам читали лекции. Стали привозить раненых. Но как я только узнала, что надо ухаживать за мужиками, ставить им клизмы и прочее, я воспротивилась, операции страшные, я стала по ночам бредить, очень тяжело все это переносила. Мама меня оттуда вызволила: «Пойдешь по другой дороге.» Из нашего выпуска все же пятеро стали врачами. До весны 1915 г. я шила для раненых, а потом поступила надзирательницей в прогимназию Цветковой и сидела на уроках в конце класса. Когда же здесь обстановка стала революционной, стали снимать портреты царя [видимо, в марте 1917 года], то перешла в приют б. Кротковой (т.е. Дом Призрения), в приют для девочек–сирот. Их было около ста человек в возрасте от 6 до 16 лет, там было 5 учительниц, у них был свой хор, который пел в церкви Дома Призрения. Они проходили обучение в течение шести лет, многие из них выходили за студентов Академии. Приют давал им приданое на свадьбу. Свое первое жалование я получила от Лавры, но потом приют отделили от нее. Там я вела 1–й класс и преподавала естественную историю. В 1918 г. его закрыли и я перешла в земскую школу...»

Вся ее последующая жизнь была тесно связана с церковными монастырскими службами. Со временем ее мать, Ольга Сергеевна, ей говорила: «Я и моя мать (Софья Мартыновна Смирнова) в молодости хотели быть монахинями, но промысл Божий привел нас к семейной жизни, так будь же за нас монахиней» Будучи еще 14–ти лет она высказала это свое решение отцу, чем удивила своих родных. Дальнейшее ее духовное возрастание связано с посещением Смоленской Зосимовой мужской пустыни, находившейся в 30–ти км. к северу–востоку от Сергиева Посада, где в то время проживал почитаемый всеми иеросхимонахАлексий (Соловьев). Она сделалась его преданной духовной дочерью.

Вспоминая вскрытие мощей Преп. Сергия (11 апр. 1919 г.),159 она говорила также и о том, что перед ней к мощам (м.б., на другой день?) шла мать со слепой девочкой, и вдруг последняя как вскрикнет: «Мама, я вижу!» Это очень всех взбудоражило. Беспрерывно в течение двух недель Наташа пела вместе с другими молебны, а потом придя домой спала, почти не просыпаясь (только поесть), две недели, так что Ваня даже вызвал доктора домой.

Осенью 1919 года она с двумя подругами (Наташей Кайгородовой и Наташей Верховцевой) листовками призывала народ отстоять Лавру и участвовала в состоявшихся 19 и 26 ноября 1919 года митингах протеста на площади перед Лаврой. Это не прошло ей даром. 13 янв. 1920 г., когда она ночевала с одной монашенкой в своем доме, раздались непрерывные звонки, и вошло 5 человек с конвоирами во главе с б. свящ. Мих. Галкиным (Горевым). Они провели обыск, особенно в Ваниной комнате (бывший папин кабинет), которую Галкин потребовал показать. По окончании обыска Наташе было предложено на другой день явиться к нему в «учреждение». На следующий день, проводив в Москву рано утром внезапно приехавшего брата Сережу, она пошла в «учреждение», откуда после короткого допроса под конвоем двух человек ее отвели к месту заключения, позволив, правда, зайти к Преподобному. «Наташу ведут!» – воскликнул кто–то в толпе.

15 января туда же привели еще 7 человек, в т.ч. Наташу Верховцеву, С.П. Мансурова, Шишкина и др. Но 4 февраля началась малярия и всех в поезде за решеткой отправили на «Лубянку». В тюрьме были уже митр. Кирилл и духовенство. Через некоторое время под конвоем с обнаженными шпагами по улицам Москвы перевели ее в Бутырку, поместив в одиночку, потом – в общую камеру на 90 чел., где уже была и Верховцева.

Там в апреле 1920 г. она получила телеграмму о болезни мамы. В день же ее смерти (10.V.1920 г.), по ее словам, был сильный стук в раму окна (4–й этаж!) без какой–либо внешней причины. Она сказала сидевшей с нею рядом Наташе Верховцевой: «Это, верно, мама скончалась/», что потом и подтвердилось.

«13 или 14.VI.1920 г. после очередной передачи, – вспоминала она, –, вывели нас на прогулку в тюремный двор. Вдруг вызывают меня по фамилии. Затем и Верховцеву. Заходим в помещение, объявляют: «Одевайтесь, собирайте вещи/ На свободу?»

Ушам и глазам не верим от радости.

Приезжаем на Остоженку, входим в комнату. Ваня спит на Маниной кровати. Я бужу его, он не сразу приходит в себя, глядит на двоих Наташ и считает, что видит сон; я его трясу и говорю: «Ваня, да это же я, нас выпустили!»

Тут он приходит в себя, все еще не веря в возможность и реальность совершившегося.

Быстро собираемся и едем в Посад, где я направляюсь в милицию с просьбой снять печати с дома. Ваня же днями выехал в Чашино на 40–й день по маме, за детьми...»

После 5–месячного заключения она вновь работала учительницей, а потом в библиотеке (около Вознесенской церкви), чтобы пораньше приходить домой для ухода за младшими ребятами. После того, как Маня серьезно заболела туберкулезом легких, Наташа, по просьбе Вани, в 1923 г. переехала к ней в Москву.

В 1923–24 гг. Наташа ездила с ней в Крым для помещения ее в санаторий и последнее лето жила с ней в Аносиной пустыни (подле Крыма), где Зосимовский старец Досифей ее подготовил к смерти, происшедшей в Москве. Она умерла (1/14 янв. 1925 г.), напутствуемая о. Сергием Успенским из ц. «Неопалимой купины». После отпевания, совершенного епископом Варфоломеем (Ремовым), ее тело после заморозки в цинковом гробу отвезли в Посад и похоронили рядом с отцом на Кокуевском кладбище.

Наталья же после 40–го дня уехала вновь в Крым к иеромонаху о. Софронию, с которым, вероятно, познакомилась в свои предыдущие приезды вместе с Марией. Она в нем увидела настоящего монаха–подвижника и решила поступить под его руководство.

Как она рассказывала, со временем ей очень захотелось сделать себе отдельную пещеру и там спасаться. И вот, с 11 часов до двух, в самый той, когда все сидят по кельям и на дорогах можно встретить только шей,1603 она стала копать себе пещеру и выкладывать ее камнем. Однажды она обнаружила две кубышки (одну с золотыми, другую с серебряными монетами) и отнесла их о. Софронию, который распорядился отдать их на нужды монастыря.

Но батюшка как–то решил поинтересоваться, откуда доносится до него стук, и набрел на нее. «Ты что тут делаешь? Снимай сейчас же эти камни»

– «Я, конечно, ничего не стала разорять, ушла, поплакала, поплакала, пришла даже к батюшке и попросила вернуть ее кубышки. На следующий день нашла их на моей пещере...» (Далее не разборчиво.)

Пониже их монастыря, называвшегося Кизильташским (кизил таш – красный камень),161 находилось какое–то, по-видимому, татарское поселение, к которому ручей бежал через их монастырь. В этом поселке была больница, куда батюшка отправил как–то Наташу, когда у нее под коленом образовалась флегмона от какого–то поранения. Врач–татарин предложил ей лечь в больницу, но она отказалась, сославшись на то, что у них в монастыре есть медсестра, и та ей будет делать компрессы. Но они ей не помогли, вся нога стала красной. Батюшка ее по–соборовал и отправил на лошади в ту же больницу. Врач увидел и ужаснулся: «Ну что вы сделали с ногой?! Теперь я не ручаюсь...»

«Ночью я вижу маму, – рассказывала она.

– Она откуда–то идет. Увидела меня, обняла и говорит: «Ната, ты должна умереть». – «Я не хочу.» – «Не хочешь?» – и скрылась. А утром мне сделали операцию. Врач удивился ее удаче. Там было столько гною! Но меня перед операцией никак не могли усыпить эфиром. Наконец, дали столько, что глаза стали гореть. Я им сказала об этом. Они надавили на них и я заснула. Я пролежала две недели, а когда вернулась в монастырь, увидела, что моя «хата» вся от дождей разрушилась, все камни разъехались. Потом я стала уединяться для молитвы в какой–то сарай, где часто собирались собаки, но они мне не мешали. Батюшка видит такое дело и решил построить большой корпус с келиями для сестер – рядом с церковью. Тут он меня и постриг.162 Хотел на Рождество, но что–то не удалось, и постриг он меня на Крещение. Я перед этим так, видно, постилась, что около ручья потеряла сознание, он меня там и обнаружил. Строго так: «Кто тебе это позволил так поститься!» Постриг он меня одну и оставил при церкви. А у него келья – две комнаты и при ней церковь. Я была в ней – не помню сколько, а потом в келье. Обычно пять дней нужно быть и молиться, особенно ночью. Мне рассказывала старая монахиня, что она как–то прилегла после своего пострига отдохнуть и видит, как ангел–хранитель прошел в алтарь, сказав: « а монахи не спят».

А осенью того же года ко мне туда приехал брат Николай, как раз тогда, когда стали закрывать монастырь. Батюшку163 отослали в Чернигов. Остальным предложили остаться и работать на месте монастыря, где хотели открыть свиноводческий совхоз. Осталось только двое или трое...»

«...С Николаем мы поехали через Киев, с тем чтобы побывать у схиархиепископа Антония Абашидзе164, пользовавшегося авторитетом за свою подвижническую жизнь и прозорливость. Коля тоже захотел у него поисповедываться...»

Владыка Антоний сказал Наташе, что она нужна ее заболевшей сестре Нюре. Там же в Киеве ее застала телеграмма о смерти Зосимовского старца Алексия, и она поспешила в Посад. Здесь она вскоре устроилась псаломщицей в ц. Петра и Павла.

В 1930 году, 16 октября, умер ее брат Сережа, историк, от воспаления среднего уха, перешедшего на мозг. «Когда я приехала к нему, он просил позвать батюшку. Я позвала о. Сергия Успенского, который его причастил. Умиравший, видно, очень плакал. Потом его жена Людмила165 († 1978 г., 21 февраля) на меня напустилась: «Вот еще выдумала – соборование! Больше я тебя не пущу! Его отпели. А когда его хоронили, они стояли как каменные...»

После смерти Сергея она, видимо, уехала в Киев под руководство схиархиепископа Антония, затем в 1931–1933 гг., по ее словам, состояла псаломщицей в с. Волохово166 и в 1934–1937 гг. в с. Шексцово167 (или Шекшово?) под Гавриловым Посадом168.

В эти годы она принимает живейшее участие в судьбе своего младшего брата Серафима.

Серафим еще при жизни о. Алексия часто бывал в доме художника Михаила Боскина и дружил с его сыном Сергеем, у которого тогда была, как считали, невеста по имени Васса (кажется, медсестра). И Серафим в нее влюбился. Но, вероятно, видя безнадежность своего положения, решил с этим разом покончить, и еще до смерти старца Алексия ушел в Данилов монастырь, о чем сообщил Наташе, когда она была еще в Крыму.

«Приехала я в Данилов. Он в подряснике, волосы длинные. Я – к ар-хим. Симеону (Холмогорову, сподвижнику архиеп. Феодора, парализованному пулей семинариста в 1905 году).

Я ему: «Батюшка о. Алексий не благословлял его на монашество Г – «Ну, тогда мы немного погодим».

Не знаю, через какое время архиеп. Парфения16912 (видимо Серафим был при нем – С.Г.) забирают, а вслед за ним (одновременно – С.Г.) и Серафима. Он попадает в Архангельск (см. очерк о нем). Там (там ли? – С.Г.) ему очень помогло, то что он еще в Посаде у отца одного своего товарища научился шить сапоги.

Ко времени возвращения Серафима из ссылки, я работала в Волохове на приходе псаломщицей. Во главе был иеромонах из Николо–Уссурийского монастыря отец Аристарх, хороший, но очень малограмотный, которым я руководила в отношении службы.

Приезжает Серафим из ссылки, опять в подряснике, с длинными волосами.

«Ну, Серафим, если ты не хочешь попасть снова, снимай волосы... Он испугался, остригся. Каждый день приходит ко мне. – «Я от тебя далеко не уеду...» – « Ну, устраивайся в Струнино». Я ему нашла и квартиру...

А Сергей Боскин170 к этому времени так еще и не женился. Когда Серафим поехал в Загорск и повидал Вассу, она пожаловалась, что Сергей ее не берет. Тогда Серафим, не долго думая и ничего не сказав Наташе, взял Вассу с собою в Струнино, снял ей комнату, поехал к Ване (старшему своему брату) и сказал ему, что женится. Боскин же в это время был в отпуске. Вернувшись, он хватился Вассы. Приехал к Наташе: «Я ее заберу» – «Поезжай, забирай». Вскоре приезжает и Ваня, узнать, как идут дела, готов ли Серафим. «Какая свадьба?» – удивилась Наташа. Состоялся серьезный разговор Вани с Вассой, которая на вопрос Вани, за кого же она хочет идти, ответила: «не знаю», и с Серафимом, которого Ваня упрекнул: «То ты идешь в монастырь, то ты крадешь чужих невест». Наверно, через час после этого разговора С. Боскин увез Вассу в Загорск, и через какое–то время женился на ней.171

Серафим остался ни с чем и горько часто жаловался на свою судьбу Наташе (м. Сергии), которая его, как могла, утешала.

«...Тут как раз стали на нас наседать «красные», (т.е. обновленцы), т.к. у них в Александрове был свой архиерей. И наш архиерей (из Владимира, вероятно, – С.Г.) решил взять от нас малограмотного Аристарха, поскольку он не сможет противостоять «красным», и м. Сергия, как на подходящую замену, указала на о. Вениамина Воронцова, который после ссылки служил где–то неподалеку. Архиерей с этим согласился, и о. Вениамин с семьей переехал в Волохово. Его супруга Мария была когда–то довольно близкой подругой Наташи. Аристарха же переместили под Суздаль. Серафим стал часто бывать в этой семье и быстро подружился со старшей дочкой – Аней.

Еще когда был жив о. Алексий Зосимовский, то он, по словам м. Сергии, Серафима, просившего благословения на монашество, благословил иконой Гурия, Самона и Авива (покровителей супружества), чем несказанно тогда ошеломил Серафима, а затем еще и образом Марфы и Марии, сказав при этом слова Марфы к Марии: «Учитель здесь и зовет тебя» [Ио. 11. 28].

Когда Серафим стал ухаживать за Аней, то м. Сергия подумала: «Тут что–то есть, ведь он [отец Ани] из Марфо–Мариинской обители». И вот однажды при ней, когда Серафим и Аня пили у нее чай, Аня вынимает медальон, подаренный ей ее крестной, в. кн. Елизаветой Федоровной, на котором с одной стороны – портрет княгини, а с другой – надпись «Учитель здесь, зовет тебя». Серафим побледнел и ему даже сделалось дурно...

Правда, мать Ани долго противилась этому браку, Ане было сделано даже предложение со стороны какого–то инженера, но, как вскоре выяснилось, он оказался женатым человеком. Через какое–то время семья о. Вениамина переехала в Киржач, где вскоре умерла его супруга (в возрасте 41 года). Но перед своей смертью, когда ее навестила м. Сергия, та ей сказала: «Дочь моя должна быть за твоим Серафимом».172 Но на свадьбе Серафима и Ани м. Сергии побывать не пришлось...173

В 1937 году, 5 июля (а не 5 августа, как она рассказывала) ее арестовали, и она сидела, по ее словам, до осени в Гаврилове Посаде, в 1937–38 гг. – на о. Торос в Баренцевом море и в Мурманске; в 1939–1947 гг. – в Пуксе (Вологодской обл.)174«с вывозом в Архангельск по одному делу».

Лишь в 1947 году она возвращается в Москву (в сопровождении брата Николая). Согласно следственным документам, она 5 июля приехала в село Флорищи к племяннице Ирине Габрияник и стала работать при церкви. В январе 1948 года переехала в д. Бельково Владимирской области, затем, из–за невозможности там прописаться, переехала к брату Павлу в Загорск, затем – в Переславль и жила там в 2–3 местах, работая при храме уборщицей, пока 24 декабря 1948 года вновь не последовал арест, а затем и высылка в Сибирь через тюрьмы (в Ярославле, в Новосибирске, в Ачинске Красноярского края) и наконец, поселение в селе Большой Улуй на р. Чулым, где она переоборудовала под жилье то ли сарай, то ли баньку у местного священника. Там она служила псаломщицей и там же ее навестили братья – Павел (и–м. Сергий) и Алексей летом 1953 г.

В 1954 г. (или 1955 г.) она была освобождена и жила, в основном, в Загорске, некоторое время была в Лавре (келейницей? у наместника ар–хим. Пимена), пока брат Павел – иеромонах Сергий был там. Затем в 1956 году она поступила в Пюхтицкий монастырь, куда она приехала с ним же. Он был уже епископом Старорусским и представил свою сестру в монастыре как будущую игумению, то ли в шутку, то ли всерьез – трудно сказать, чем с первых дней и надолго поставил ее в неловкое, неудобное положение перед игуменьей монастыря м. Ангелиной.175 Игуменьей она так и не стала, да она этого и не желала, но была чтицей и одно время – уставщицей, неопустительно посещая вечерние и утренние богослужения...

Жила она первоначально «на горке» (за летним храмом Преподобного Сергия) в полуподвальном помещении, а последние годы – во втором или третьем домике направо от ворот, если смотреть на них изнутри монастыря.

По словам ее брата, архиеп. Сергия, монахиня Сергия «вела строгую монашескую жизнь, с юности любила молитву, не исключая даже ночной, была исполнена ревности к иноческим подвигам и говаривала родным: «телом я старею, но душа у меня молодая». Была от природы добрая, простая, общительная, нестяжательная. Смелая, решительная по своему характеру, она иногда обличала пороки людей прямо в глаза. Никогда в жизни не поддавалась унынию, малодушию. Отличалась цельностью, прямолинейностью своего жизненного пути. Не имела понятия о влечении к мужскому полу. Вероятно, ежегодно на Сергиевы дни приезжала она в Лавру и навещала тогда своих знакомых и родных братьев, а последних иногда и в их юбилейные дни.

На 82–м году жизни непродолжительная, но тяжелая болезнь (рак пищевода) в течение 3–х недель подорвала ее некрепкое здоровье. Предчувствуя приближение своей кончины, она просила ее пособоровать и , причастить св. Христовых Тайн. Накануне простившись с приходившими к ней сестрами св. обители, она в 4–м часу утра 19 августа 1977 года тихо скончалась, в самый праздник Преображения Господня. Похоронена на монастырском кладбище.

В своем молитвослове она сделала некогда выписку из творения преподобногоИсихия Иерусалимского: «Тот подлинно есть истинный монах, кто держит трезвение и тот есть истинный трезвенник, кто в сердце монах» (приписки в скобках: «у кого в сердце только и есть, что он да Бог»). Эта выписка как нельзя более характеризует жизненный путь покойной. И Упокой Господи душу усопшей рабы Твоей!»

По благословению Алексия, митрополита Таллинского и Эстонского, чин погребения и монашеского отпевания совершил ее родной брат архиепископ Сергий. Сбылись слова покойной: «Меня Владыка отпоет».

Аресту монахини Сергии предшествовало составление на нее в «органах» двух документов.

Первый – так называемая Справка на арест Голубцовой (от 19 июня 1937 г.), где о ней говорилось:

Проживает – с. Ратницкое...

...Является активной участницей антисоветской группы монашества и церковников, возглавляемой архим. Сергием (Озеровым Павлом Георгиевичем), иеромонахом Павлом (Балябиным) и иеромонахом Елисеевым, входившей в контрреволюционное «братство» послушников б. Уссурийского монастыря.

Как участница группы вела активную работу по обработке и втягиванию в антисоветскую деятельность крестьян, колхозников и единоличников.

Насаждала недовольство среди крестьян–колхозников, ...вела антиколхозную агитацию..., распространяла контрреволюционные провокационные слухи о предстоящей войне, голоде и неизбежном поражении Советской власти.

На основе изложенного полагал бы:

В целях пресечения дальнейшей контрреволюционной деятельности Голубцову Н.А. арестовать и привлечь к ответственности по ст. 58, по 10 и 11.

Нач. 3 отделения 4 Отдела Гос. Безопасности. Согласен: Нач. 4 отд. УГБ НКВД

Второй документ – Постановление об избрании меры пресечения и содержания под стражей, утвержденное 29 июня 1937 г. заместителем начальника Управления НКВД по Ивановской области, Майором Г.Б., которое и было предъявлено Голубцовой при обыске и аресте.

Арестована 5 июля 1937 г. в с. Ратницкое, где была и прописана, Бодолецкого177 сельсовета Гаврило–Посадского района Ивановской области.

При обыске присутствовали односельчане Семенов Иван Васильевич и Федосов Владимир Яковлевич.

При обыске оказало[сь] одна церковная книжка.

В Анкете арестованной, в частности, были указаны:

ее паспорт от 13/V-37 г. Гаврилово–Посадск. РК милиции, 694162. 9. Социальное происхождение: учитель

106. Занятия после революции: до 1920 г. учительствовала, с 1920 – без определенных занятий.

11. Образование: среднее

16. Каким репрессиям подвергалась: В 1920 г. арестовывалась б. ОГПУ г. Сергиева по ст. 58, п. 10 УК.

17. Состав семьи: брат Голубцов Иван, г. Москва, НКВД, науч. работник, брат Голубцов Николай, г. Москва, агроном,... Алексей – ст. Томилино Ленинской железной дороги, служащий, ... Павел – г. Москва, художник, ... Серафим, г. Киржач, чертежник, сестра Анна – г. Москва, больница.

Где содержится под стражей: Ивановская тюрьма.

13 августа 1937 г. было состряпано обвинительное заключение по групповому следственному делу № 6364 по обвинению в антисоветской деятельности следующих 6 человек178:

Озерова Павла Георгиевича (архиманд. Сергия), 1867 г.р. из д. Облучье Новгородской обл., жившего до ареста в Юрьеве Польском – бывшего настоятеля Уссурийского монастыря.

Елисеева Аристарха Елисеевича? (1886 г.р.), иеромонаха, Ратницкой церкви. Голубцовой Наталии Александровны, монахини, псаломщицы той же церкви. Балябина Павла Федоровича – игумена Андреевской церкви [одного из сел]. Левчук Григория Федоровича (игумена Герасима) – из Гарской церкви.179Рассказчиковой Марии Филипповны, монахини,... как входивших в контрреволюционную группу, которую они именовали «Братством».

«Братство» возглавлял бывший настоятель Уссурийского монастыря архимандрит Озеров... участвовавший в помощи интервентам, ...в 1921–22 гг. в Сибири [л. 48].

Озеров, Елисеев и Балябин производили тайные постриги в монашество, совершали крещения и перекрещивали взрослых детей (всего – взрослых детей были крещено 6 человек).

В феврале 1936 г. и последующие месяцы Голубцова высмеивала лозунг Сталина «о зажиточной жизни». Вела антиколхозную и пораженческую агитацию и распространяла контрреволюционную клевету о колхозах...

...Виновной себя «признала» [л. д. 61, 63].

В протоколе допроса от 7 июля, который проводил мл. лейтенант Гос. Безопасности, отмечено, что она...

1. Отрицала, что является участницей антисоветской группы монашества, ...заявив: «что же касается моей связи с иеромонахом Елисеевым и архимандритом Сергием Озеровым, то таковую не отрицаю».

2. Отрицала обвинение по вовлечению в нелегальную антисоветскую деятельность крестьян колхозников.

3. «Факт крещения взрослых детей не отрицаю. Дети крестились в возрасте от 2–х до 12–ти лет, но делалось ли это по указанию архимандрита Озерова, – мне не известно».

Но в протоколе допроса от 28 июля 1937 г., проведенном тем же мл. лейтенантом и лишь подписанном Н.А. Голубцовой, читаем уже другое:

Вопрос: На допросе 7/VII вы отрицали свою принадлежность к контрреволюционной группе монашества, входившей в контрреволюционное «Братство» послушников б. Уссурийского монастыря ...во главе... с архимандритом Озеровым... Вы продолжаете на этом настаивать?

Ответ: Нет, не настаиваю. Я действительно входила в состав членов контрреволюционного «Братства» послушников б. Уссурийского монастыря ...В названное выше «Братство» я вовлечена приблизительно в 1934 году иеромонахом Елисеевым...

Вопрос: Назовите участников.

Ответ: ...Архимандрит Озеров Сергий – руководитель; игумен Балябин Павел; иеромонах Елисеев Аристарх; игумен Герасим Левчук и послушник Сушко Николай.

Вопрос: Следствию известно, что вы среди своего окружения вели антисоветскую агитацию и распространяли контрреволюционные провокационные слухи...

Ответ: ...Я решила дать откровенные показания. Из тех многочисленных случаев... я остановлюсь на тех, которые сохранились в моей памяти.

В феврале 1936 г. в кругу своих знакомых, среди кого – персонально сейчас не помню, ...мной высмеивался лозунг вождя партии т. Сталина «О зажиточной жизни». По этому вопросу я заявляла: « Товарищи говорят о зажиточной жизни, а где эта жизнь, всюду слышишь только стоны, зажиточно живет только тот, кто стоит у власти, а таких мало»...

И т.д. и т.п. и потому далее не стоит цитировать, так как сама форма построения этих протоколов допросов и их формулировки говорят о том, что они составлялись в значительной части самим следователем (где ложь была перемешана с правдой). И потом нужно учесть, что измученным ночным допросом и сидением, как правило, в общей переполненной камере, заключенным часто ничего не оставалось, как только подписать эти протоколы.

На судебном заседании тройки НКВД Ивановской области от 9 сентября 1937 г. постановили:

Голубцову Наталью Александровну заключить в ИТЛ на 10 лет, считая срок с 5.07.1937 г [л. 125].

Последовали долгие годы мытарств по лагерям, о которых мать Сергия очень редко и мало говорила, и что, к сожалению, осталось не зафиксированным.

Возвратилась она только в 1947 г, но уже в 1948 году поднялась волна повторных арестов тех, кто ранее уже отсидел свои сроки, и в декабре 1948 года в недрах КГБ–МГБ на нее было сфабрикована так называемая «справка», приложенная к первому следственному делу 1937 года, в которой говорилось, что:

...30 сентября 1948 г. Голубцова, рассказывая180 о своем пребывании в лагерях, якобы заявила: «Не знаю какими судьбами я спаслась в 1937 г., это был жестокий год ...Не удивляйтесь, это же нас ждет и впереди. Скоро придет время и опять всех изолируют, ибо начинается открытая борьба с религией, я знаю, в высшие учебные заведения детей священников уже не принимают, а крестьян–единоличников высылают в Сибирь. Вот и нам скоро такая участь придет».

И следователь... «полагал бы:

Голубцову Наталью Александровну, 1896 г. рождения, проживающую в г. Переяславле, Ярославской области (по ул. Кардовского, 82) – арестовать.

Ст. уполномоченный по Ярославской области – капитан Волков »

[л. 136 1-го тома]

Далее идет дело 1948 года № 5422, согласно которому Голубцова Наталья Александровна, работавшая уборщицей в церкви, была арестована 24/ХП 1948 г. и брошена во внутреннюю тюрьму УМГБ.

На первом допросе, в частности, показала, что она ранее работала:

в 1915–20 гг. – школьной работницей;

в 1920–22 гг. – в городской библиотеке;

в 1925–28 гг. – в Троице-Казанском монастыре в Крыму;

В августе 1928 г. – вернулась в Загорск и была домохозяйкой по 1932 год, затем – псаломщицей при церкви в Струнино. В последующее время – в с. Ратницкое.

На вопрос – где вы отбывали наказание – был ответ:

Первое время в лагере на о. Торез181 в Баренцевом море, затем около года в лагере – гор. Мурманск, а в 1939–1947 гг. в Плисецких лагерях.

На вопрос о дальнейшей жизни, она ответила, что поехала в с. Флорищи [под Киржачом] к племяннице Габрияник Ирине Алексеевне и стала там работать при церкви.

В январе 1948 г. переехала на жительство в д. Бельково Владимирской обл. к знакомой – Осокиной Феодосии Васильевне, но т.к. и там не прописали, то переехала к брату в Загорск, оттуда – в Переяславль, где сменила два–три места жительства [у знакомых по храму Покрова, в основном, где она работала уборщицей]. На следующем допросе 7 января 1949 г. (с 22 часов до 2–х часов ночи) следователя интересовал, в основном, вопрос о монашках (по имени Стеша и Всеволода), у которых она жила, и которые работали с ней в Покровской церкви, и монахине Олимпиаде, что трудилась при церкви Петра – митрополита.

На допросе 9 января, длившемся более 4–х часов (с 21 часа до 1 ч. 20 мин.) ею по–прежнему отрицалась навязываемая следствием «контрреволюционная деятельность», которая вытекала лишь из приписываемого ей, а может быть, и высказанного пожелания о том, чтобы бывшие осужденные (за контрреволюционную деятельность) могли бы жить там, где хотели, в том числе и в больших городах.

На допросе 21 января (с 16 до 19 часов) среди прочего следователь поинтересовался: каким целям служил ей отобранный у нее при аресте план местности под Галичем. Она ответила, что в с. Погост Ильинское под Галичем проживает ее тетка Голубцова Мария Ивановна182.

Следователь далее перешел к ее старшему брату Ивану (может быть, потому, что его имя было затронуто и в следственном деле о. Алексия Габрияник), стал спрашивать об его политических убеждениях, на что она ответила незнанием их, т.к. на политические вопросы никогда с ним не говорила, а больше общалась с его женой и детьми, добавив вовремя, что «он меня не уважал за то, что я стала монашкой, да и с детства я была с ним не близка». И тем не менее, следователь довольно нахально заявил: «Ваши встречи с братом носили антисоветский характер. Вы это подтверждаете?»

– «Нет, не подтверждаю» – был ее ответ.

Это был последний допрос. На следующий день 22 января неким ст. лейтенантом ей был предъявлен Протокол об окончании следствия, в котором было сказано, что обвиняемая (по ст. 58. 10 и 11) «добавлений никаких не имеет, ходатайств не заявляет».

Насколько это соответствовало действительности – трудно сказать.

Ее дело было направлено на окончательное решение Особого Совещания.

В выписке из Протокола Особого Совещания МГБ (Ивановской области) от 16 февраля 1949 г. говорилось, что Голубцову Наталью Александровну (дело № 1256 УМГБ Ярославской области), «обвиняемую по ст.ст. 58–10, ч.1, и 58–11 УК РСФСР за принадлежность к антисоветской организации сослать на поселение» [т. И. л. 27].

При этом не указывались ни эта организация, которая, вероятно, не существовала и вообще не фигурировала в ее деле 1949 г., ни срок высылки.

Следующий документ в ее деле – от 30 июля 1954 г., когда «ссыльно–поселенка» Н.А. Голубцова из с. Б. Улуй, (Восточная ул. д. № 32), написала:

Заявление Генеральному прокурору т. Руденко

«...В августе 1937г. осуждена Особым Совещанием.

...Существо своего дела и содержание предъявленных мне обвинений я не знаю, хотя и подписала протоколы допросов.

Срок заключения отбывала в лагерях «Б–б–к»183 и «Онеглаге». В течение всего срока заключения я добросовестно работала в меру своих сил. Никаких взысканий не имела.

В декабре 1948 г. была вновь арестована органами МГБ в Переяславле и осуждена в марте 1949 г. бессрочной ссылке на поселение в Красноярском крае.

Я дочь профессора Духовной Академии, ...с 1925 по 1928 гг. была в монастыре. Это, видимо, и послужило поводом к моему аресту. В настоящее время... я больна туберкулезом, физически не трудоспособна, живу на иждивении родных. Совесть моя перед Советской властью совершенно чиста. Полагаю, что мои религиозные убеждения не заслужили 15 лет пережитых страданий.

Прошу пересмотреть мои дела, отменить ссылку и дать мне возможность умереть в среде родных» [л. 144].

Только 19 октября 1954 г. из МГБ Ивановской области последовало отрицательное заключение на ее ходатайство, мотивированное ссылкой на обвинительное заключение в отношении всей монашеской группы и самой Натальи Александровны и их «контрреволюционной деятельности», «справедливость» которого была подтверждена еще раз через пару лет – 11 декабря 1956 года Помощником прокурора по надзору за следствием в органах Госбезопасности, в то время как она уже около полутора лет была на свободе!

Заслуживают внимания некоторые интересные моменты из ее жизни.

I. Будучи грудным ребенком, Наташа захворала острой формой дизентерии; очень быстро дошла до полного истощения, не брала груди и была при смерти. Вдруг приезжает тетя Люба, крайне ее любившая и спрашивает: «А где Наташа?» Убитая горем мама отвечает: «Наточка умирает от поноса, вон она лежит! Ничего нельзя сделать: грудь не берет!»

Тетя Люба бросается к Наташе и дает ей свою грудь (она в это время имела своего грудного ребенка). К неописуемой радости обеих сестер, Наташа засосала грудь и постепенно пошла на поправку.

II. Вторично Наташа захворала дизентерией уже взрослой девушкой, учась в старших классах гимназии (7-м–8-м). Болезнь приняла угрожающий характер. Мама поехала в Зосимову пустынь к о. Алексию, просить его молитв за умирающую дочь. Старец встретил ее с любовью, утешая воскликнул: «Наташа умирает!/? Да Наташа всех ваших детей переживет! » И, благословив болящую заочно и напутствуя скорбящую Ольгу Сергеевну в обратный путь иконочкой, поторопил ее домой. Сидя в вагоне обратного поезда, мать мысленно была с умирающей дочкой и не могла удержаться от слез. Одна из сидевших рядом женщин участливо спросила о причине такой безутешной скорби. Когда мама ей рассказала, та, утешая и ободряя, сказала: « Сделайте вот что! Как только приедете, возьмите свежего сливочного масла и введите в задний проход наивозможное количество, говорю по опыту. Расстройство остановится.» Мама так и сделала. « Что ты хочешь делать?» – протестовала девушка. «Лежать и не разговаривать» – решительно действовала мама. Через два–три дня Наточка уже поправилась к великому счастью мамы, еще более утвердившейся в своей вере в благодатную силу молитв старца Алексия.

III. Однажды в горах, исполняя поручение о. Софрония, шла молодая монахиня Сергия по дороге и услыхала издали цокот конских подков местных горцев, по рассказам, не раз похищавших молодых девушек, увозя их в свои аулы. Испугалась она для себя такой возможности и обратилась мысленно с мольбой о помощи к свят. Николаю. Между тем наездники быстро приближались и вот уже остановились перед ней. В этот самый момент вдруг слышится звук еще невидимой, но приближающийся повозки, громыхающей железными ободьями по каменистой горной дороге. Всадники, явно раздосадованные, зло выругались, повернули коней (их было двое), пришпорили, хлестнули и вмиг исчезли с глаз.

Я, пораженная таким благоприятным для меня исходом неожиданной встречи, поспешила навстречу к спасительной телеге. Каково же было мое удивление, когда я никакой телеги не встретила. Я поняла, кому обязана благодарностью за молниеносную помощь.

IV. Живя в Киеве, снимала комнату у одной женщины, торговавший на рынке, сейчас уже не помню, чем. Сама она жила в отдельном домике, стоявшем во дворе, на задах. Время было голодное, я бедствовала с питанием. Поздний вечер. Стою на молитве. Слышу звук перекатываемого мышью под шкафом в углу предмета: «Так и есть – последняя малюсенькая оставленная на завтра корочка черного хлеба! – «Святитель Николай, есть хочу? – слезно прошу угодника. Время идет к полуночи. Слышу стук: «Наташа, oтвори» Входит хозяйка с подносом, уставленным хлебом и разными яствами.

– Ты, почему мне не говоришь, что голодаешь? – спрашивает меня.

– А ты откуда знаешь, что я голодаю?

– Я молилась на сон грядущий и услышала голос, идущий от иконы Св. Николая: «Наташа хочет кушать». Впредь, прошу тебя, так не делать, у меня есть все, чтобы тебя накормить. И пока живешь у меня, об еде не думай!»

С горячими слезами благодарности упала я перед иконой Св. и чуд. Николая за, спасение от голода, так быстро последовавшее в ответ на мое прошение.

б. Об отце, Александре Петровиче, и его семье

...Папа был веселый, но вместе с тем и очень строгий, очень хороший семьянин. Бывало, ляжет он после обеда, ... а мы, маленькие, сразу около него, расстегнем ему рубашку, а у него грудь вся в барашках... По фигуре он был плотный и представительный, но не толстый... Бывало ожидаем его с работы, ребята – кто на крыше, кто – на березе, кто – где, а показывается его барашковая шапка – сразу слазят... Он любил, чтобы при входе в дом все было в порядке, все было на месте, все было чисто. Если увидит, что кто–то из ребят поставил немытые галоши, то он мог и галошей угодить... Если где–нибудь встретишься с ним на улице, то осмотрит, как одета, чтобы перчатки были на руках. Один раз как-то иду на акт, тороплюсь, а он по другой стороне улицы шел, увидел меня, подозвал: «А почему ты так? А где перчатки?» – «Папа, я забыла... «– умоляешь, умоляешь, – все бесполезно. «Иди домой, одень!»

...У него характер был вспыльчивый, но мама как–то умела его успокаивать, если у него в Академии что–нибудь не так... В частности, он очень скорбел, если архиерей (= ректор) уговаривал студента идти в монахи. Студенты, как только становились монахами, сразу начинали отставать по учебе. У него же были самые прилежные учащиеся... вот впоследствии Святейший Алексий... И они к нам в дом приходили, и отец никого так, без чая, не отпускал... Как только звонок – значит, гости. А мы по всем комнатам сидим, занимаемся. Тогда уходим из гостиной. Отец снимает халат, надевает чесучовый пиджак, кричит: «Олечка, Олечка, самовар не забудь!» Появляется какая–нибудь закуска. Если приходит какой–нибудь профессор, то мама с ними сидит, а уж детям не разрешалось без позволения входить. Идут бесконечные разговоры. А уж когда уходят гости и отец идет их провожать, то ребята к столу, как галчата – все съедят что осталось (колбаса, сыр...) и винца попробуют (но это было не вино, а какая-нибудь домашняя наливка). Тогда все позволялось съесть.

А так он был строг, случалось, и наказывал, обычно ставили в угол. Придешь и видишь: один стоит в одном углу, другой – в другом, третий – в третьем. Полагалось стоять в углу, а потом просить прощения друг у друга.

А Николай был такой баловник, как у него кто–нибудь из ребят начинает просить прощения, он его еще языком оближет; опять крик: «Мама, Колька языком облизал!» Она шлепнет его и опять поставит в угол. Но папа больше всех (малышей) любил Николая. Хотя Николай чаще других бывал виноват, но кричал больше других, зная, что отец будет за него.

Отец подойдет, шлепнет одного, другого, а Николая возьмет на руки и унесет...

Николай рос довольно обособленно, довольно замкнуто. Очень любил читать; ляжет с книгой животом на диван или сундук и читает...

В Москве Коля жил у Мани, имевшей две комнаты (от Исторического музея, видимо, где она работала) на Остоженке, и учился в Тимирязевке, а младшие жили со мной ни Красюкоикс, и когда шболела (чахоткой) Маня, то я по просьбе Вани переехали к Мине, и младшие остались с Нюрой.

Петя (учившийся в Академии с 1915 г. – С.Г.), страдавший ревматизмом сердца, умер от брюшного тифа, которого поэтому не вынес. Мы с ним всюду вместе ходили... в Лавру, в Зосимову пустынь – меня мама одну не пускала. Неделю с тифом он дома пролежал, потом в больнице. Я к нему пришла, а ему очень плохо. Но все же он съел просфорочку, что я ему принесла. Он все меня увещевал: «Наташа, не слушай старших, т.е. братьев и сестер, живи, как мы с тобой жили...» Он простился со мной, поцеловал мои крестики, дал свой поцеловать. Потом, взглянув на икону Спасителя, сказал: «Наташа, смотри, смотри/» – должно быть, ему какое-нибудь видение было. Но тут вошел доктор и сказал: ... вернемся (?)... Петя (впал в беспамятство?)......

У приюта Кротковой, где я тогда работала, была дача Царь–град, и начальница настаивала, чтобы я туда, как учительница, поехала. Я тогда пошла к о. Порфирию (такой непростой был монах) и говорю ему, что брат умирает, а начальница требует моего отъезда. Он мне про Петю говорит: «Скончался вмале (скоро – С.Г.), исполни лета долги, угодна бе Господу душа его... Подожди денька два...» Но я все же уехала туда, а через день приезжает туда Сергей Каптерев на велосипеде с извещением, что Петя умер. (29.07.1917 – С.Г.) Я вернулась в Посад, застала его уже в мертвецкой.

Отпевали его в Академии, где в это время было много монашествующего духовенства, т.к. проходил его съезд, и на его отпевании духовенства было даже поэтому больше, чем при отпевании отца. Под утро, когда я читала псалтирь по Пете, сзади слышу знакомый бас, то отец Алексий выходил из ректорских покоев. Он сказал тогда, что путь Пети был монашеский, а он захотел стать священником, и Господь не дал ему (якобы) поэтому жизни. Я видела Петю после смерти в 40–й день, когда заснула, прочитав по нем псалтирь. Вижу его в постели и мы с ним прощаемся, вдруг он открывает глаза, манит меня к себе и говорит: «Скажи маме, что с Нюрой будет скоро большое несчастье!... «Я ему: «Я скучаю по тебе» – «И я по тебе». – «Я читаю по тебе псалтирь». – «Я знаю. Мне это очень приятно.» И вдруг он на моих глазах меняется, превращаясь в бесплотное существо, подлетает ко мне три раза, поцеловав меня, но я не почувствовала его прикосновения... Он был очень чистый мальчик, никуда не ходил, кроме Академии (а я – в Лавру).

3. Из книги «У Троицы окрыленные»

Из первых лет пребывания монахини Сергии в Пюхтицах вспоминается следующие событие, записанное архимандритом Тихоном Агриковым в его рукописной книге, озаглавленной «У Троицы окрыленные», событие, связанное с внезапной кончиной известного в те годы лаврского иеродиакона Даниила (в миру – Павла Ивановича Маланьина, 1926–1956):

«...Не заметить его было невозможно. Яркие, бросающиеся в глаза внешние данные – высокий рост, почти черные волосы, крупные и выразительные черты лица очень хорошо гармонировали с завидным голосом – могучим, очень приятного тембра басом, – пишет о. Тихон. – Он любил служить и служил собранно, серьезно, не мешая каждой душе выразить в молитве, соединить с ектеньями свое сокровенное прямо, непосредственно, просто.

Здесь надо еще добавить то, что о. Даниил был серьезно болен. Внешне он выглядел крепким, сильным солидным человеком. Но молодой организм его страдал каким–то непонятным недугом. В простонародье это называется «порчей», когда человека портят лихие (злые) люди, наводя на него какую-то падучую болезнь.

Пришлось лично видеть довольно страшный момент из жизни о. Даниила. Он служил праздничную литургию. Я тогда был еще иеродиаконом... Служба шла торжественно, благодатно. Предстоятельствовал о. наместник. Народу было – полный Успенский Собор.

Когда певчие (студенты духовной школы) пропели на клиросе «Блаженны», затем тропарь праздника, духовенство в алтаре перешло все на Горнее место. Вместе с другими перешел и иеродиакон Даниил. Когда хор замолчал и нужно было говорить одному из иеродиаконов «Вонмем»,.. неожиданно совершилось ужасное.

Раздался в алтаре страшной силы, нечеловеческий, душу раздирающий крик... Все вздрогнули и оцепенели.

В этот момент иеродиакон Даниил упал как срубленный столп, замертво, на пол церковный... он лежал ничком на полу, совершенно недвижим, в полном иеродиаконском облачении. Многие думали, что он мертв, но он был жив. Только глубокое обморочное состояние охватило его. Придя в себя от неожиданности, батюшки (двое молодых) взяли о. Даниила за руки и оттащили в придел. Служба шла своим чередом. Народ совершенно не заметил происшествия в алтаре, так как все были заняты службой. Лично на меня это событие произвело потрясающее впечатление. Я таких случаев ни разу в жизни не переживал, притом сам крик, вырвавшийся из самого сердца больного, был каким–то необыкновенным, страшным, трагичным. Этот крик целый месяц звучал в моих ушах, вновь и вновь ранил, терзал мою душу...

Пролежав около часа в приделе, о. Даниил встал, отряхнулся, как–то болезненно, виновато улыбнулся, затем тихонько разоблачился и... ушел в свою келию.

Вид его был явно болезненный, бледность лица и опущенность всего тела показывали, что он претерпел острый физический и душевный кризис и нуждается в полном покое.

На другой день он снова служил Божественную литургию, хотя уже за ним тихонечко наблюдали, охраняя его от возможных падений и ушибов.

... Отец Даниил умер рано утром, в 4 часа по нашему времени. Все это хорошо запомнили.

Спустя неделю из Пюхтицкого монастыря приезжает монахиня Сергия. Приезжает в Лавру Сергия Преподобного, не зная ничего о смерти о. Даниила. Она раньше жила около Лавры и была знакома с ним. Как старая монахиня, она давала юному иеродиакону много добрых советов. И вот, когда ей сказали о скоропостижной смерти о. Даниила, она побледнела... Потом, что–то соображая, тихо добавила:

– Да, я знала, что с ним что–то неладное... – И рассказала потрясающее...

В день смерти о. Даниила она была в своей келии, в Пюхтицах.

Рано утром, когда она спокойно спала, кто-то будто вошел в ее келию. Неизвестный, таинственный. Мужчина в келий монахини...

Она в страхе проснулась. Открыла глаза, замерла. У ее койки стояла высокая мужская тень... Ясное знакомое лицо смотрело на нее... Насмерть перепуганная м. Сергия зачитала Иисусову молитву, но призрак не уходил. Он стоял, колебался в воздухе, легкий, прозрачный, белый, как изваяние.

К великому своему удивлению, она узнала в пришедшем иеродиакона Даниила, находившегося в Троице–Сергиевой Лавре. Посмотревши на старую монахиню живыми добрыми глазами, он как бы немного улыбнулся. Трудно было понять, что это было за выражение. Тихая ли улыбка, или скорбная тень печали, сострадание ли какое... Видение длилось с минуту. Потом, как–то очень странно, не по–нашему, земному, телесному, призрак заколебался, будто задрожал, как дымок при дуновении ветра, не отрынаи теперь умоляющих глаз от монахини, стал удалиться... Дальше, дальше и... затем пропал в переднем углу, как бы растаял в тихих лучах мерцающей лампады,

Оправившись от страха, м. Сергия встала. Первым делом почему–то она бросилась к двери. – Бежать! Нет. Посмотреть, заперта ли дверь. Да, дверь была честь–честью заперта, как всегда. Задвижка была плотно задвинута в свое место. Обернувшись к святым иконам, мать Сергия перекрестилась. Очень уж все было реально и живо. Будто не видение, а живое посещение живым человеком.

Но ведь он же ее почти духовный сын, да и сейчас находится в Лавре. Как же он сейчас здесь, в ее келий... Ведь расстояние–то без малого тысяча (километров). Да еще таким ранним утром. Она посмотрела на часы: – четыре часа утра, т.е. в самый час смерти... Когда это все она рассказала монахам в Лавре, все ужаснулись. Ведь надо же, один миг, и в Пюхтицах. О, дивны Твои дела, Господи! Все премудро Ты сотворил!..»185

Игумен Андроник (Трубачев), Протод. Сергий Голубцов

* 16/29.04.1906–16.06.1982

В центре Лавры между Успенским, Свято–Духовским и Трапезным храмами находится огороженный участок, где внимание посетителей привлекают несколько гранитных памятников. Среди них, рядом с архиепископом Никоном Рождественским, покоится прах насельника Лавры, которого еще, вероятно, помнят ее прихожане и богомольцы, как монаха, с трудом, с палочкой ковылявшего по дорожке из Троицкого собора к себе в келию, что находилась между Успенскими и Святыми воротами Лавры...

Это был Высокопреосвященный Сергий (в миру – Павел Александрович), бывший архиепископ Новгородский и Старорусский, пребывавший на покое в Троице–Сергиевой Лавре.

Один из младших сыновей профессора А. Голубцова, он родился 16 /29 апреля 1906 года в Сергиевом Посаде на Красюковке.187

Детские и отроческие годы мальчика, в пять лет оставшегося без отца, протекали под благотворным влиянием матери, Ольги Сергеевны, – глубоко верующей христианки, преданной воле Божией. Она хорошо играла на фортепиано и рисовала карандашом188, а главное, прекрасно знала Священное Писание и многое из него помнила наизусть. Поставив себе еще в девическое годы задачу самоотверженного служения Богу и ближним, она старалась исполнять ее в своей личной жизни и привить свои познания и эти христианские качества своим детям. Но и Ольга Сергеевна, как уже было упомянуто, рано ушла из жизни.

После кончины матери от черной оспы в мае 1920 года на Тамбовщине, куда она уехала с малыми детьми от голода, воспитание детей легло на их старшую сестру Наталью189, которая вверила их духовному руководству иеросхимонаха Алексия. Она, как и мать, часто ездила в Зосимову пустынь и брала с собой младших братьев и сестер, приучая их к откровению на исповеди и продолжительным монастырским службам. Благодатная среда, царившая и в окружавших Сергиев Посад монастырях и скитах – Черниговском, Гефсиманском, Вифанском и Параклите – способствовала укреплению церковного самосознания оставшихся сиротами детей.190

Об иеросхимонахе Алексии, который оказал на него в юности большое влияние, Владыка Сергий отзывался как о «выдающемся благодатном старце»: «Отец Алексий был замечательным духовником: строгим, но в то же время и ласковым, духовным отцом в полном смысле этого слова... От него всегда выходил я с некоторым чувством благоговения, страха и внутренней радости. Отец Алексий был очень внимателен ко всем подробностям, интересовался всеми кажущимися «мелочами». Происходило это, по–видимому, от его большой внутренней собранности и понимания, что всякая мелочь может таить в себе большее, чем мы думаем «. Иеросхимонах Алексий советовал своему духовному сыну «учиться реставрации поглубже, не разбрасываться, чтобы потом быть серьезным специалистом». Сестре Павла, Наталье, отец Алексий предсказывал, что ее брат будет епископом и прибавлял: « Только бы он не возгордился». (О предсказании этом сестра рассказала Владыке Сергию лишь в 70–е годы, когда он пребывал на покое.)

В 20–е годы Павел был также духовно близок с лаврским духовником, игуменом Ипполитом (Яковлевым), и иеромонахом Досифеем, который в Зосимовой пустыни исповедовал народ. Простота и смирение отца Досифея были необычайны. Укоряя себя в лености, отец Досифей говорил:» что, брат Павел, хорошо говорить лежа: помилуй мя, Боже»191.

По окончании в 1923 году средней школы в Сергиевом Посаде192 Павел решил развивать свои художественные способности, унаследованные от матери, и в 1923–1924 годах начал учиться живописи в Сергиевом Посаде у художников М.В. Боскина и Столицы. В те же годы Павел познакомился с жившим в Посаде священником Павлом Флоренским,193 который в 1918–1920 годах был Ученым секретарем Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице–Сергиевой Лавры. В домовой церкви Убежища (приюта) престарелых сестер милосердия Красного Креста, где служил отец Павел, Голубцов иногда читал шестопсалмие. Богослужения, совершавшиеся отцом Павлом в том храме, запомнились ему на всю жизнь глубоким благоговением и одухотворенностью. Отец Павел оказал большое влияние на Голубцова. Однажды, придя домой к отцу Павлу, юноша сказал: «Я хочу творить/» «В ответ мне, – вспоминал Владыка Сергий, – отец Павел сказал: «Павлик! Надо знать, что творить/» Вскоре после беседы он отправился со мною к своему знакомому художнику В.А. Фаворскому (1886–1964), который через художников П.Я. Павлинова (1881–1966) и Л.А. Бруни (1894–1948) помог мне заняться домашним обучением рисованию и живописи». В середине 20–х годов Голубцов познакомился с другими членами Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице–Сергиевой Лавры – Ю.А. Олсуфьевым, П.Н. Каптеревым, М.В. Шиком, священником Сергием Мансуровым. Общение с ними способствовало формированию мировоззрения юноши.

В те годы в Сергиевом Посаде жило много монахов из лаврской братии, которых Павел хорошо знал. Он был близко знаком с наместником Лавры архимандритом Кронидом (Любимовым), который благословил его еще в 1923 году на монашеский путь. В последнюю их встречу, вспоминал Владыка Сергий, смиренный наместник пал в ноги смущенному юноше и сказал: «Прощай, брат Павел! Прости меня». Так протянулась одна из ниточек преемств в истории Лавры. В те годы Павел особенно близко воспринял духовный облик Преподобного Сергия, своего будущего Небесного покровителя. Его духовное водительство и молитвенную помощь П.А. Голубцов ощущал с тех пор в течение всей жизни.

В апреле 1924 года Павел по просьбе своей больной сестры Марии переехал к ней в Москву,194 и с 1 июня ею был устроен на работу в Государственный Исторический музей (ГИМ), где он стал работать бесплатно практикантом по зарисовке экспонатов Отдела крестьянского быта и «временным библиотечно–техническим служащим» с окладом в 55 рублей в месяц (с 1 марта 1926 г. – «штатным техническим служащим», с 10 февраля 1928 года – «библиотечным техническим сотрудником»). С 1 декабря 1929 г. он был переведен в научные сотрудники 2–го разряда по Реставрационно–муляжному отделу ГИМа с зарплатой 80 рублей и с рабочим временем в 5,5 часов. Здесь он трудился до декабря 1929 года, но в 1927 проходил военную допризывную подготовку, по–видимому, с отрывом от работы, т.к. с 10 февраля 1928 года вновь зачислен на прежнюю должность.

Но большее время в 1925–1929 гг., как художник, он проводил на Берсеневской набережной, где П.А. Голубцов трудился в Отделе древнерусской живописи Государственных центральных реставрационных мастерских под руководством известного искусствоведа академика И.Э. Грабаря, где его учителями в реставрации были такие мастера, как Г.О. Чириков и И.И. Суслов, и где он получил высокую квалификацию реставратора, как об этом свидетельствует приводимый далее документ 1949 года.

Осенью 1928 года после сдачи ограниченного объема вступительных экзаменов он поступил в Московский государственный университет и до марта 1930 года195 обучался на II и III курсах на этнологического факультета по отделению теории и истории изобразительных искусств.

В связи с поступлением в Университет он на своей работе, помимо очередного отпуска в июне–июле 1928 г., брал отпуск без содержания с 15 июля по 15 августа, а с 15 октября – на целый год (до 15 окт. 1929 г.) и затем перешел на работу на пол–оклада. В феврале 1930 года, когда Павел учился на III курсе, кто-то из его сокурсников донес «куда следует» об его негодующем отношении к сносу церковных памятников. В результате 26 марта он был арестован, уволен из Университета196 и брошен в Бутырскую тюрьму, где провел несколько месяцев.

Там он в июне–июле 1930 г. умудрился написать карандашом по памяти на небольших дощечках несколько иконочек.197 Вскоре был административно выслан на 3 года в Северный край по ст. 58–10. (См. следст. дело, с. 140).

24–х летний юноша очутился на юге Архангельской области на полусвободном поселении, где–то в районе станции Коноша Северной ж.д. (где отходит ветка на Котлас и далее), а затем несколько севернее – на ст. Няндома. Возможно, что первое время, в Коноше, он жил в лагере, т.к. по документам значится, что он был на каких–то хозяйственных работах. Немало тяжелых моментов было там в его жизни, воспоминания о которых ушли навек вместе с покойным. Было много искушений и переживаний. Ему приходилось противостоять ухаживаниям за ним со стороны женского пола. Но он ощущал поддержку со стороны своей покойной матери и Преподобного Сергия, усердным и глубоким почитателем которого он стал еще в юности. Однажды, насколько помню рассказ Владыки, когда ему было особенно тяжело, в день Преп. Сергия, часов в восемь утра его вызвал к себе начальник и спрашивает: «Что, Голубцов, тебе надо, почему ты всю ночь не давал мне спать?» Павел ответил, что ему тут тяжело и он хотел бы отсюда куда–нибудь уехать. Начальник ответил: «Пиши заявление. Меня переводят и я тебя возьму с собой» [вероятно, в Няндому].

Талант художника и личное обаяние спасали его. Начальники заказывали ему свои портреты. В Няндоме (после какого–то периода пребывания «на хозяйственных работах», вероятно, в конюшне) он устроился художником–оформителем в клубе железнодорожников «с окладом жалования девяносто рублей в месяц», как свидетельствует сохранившаяся справка от 5.XI.1931 г. Сохранилась и приводимая здесь фотокопия одной из его декораций с ее автором.

Вероятно, летом или осенью 1933 года он отбыл срок и вернулся, но не в Москву (где, м.б., ему нельзя было прописаться), а в Подмосковье – в Мытищи, где поселился на Владимирской ул., д. 29, как об этом свидетельствует «Трудовое соглашение», заключенное с ГИМом 5 января 1934 года. Ему было поручено (за 600 руб.) скопировать портрет XVII–го века «Боярин Потемкин – русский посол в Англии» для музея «Боярский быт XVII века». Заказ был выполнен «вполне удовлетворительно», о чем свидетельствует акт от 8–го мая того же года. Возможно, это была первая крупная договорная работа по возвращении из ссылки. С 22 июня 1935 г. он встал на профучет в Горкоме художников–оформителей в качестве художника, работающего по разовым трудовым договорам с госучреждениями, в основном, с Историческим Музеем, как показывают документы.

В общем, в 1925–1940-х годах Павел Александрович занимался реставрацией живописи в ГИМе и оформлением выставок в музеях198.

Среди реставрационных работ П.А. Голубцова в 20 – 40-е годы необходимо отметить следующие:

1) участие в бригаде художника–реставратора Д.Ф. Богословского по реставрации росписных плафонов XVIII века в зданиях Государственного музея Л.Н. Толстого на Кропоткинской ул. (ныне вновь – Пречистенка) и в доме на Большой Спасской ул. в 1927–1929 годы;

2) изучение и зарисовка новгородских фресок в храмах Спаса–на–Нередице, Спаса на Ковалеве поле, Успения на Волотовом поле, Рождества Христова, пророка Илии (1927, 1930, 1943 гг.). Позднее эти фрески были варварски разрушены фашистскими захватчиками, и поэтому каждое воспроизведение их приобретало особую ценность. Копии фресок, выполненные П.А. Голубцовым, ныне хранятся в Церковно–археологическом кабинете Московской Духовной Академии;

3) укрепление фресок в храме Спаса на Ковалеве поле под руководством художника–реставратора ГИМа А.И. Попова в 1937 году;

4) переноска снятых ранее фресок бывшего Сретенского монастыря XVII в. под руководством А.И. Попова в 1940 году;

5) пробное раскрытие фресок Пафнутиево–Боровского монастыря в связи с научно–исследовательской работой и 1940 году;

6) снятие научной копии с мор грета XVII в. боярина Мороюна (Музей быта);

7) реставрации копии С пнреунм 1693 года Сшггсйшсш Патриарха Адндриана, выполненной в I75H году

В те же годы П.А. Голубцов написал несколько научных работ.199

Видимо, к этим годам относится опасное и секретное поручение, полученное, им, вероятно, от Ю.Олсуфьева, – сохранить Честную Главу Преп. Сергия, которую в 1919 году Павел Флоренский с Ю.Олсуфьевым и архим. Кронидом тайно отделили от мощей во избежание грозившего им увоза, или уничтожения большевиками.

В мощах же она была временно заменена черепом одного из захороненных поблизости князей Трубецких. Павел Александрович хранил ее футляре–коробке среди книг. После войны200 и открытия Лавры П. Голубцов привез эту святыню в монастырь, и она была вложена в раку Преподобного.

Ограничивая себя во всем, он смог накопить денег и купить в 1937– 1938 гг. в Посаде по Б. Кокуевской (д. 34, снесен) полдома (комнату с кухней) для бедствовавшей тогда своей сестры Анны с двумя малышами,201 поскольку они были изгнаны из родного дома на Красюковке в начале 30–х годов, как попавшие в категорию «лишенцев» (ее муж, священник о. Алексий Габрияник, был репрессирован, начиная с ареста в 1928 г.).

Только в 1940 году, очевидно, в сентябре, Павел Голубцов был приглашен на постоянную работу в ГИМ и здесь проработал до августа 1941 г. В этот период он сделал два (или три) научных сообщения по поводу Пафнутие–Боровского монастыря и портрета патриарха Адриана, о которых речь шла раньше.

Война нарушила его творческие планы. 20 августа 1941 года Краснопресненским РВК Павел Голубцов был призван в армию и до 1945 года в звании от солдата до сержанта нес службу в 6–м запасном автомобильном учебном полку202. Там он также работал в качестве батальонного, а затем полкового художника; был награжден медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

После демобилизации в октябре 1945 года Павел поступил на II курс Православного Богословского института в Москве, впоследствии реорганизованного в Московскую Духовную Семинарию. После окончания ее в 1947 году Павел Александрович поступил в Духовную Академию. Перейти на церковное служение благословил его старец – схиархимандрит Иларион (в миру – Иоаким Удодов, 1863 – 15 марта 1951). Отец Иларион, с которым Голубцов познакомился в конце 20-х – начале 30–х годов, оказал решающее влияние на духовное развитие и становление будущего архипастыря203

У схиархимандрита Илариона был несомненный дар прозрения. Когда Павел спросил его в 1940 году о возможности для него принятия сана священника, отец Иларион неожиданно ответил: «Кто епископства желает, доброго дела желает, но епископ должен быть мучеником», И действительно, через 15 лет Павел Голубцов принял епископский сан.

Любовь к глубокой внутренней молитве, смирение и постоянный тяжелый телесный труд – вот основные черты, унаследованные Владыкой Сергием от схиархимандрита Илариона.

В последние годы своей жизни схиархимандрит Иларион благословил Павла Голубцова на принятие схиархим. Иларион монашества и сана. Будучи на III курсе Академии, 6 марта 1950 года Павел вступил в братство Троице–Сергиевой Лавры.

«Я знаю Вас уже 27 лет, – говорил 11 марта 1950 года наместник Лавры архимандрит Иоанн (Разумов, впоследствии – митрополит Псковский и Порховский) Павлу Голубцову, благословляя носить подрясник, – и всегда Вы были с той настроенностью, которую имеете и сейчас. Послужите Господу, и Он Вас не оставит и здесь, и на том свете сподобитесь от Него милости». 2 апреля того же года послушник Павел был пострижен архимандритом Иоанном в монашество с наречением имени в честь Преп. Сергия Радонежского. 7 апреля того же года Свят. Патриарх Алексий I рукоположил монаха Сергия во иеродиакона, а 28 мая во иеромонаха.

В 1950–1953 годах иеромонах Сергий был ответственным представителем от Московской Патриархии по реставрации Троицкого собора Лавры, в соответствии с вышеприведенным «Отзывом о П.А. Голубцове» академика И.Э. Грабаря,204 что в лице Голубцова «объединяются знающий археолог, и наделенный большой интуицией искусствовед, и практик–реставратор».

Иеромонах Сергий убедительно доказал государственной комиссии необходимость полной росписи стен Троицкого собора в стиле сохранившихся фрагментов фресок XVII века.

С 1951 года иеромонах Сергий нес и весьма тяжелое послушание духовника богомольцев Лавры и ежедневно проводил исповедь перед ранними литургиями. Кроме того, дважды на буднях и в воскресенье он служил молебны у мощей Преподобного архим. Иоанн (Разумов) Сергия на него было возложено также послушание экскурсовода иностранных гостей.

Помимо реставрационных работ в Троицком соборе, иеромонах Сергий с группой семинаристов и конце 40–х – начале 50–х годов пропел уже большую работу по реставрации иконостаса и росписи трапезного Успенского205 храма в Новодевичьем монастыре (1946), возглавлял группу по реставрации «Царских чертогов» Московской Духовной Академии (1946–1947), за что получил благодарность от академиков И.Э. Грабаря и А.В. Щусева, возглавлял бригаду художников по реставрации живописи главного купола Богоявленского патриаршего собора в Москве (1947),206 вел ответственную работу в качестве помощника главного художника по реставрации настенной живописи Богоявленского патриаршего собора (1954),207 руководил написанием икон для иконостаса кафедрального собора в Ростове–на–Дону (1954)208, был членом Художественной комиссии при Строительном комитете по восстановлению храма Московской Духовной Академии (с 13 января 1955 года).

В 1951 году иеромонах Сергий успешно209 окончил Духовную Академию со степенью кандидата богословия за сочинение «Способы воплощения богословских идей в творчестве преподобного Андрея Рублева».210 Советом Академии иеромонах Сергий был оставлен в ней преподавателем церковной археологии и древнееврейского языка. За два учебных года (1951– 1953) иеромонах Сергий написал курс лекций по церковной археологии с привлечением новых данных из области русской живописи и архитектуры, а также составил краткий курс лекций по древнееврейскому языку. Кроме того, в Семинарии иеромонах Сергий вел преподавание Священной истории Ветхого и Нового Заветов.

Еще будучи студентом, Павел Голубцов предложил администрации Академии создать живописный кружок и организовать Церковно–археологический кабинет. Эти идеи получили поддержку со стороны Священноначалия. Первую небольшую витрину Голубцов поставил в классной аудитории и поместил в нее несколько древних церковных предметов, ему лично принадлежавших. В 1953 году иеромонах Сергий возглавил ЦАК и кружок.

18 июля 1953 года, когда Св. Патриарх Алексий торжественно отмечал 40–летие своего епископского служения, иеромонах Сергий был награжден наперсным крестом211. Это была, конечно, заслуженная награда за понесенные труды и скорби, как явствует из затерявшегося среди его дел и документов листка, в котором он попытался подытожить пройденный им церковный путь: «В 1953 г. исполняется в марте мое трехлетнее пребывание в монастыре, где три рода испытал трудностей:

1) Учение, совмещенное с послушанием по реставрации собора – очень ответственное, трудное и мучительное по переживаниям;

2) Различные искушения и унижения от всех и во всем;

3) Служение людям через духовничество.

Итак, открывается третья часть моей жизни, самая ответственная пред Богом и людьми: «Открывается путь» – по изречению преп. Серафима. Господи, дай мне исполнить волю Твою в преданном служении Святой Твоей Церкви, которую Ты стяжал (далее низ листка отрезан, но можно догадаться, что там было)... Честною Твоею Кровию».

Сбоку приписано:

«Помни слова старца архим. Илариона: «Терпи казак – атаманом будешь» и «Большому кораблю – большое плавание».

А пока, – пока он, действительно, после юбилейных торжеств или после Казанской (в июле 1953 г.) отправился в «дальнее плавание» –в путешествие – в далекую Сибирь, чтобы навестить свою присногонимую родную сестру Наталию – монахиню Сергию, которой он многим был обязан и которой еще в июне 1940 года он послал свою карточку с надписью: «Дорогой незабвенной сестрице Наташе от глубоко любящего ее брата Павлика. Ты всегда была и остаешься для меня самой дорогой из сестер. Всегда я буду ценить твою материнскую любовь и заботливость в годы моей сиротской юности. 24. VII.40 г., снимался 6. V.40 ».

Теперь же она жила на «свободном поселении» в с. Большой Улуй, недалеко от Ачинска, где она купила в качестве домика чью–-то баню, которую, как смогла, отремонтировала, как могла, и приспособила к жилью.

Отправился он к ней, со своим братом Алексеем на три, примерно, недели. Благополучно возвратились обратно.

3 марта 1954 года Совет МДА присудил иеромонаху Сергию звание доцента. 8 июля 1954 года возведен в сан архимандрита212.

17 октября 1955 года Священный Синод в соответствии с пожеланием Святейшего Патриарха, видимо, в знак уважения к нему и памяти его отца, профессора А.П. Голубцова, учеником которого был Патриарх Алексий I, определил архимандриту Сергию быть епископом Старорусским. 30 октября 1955 года архимандрит Сергий за Божественной литургией в Покровском академическом храме был рукоположен во епископа Старорусского, викария Ленинградской епархии. В хиротонии, которую возглавил Святейший Патриарх, участвовали Блаженнейший Митрополит Пражский и всея Чехословакии Елевферий, митрополит Новосибирский и Барнаульский Варфоломей, епископ Волынский и Ровенский Палладий, епископ (бывший Прешовский) Алексий (Дехтярев).

Участники хиротонии: слева направо – еп. Палладий, митр. Елевферий, Св. Патриарх, митр. Варфоломей, еп. Алексий

29 октября 1955 года в речи при наречении во епископа архимандрит Сергий говорил: «В последние годы в моей душе особенно настойчиво возникала потребность в уединенной монашеской жизни, но вот, вместо дорогих, родных мне с детства стен Лавры, драгоценной, бесконечно чтимой мною раки Преподобного Сергия, с которой соединена вся моя жизнь в родном городе, мне снова предстоит идти в мир. Уже одно это обстоятельство составляет для меня, как инока, трудный путь, тем более в таком великом сане... Я усердно молюсь великому угоднику Божию Преподобному Сергию, чтобы он благословил меня на сие новое послушание и никогда не отлучался от меня, недостойного инока обители своей»213.

Только приехал еп. Сергий в Старую Руссу, как Патриарх Алексий повелел ему в своем письме от 17 ноября возглавить Новгородскую епархию «впредь до замещения вдовствующей кафедры митрополита Ленинградского и Новгородского» [после смерти митр. Григория Чукова].

Начало епископского служения Владыки Сергия было связано с исполнением давнего желания новгородцев214: в 1956 году, 19 сентября в 22 часа, в новгородском Никольском соборе были установлены честные мощи святителя Никиты, епископа Новгородского, переданные из новгородского Софийского собора в присутствии епископа Сергия, местного духовенства, зав. музеем Т.В. Константиновой и Уполномоченного по Делам Р.П.Ц по Новгородской области Ф.В. Зайцева и по согласованию с Секретарем Новгородского Обкома КПСС т. Трифоновым.

При их приеме и освидетельствовании было зафиксировано:

Св. мощи находятся в деревянном довольно ветхом саркофаге, обложенном басмой, не везде сохранившейся. С левой стороны деревянные резные украшения, равно как и басма – отсутствуют. Размер саркофага: длина 218 см., ширина 76 см., высота 60 см. Сверху саркофаг остеклен и покрыт тонкой деревянной доской с изображением Святителя, плохо сохранившимся и заклеенным предварительным бумажным креплением. Доска продольно расколота на две неравные половины.

Внутри саркофага имеется деревянный гроб в виде ящика, обитый изветшавшим темно–бордовым бархатом, в котором покоится тело Святителя Никиты. Оно обнажено и, в целом, в удовлетворительной сохранности, за исключением всех конечностей: левая прижатая к груды рука сохранилась полностью, кисть руки полуразрушена, пальцы почти отсутствуют. Правая рука выпрямлена сбоку вдоль корпуса, до локтя хорошо сохранилась, далее идет оголенная локтевая кость, не полностью сохранившаяся, кисть руки отсутствует. Обе ноги имеют оголенные берцовые кости. Стопы обеих ног отсутствуют. На остальных частях тела разрушений не обнаружено. Кожный покров с иссохшей плотью сохранился хорошо.

При внесении св. мощей в Никольский собор они были сфотографированы, каковой снимок прилагается.»215

22 ноября 1956 года по докладу митрополита Ленинградского и Новгородского Елевферия «О выделении Новгородской епархии в самостоятельную епархию и назначении самостоятельного епископа Новгородского» епископ Старорусский Сергий был назначен управляющим Новгородской епархией (указ Священного Синода от 23 ноября 1956 года).

Получив право самостоятельного управления Новгородской епархией, епископ Сергий организовал в Новгороде епархиальное управление, а при нем – мастерские по пошиву облачений, ряс и других церковных одежд и принадлежностей, реставрации икон, столярную мастерскую и бригаду рабочих по ремонту храмов епархии.

В 1959 году были проведены большие реставрационно–живописные работы в новгородском Никольском соборе, в результате которых была выявлена художественная стенная темперная живопись XVIII в. Для проведения художественных и реставрационных работ в епархии привлекались музейные специалисты и художники. Учету, охране и реставрации подлежали древние иконы в различных приходах.

Помимо больших реставрационных работ, епархиальная деятельность Владыки Сергия характеризовалась прекрасно поставленным богослужением. По установленному правилу, дни памяти новгородских святых отмечались всенощными бдениями с пением величаний. Соборная память всех новгородских святых отмечалась дважды в год: в Неделю 3–ю по Пятидесятнице и 4 (17) октября, согласно древней местной традиции. «Праздничные службы в некоторой степени напоминали давние новгородские традиции уставностью и торжественностью своих богослужений и особенно украшались хором старейших новгородских певчих, весьма церковно исполнявших традиционные новгородские напевы священных песнопений» (из епархиального отчета за 1957 год). Всего за годы управления Новгородской епархией архиепископ Сергий совершил около 1850 служений всенощных бдений и Божественных литургий, не считая выходов на полиелеи, акафисты и молебны. Однако будничные службы были более по душе Владыке как монаху. Тогда он, облаченный в простую иноческую одежду, принимал участие в службе как псаломщик, читая или исполняя церковные песнопения на клиросе. На эти службы он приходил как обычный прихожанин, пешком, обычно без сопровождающих, часто останавливаемый на пути знакомыми и незнакомыми людьми, желавшими получить его благословение или совет по какому–либо делу или просто поприветствовать Владыку. Искренность и сердечность Владыки неизменно влекли к нему людей.

Обстановка его епархиального управления была по–монашески скудной и простой. Келейников у него никогда не было, кроме последних месяцев жизни в Лавре. Старик со старушкой, у которых он приобрел маленький домик для епархиального управления в Новгороде, остались жить там же и были единственными помощниками его в хозяйственных делах. Двери его дома так же, как и его сердце, были для всех открыты. Владыка вел переписку со многими людьми. Чтобы всем дать ответ, он был вынужден часто засиживаться за столом ночами216.

С 5 по 30 мая 1958 года епископ Сергий принимал участие в юбилейных торжествах по случаю 40–летия восстановления Патриаршества в Русской Православной Церкви. Он сопровождал тогда армянскую делегацию, которую возглавлял Верховный Патриарх–Католикос всех армян Вазген I.

В связи с 1100–летием Новгорода 23 августа 1959 года епископ Сергий был утвержден в звании епископа Новгородского и Старорусского.

14 июля 1960 года епископ Сергий был награжден орденом в честь иконы Божией Матери «Неопалимая Купина», переданным от Архиепископа Синайского через митрополита Илию Карама,217 посетившего Новгород. 25 февраля 1963 года Преосвященный Сергий был удостоен сана архиепископа, 12 мая того же года – права ношения креста на клобуке в ознаменование 50–летия служения Святейшего Патриарха Алексия в епископском сане и в память их «совместного церковного служения». 14 октября 1964 года на праздновании 150–летия Московской Духовной Академии архиепископу Сергию было присвоено звание почетного члена МДА.

Неоднократно по приглашению Святейшего Патриарха приезжал в Лавру на Сергиевы дни для сослужения в одном из храмов.

Управляя Новгородской епархией, Владыка Сергий не оставлял иконописания. В 1959 году он написал надгробное изображение святителя Никиты, епископа Новгородского. При этом Владыка Сергий использовал подлинные черты лица святителя, которые выявил по его святым останкам. 28 сентября 1962 года единственная церковная община Новгорода была переведена из Никольского собора, переданного музею, в церковь во имя апостола Филиппа на Ильинской улице. До 1965 года архиепископ Сергий написал иконостас для верхнего придела этого храма. В 1965 году Владыка Сергий начал большую работу по устройству иконостаса в Благовещенском приделе Георгиевской церкви в г. Старая Русса. Сам он написал для иконостаса четыре иконы.

Служебная перегрузка, нервная обстановка, множество хозяйственных дел, большие и малые недомогания привели к резкому переутомлению Владыки. В начале 1967 года у него произошел инсульт и открылся правосторонний паралич. Вынужденный соблюдать постельный режим в течение четырех месяцев, Владыка продолжал руководить епархиальными делами, а в мае снова начал совершать богослужения.

25 (7) октября 1967 года Святейший Патриарх Алексий218 издал указ о переводе архиепископа Сергия в Казань. Но последний, в связи с болезненным состоянием, испросил благословения у Святейшего Патриарха Алексия на предоставление ему трехмесячного отпуска, который провел в Успенском мужском монастыре в Одессе. Лечащий врач признал его нетрудоспособным, и в январе 1968 года архиепископ Сергий был уволен за штат, с определением его на место–жительство в Троице–Сергиеву Лавру.219

По рекомендации врачей он осенью в 1969–1970 гг. один или два раза ездил на Черное море – в район Гагры, где не терял времени зря, как показывает один из сохранившихся снимков.

Пока позволяло здоровье, Владыка Сергий продолжал служить в Лавре и проповедовать. В 1969–1974 годах он совершил здесь 36 рукоположений: 23 – в сан иеродиакона и 13 – в сан иеромонаха (общее количество рукоположений за все годы: в сан диакона – 44, в сан иерея – 34, количество ставленников – 65). Обладая музыкальным слухом, Владыка с детства любил церковные песнопения, особенно монастырского напева. Он в течение многих лет, пока были силы, пел в братском лаврском хоре под руководством архимандрита Матфея (Мормыля).

Его очень высокий тенор заметно выделялся в хоре. Владыка Сергий ценил в песнопениях простоту и молитвенность и был против увлечения сложными для понимания композициями.

Находясь на покое в Троице–Сергиевой Лавре, Владыка Сергий с 1970 года в качестве монастырского послушания занимался иконописанием. Он писал почти исключительно иконы Преподобного Сергия по заказу Священноархимандрита Лавры Святейшего Патриарха Пимена и его наместника для подарочного фонда. Вот почему в Лавре ныне, кроме переданных в ризницу после кончины Владыки Сергия его келейных икон, нет образов его письма. Иконы письма Владыки Сергия исполнены в строгом иконописном стиле (за исключением нескольких живописных, написанных маслом на холсте). Молящиеся ценят эти иконы за их «духовную добротность». Они знают и чувствуют, что иконы эти написаны с молитвой, что дух писавшего иконы стремился соединиться с первообразами. Всего за 1970–1981 годы Владыка Сергий написал, по его собственному подсчету, свыше 500 икон.220

Помимо иконописания в 1972–1975 гг. Владыка Сергий много времени и сил уделил составлению большого труда (в 3–х частях)221, посвященного воссозданию образа горячо любимой им матери, на основании ее различных дневниковых записей и переписки.

Работал Владыка Сергий по 10–14 часов, а иногда и по 16 часов в сутки. До тяжелой болезни, случившейся от сильного переутомления и длившейся с августа по ноябрь 1980 года, распорядок дня у Владыки Сергия был приблизительно следующий: вставал он в 2–3 часа ночи; до братского молебна с полунощницей, начинающихся в Лавре в 5.30 утра, Владыка совершал все свое монашеское правило. После полунощницы он поминал и молился за ранней литургией, а если было много работы, шел сразу в келью. Почти никогда в праздники Владыка Сергий не пропускал ранних литургий и всенощных бдений, за которыми он читал братские синодики.

После литургии Владыка работал до братской трапезы, которую, пока были силы, всегда старался посещать. В ней Владыка видел не только трапезу телесную, но и духовную: общение монашеской семьи–братии между собой и с отцом наместником, с наставлениями из жития святого или от святоотеческих слов. Владыка Сергий очень ценил то благочиние и благоговение за братской трапезой, которое установилось в Троице–Сергиевой Лавре.

После трапезы Владыка Сергий отдыхал около 1–2 часов, а затем вновь принимался за работу и чтение святых отцов, из которых ему особенно близки были преподобные авва Дорофей, Исаак Сирин, Иоанн Лествичник, Иоанн Кассиан Римлянин и Симеон Новый Богослов. На будничные вечерние богослужения Владыка Сергий обычно не ходил; подобно своему старцу схиархимандриту Илариону, он любил иногда совершать монашеское правило так что за прошедший день оно кончалось к 12 часам ночи, и тут же снова начинал его – за следующий день.

После болезни летом и осенью 1980 года такой распорядок дня как с сокрушением говорил Владыка, «нарушился», и он вынужден был меньше посещать богослужения. Во время болезни он записывал себе для самоконтроля: «Вставать не раньше 4.15 утра. Ложиться не позже 10. Спать не меньше 6 часов». Но даже в первую седмицу Великого поста 1982 года не было утра, в которое бы Владыка Сергий не пошел на братский молебен в Троицкий собор или на утреню в трапезный Сергиевский храм.

После подготовки к печати работы «Воплощение богословских идей в творчестве преподобного Андрея Рублева» («Богословские труды», сб. 22. М., 1981) Владыка Сергий начал обдумывать новый труд по иконоведению. Сохранились тезисы, наброски и черновики ряда статей: «Духовный реализм в византийском искусстве»; «О древнерусской иконе XII–XIII вв.»; «Во Христе новая тварь»; «Тезисы по древнерусской иконописи»; «Столпники в изображении росписи 1378 г. Феофана Грека в церкви Спаса Преображения в Новгороде». Кроме того, сохранился ряд заметок («Свои мысли») об исторических путях иконописи, в которых, в частности, выявляется ценность живописных икон XVIII века и икон афонского письма. Все эти статьи перекликаются с незаконченным трудом Владыки Сергия, которым он ранее занимался – в 1953–1962 годах, – «Живописное и иконописное направления в церковной живописи и их онтологическая оценка (материалы для магистерской работы)».

Кроме иконописания и работ по иконоведению, Владыка Сергий, пребывая на покое, занимался духовничеством, которое было его призванием. С детства он привык и умел руководствоваться наставлениями духовников–старцев, старался впитывать их благодатный опыт и знание жизни и людей. Поэтому духовное окормление Владыки Сергия всегда очень ценилось теми, кто приходил к нему за помощью. Поэтому 15 ноября 1971 года, указом, Святейший Патриарх Пимен поручил архиепископу Сергию «осуществлять общее руководство братскими духовниками Троице-Сергиевой Лавры».

Владыка, прежде всего, поставил перед духовниками Лавры вопрос о соразмерности общей и частной исповеди. Он писал тогда: «У меня составилось невольное впечатление, что краткая такая общая исповедь ничего не дает при простом, по книжке или наизусть, перечислении грехов. Она не пробуждает душу, не углубляет в ней чувство глубокого раскаяния, формально проводится. То, что допустимо в монашеской исповеди, не достигает впечатления в общей исповеди мирян». Владыка Сергий составил три образца общей исповеди для разнообразия и углубленного ее проведения, а также с целью ускорения, в соразмерности с Божественной литургией, совершающейся в другом храме. Особое значение он придавал частной исповеди, «как таинству, в котором душа теснейшим образом связуется, сродняется с духовным отцом, в котором хочет видеть и любовь к ней, и авторитет духовный». В наложении епитимий Владыка был чрезвычайно осторожен, опасаясь, чтобы епитимия не привела к отчаянию или унынию. Он предпочитал давать епитимию на короткий срок и, если кающемуся данная епитимия была по силам и приносила пользу, продлевал ее. Владыка Сергий сообразовал епитимий не только с духовным возрастом и физическими силами исповедуемого, но и с его образом жизни: близостью или удаленностью от храма, семейной обстановкой, условиями работы, возможностью молиться в одиночестве или только на людях.

Глубокая сердечность, простота, искренность, правдивость, нелицеприятие и бережное отношение к душе другого приводили на исповедь и беседы к Владыке Сергию самых различных людей: у него можно было встретить и архиерея, и монастырского дворника, и старушку, которая помнила Сергиев Посад начала века, и молодых людей, решавших вопрос о выборе жизненного пути. Кроме дара духовного окормлении, у Владыки был дар молитвы за других. Он умел принять скорбь и радость ближнего в свое сердце и вознести их к Богу.

Очень многим бедным он помогал материально, раздавая всю свою пенсию в 120 рублей, а от большей, когда она была увеличена для архиереев, он почему–то отказался,.

Конечно, у него были какие–то человеческие недостатки; иногда, но очень редко, проявлялись горячность или вспыльчивость, унаследованные от предков по отцовской линии.

В Великий пост 1982 года Владыка Сергий заболел воспалением легких, которое отяготилось приступами астматического удушья. В ночь внезапной кончины наместника Лавры священноархимандрита Иеронима (30 марта 1982) у Владыки произошло нарушение мозгового кровообращения. Состояние его было почти безнадежным. В тот же день Владыку Сергия соборовали и причастили. Ьритии Лимры приходила к нему прощаться. Он всех узнавал, называл по имени и давал каждому духовные наставления и советы. Однако к Пасхе при усердном уходе со стороны племянниц Мани (врач–терапевт) и Иры, и келейников–монахов Силуана и Андроника Владыка выздоровел, и на пасхальную службу его привезли в коляске в Троицкий собор. После этого он стал поправляться и даже начал ходить самостоятельно. На престольный праздник обители, в день Живоначальной Троицы, Владыка Сергий причастился Святых Тайн.

Скончался он совершенно неожиданно 16 июня 1982 года, около 3 часов дня, от четвертого инсульта, когда у него в келий никого не было222.

Отпевание Владыки Сергия 18 июня в Успенском соборе Троице–Сергиевой Лавры по монашескому чину возглавил его духовный сын митрополит Минский и Белорусский Филарет и собрат архиепископ Волоколамский Питирим. В надгробном слове митрополит Филарет отметил, что Лавра и Академия знали Владыку Сергия как ревностного архипастыря, ученого, преподавателя и опытного духовного руководителя, который с необычайным смирением нес свой иноческий крест.

По благословению Священноархимандрита Лавры Святейшего Патриарха Пимена, архиепископ Сергий, много сделавший для Лавры как духовник, иконописец и художник–реставратор, бывший преподаватель в Академии и певец лаврского хора, погребен в Троице–Сергиевой Лавре, перед алтарем церкви в честь Сошествия Святого Духа на апостолов. Он завершил свой жизненный путь там, где начинал его – под покровом Преподобного Сергия, потому что был его истинным учеником.

Арестован 26 марта 1930 г., и у него отобраны224 вещи: портфель, кошелек, перочинный нож, два ключа, точилка для карандаша и три книжки; деньги: всего 8 р. 20 коп.

В протоколе допроса, произведенного и записанного 26 марта помощником уполномоченного (М. Бак? – судя по росписи), Павел показал, в частности, что он «студент литфака 3 курса I МГУ, служит в Историческом музее, холост, в Москве живут 4 братьев, все служат, младший брат, Серафим... в ссылке в Онеге, ... беспартийный», является «религиозным и глубоко верующим человеком », в Москве с 1924 года, с 1927 [?] учится в МГУ.

В показаниях по существу дела записано: «... Связь с [гор.] Сергиево я поддерживаю до сих пор, там у меня живет сестра–монашка и другая сестра, замужняя за священником. Брат мой, Голубцов Серафим, был послушником Данилова монастыря, вместе с епископом Парфением в ноябре 1929 г. выслан в Онегу, с братом я переписываюсь, оказываю ему материальную помощь.

Муж сестры Габрияник, священник, выслан в 1928 г. в Ср. Азию, в ссылке находится до сих пор, с зятем я переписываюсь, нередко посылаю ему деньги. Из моих знакомых высланы отец Сергий Мечёв в 1929 г.

В Москве знаю хорошо графа Олсуфьева, который работает в каких–то мастерских.

Вскоре после пожара через день или два в Университете я случайно встретился на ходу с преподавателем университета Федоровым–Давыдовым, который сказал студентке Литфака I МГУ Бубновой Ольге Николаевне о том, что закрыли Симонов монастырь, я будучи возмущен закрытием монастыря, с озлоблением сказал ему «что у вас сгорел Циковский дом», больше на эту тему разговоров не вел.

Записано с моих слов верно, мне цитировано. Подпись: Голубцов.

Допросила п/уп. М. Бак [л.л. 8–9]

Фотография из следственного дела.

В Анкете из 15 пунктов, заполненной лично П.А. Голубцовым 28 марта, ничего примечательного нет. Место жительства указано по Остоженке 9. кв. 7. [л. 1.].

А 8 апреля 1930 г. та же М.А. Бак, рассмотрев следственный материал по делу1 № 99740/3099, заполнила стандартный бланк Постановления (о привлечении в качестве обвиняемого) П.А. Голубцова, «установив, что ... студент I МГУ, будучи противником соввласти и религиозным фанатиком в разговоре по поводу закрытия Симонова монастыря заявил.., что мы у них за это сожгли дом ЦИКа»225. Голубцов тесно связан с антисоветским реакционным элементом, поддерживал тесную связь и оказывал материальную помощь ссыльному монаху и священнику. В Университете среди студентов занимается ведением антисоветской агитации».

Из вышеизложенного устанавливается, что... гр. Голубцов П.А., являясь противником Соввласти................

достаточно изобличается в ведении злостной антисоветской агитации и связан с контрреволюционным элементом – имеющимися в деле материалами, а потому, на основании 128 ст. Уг.-Процесс. Кодекса ПОСТАНОВИЛ: названного Голубцова П.А. привлечь в качестве обвиняемого по 58/10 статьям Уголовного Кодекса.

«Согласен»: Нач........(подпись отсутствует)

«Утверждаю»: Нач........(подпись отсутствует)

Настоящее постановление мне объявлено – Голубцов (подпись обвиняемого).

В тот же день Павел Александрович простым карандашом на полстраничке написал протест против этого лживого по своим мотивам постановления следующего содержания:

«В ОГПУ, Секретный Отдел 5 отделение Уполномоченной т. Бак

от заключенного Голубцова Павла Александровича, находящегося в Бутырской тюрьме, камера 78 корр. 17.

Заявление

Сего 8 апреля Вами объявлено мне постановление о привлечении меня к ответственности по ст. 58/п. 10 Уг. код., причем ... указано, что я будто–бы ...сказал..* «а мы у вас сожгли дом ЦИКа».

Настоящим категорически возражаю против указанной фразы, равно против указываемого ... обвинения в агитации против советской власти.

Указанной фразы не произносил, а сказал то, что мною изложено в первом моем показании, не имея в виду этой фразой выразить какое–либо антисоветское отношение, а желая дать понять Федорову–Давыдову, что мне, как знатоку, специально изучающему вопросы искусства, одинаково больно срыв Симонова храма, как ему – частичная гибель от пожара любого правительственного здания.

Бутырская тюрьма 8.IV. 30 г. Голубцов П.А.» [л. 7] г

В деле, данном для ознакомления, приложены только копии из заключения, сделанного « » мая 1930 г. помощником] Уполн. СООГПУ М. Бак, что она нашла, что:

Голубцов, будучи студентом Университета, занимался ведением антисоветской агитации в группе студентов и преподавателей по поводу закрытия Симонова монастыря, заявил: «...вы у нас Симонов монастырь закрыли, а мы у вас сожгли дом ЦЕКа»226...

Голубцов связан с контрреволюционным элементом, помогает высланным церковникам.

Допрошенный ГОЛУБЦОВ показал, что действительно будучи озлобленным по поводу закрытия церкви, сказал, что мы у них ...[сожгли дом ?] ЦЕКа.

Показал, что его брат, бывший монах, выслан, зять – священник также, ...которым он оказывает материальную помощь.

Связан с бывшим гр–ном /вместо графом] Олсуфьевым. Принимая во внимание, что гр. ГОЛУБЦОВ достаточно изобличен в преступлении, предусмотренном ст. 58/104К

Постановил:

Дело передать на рассмотрение Особ. Совещания при Коллегии ОГПУ

П/уполном. 5 отд. СООГПУ (М. Бак) [л. 17].

В выписке из протокола Особого Совещания при КОЛЛЕГИИ ОГПУ от 8 мая 1930 г. напечатано:

«Постановили (в дополнении] 3):

Голубцова Павла Александровича выслать через ПП ОГПУ в Сев.

край сроком на ТРИ года, считая срок с 28/Ш-ЗО г.

Дело сдать в архив». –

Больше документов в деле нет, кроме документа от 15.03/13.06. 1989 г. о реабилитации на основании Указа, упомянутого в конце Следств. дела И. А. Голубцова.

на тему: «СПОСОБЫ ВОПЛОЩЕНИЯ БОГОСЛОВСКИХ ИДЕЙ В ТВОРЧЕСТВЕ АНДРЕЯ РУБЛЕВА».

Вначале рецензент излагает вкратце содержание сочинения, в конце же пишет следующее:

«Исследование автора имеет не один историко–теоретический интерес, но для нашего времени не потеряло практическое значение: в творчестве Рублева мы находим лучшее выражение идеи «образа», «в видимом невидимого», причем в художественных формах. Вот чем объясняется большой интерес к творчеству Рублева не только у нас на Руси, но и за пределами ее. Достаточно указать, что но французском парижском издании 1947 г. об ангелах, из всей русской иконописи только «Троица» Рублева нашла место (фоторепродукция № 13).

Сочинение автора, как первая научная работа, имеет недостатки и достоинства. Сначала о первых.

Первый недостаток методологического порядка – отсутствие историко–критического обзора литературы о творчестве Рублева. Этот обзор автор мог сделать, т.к. литература о Рублеве сравнительно небольшая и при том исключительно искусствоведческого характера, а не иконографическая. Своим обзором автор выгодно выделил бы свое исследование, как именно иконографическое, т.к. именно иконографических работ о Рублеве нет, за исключением работы Алпатова на французском языке, («Троица» в искусстве Византии и в иконе Рублева»).

Второй недостаток сочинения автора. В первой главе он намеревался дать биографию Андрея Рублева и работы этой не выполнил. Правда, материалы о жизни и деятельности Рублева незначительны, однако автор располагал житием преп. Сергия Епифания, житием преп. Никона, сказанием о иконописцах, кроме того, побочными материалами, как, напр., постановлениями Стоглава, летописями, и на основании их вполне можно было бы воспроизвести образ Рублева с указанием основных этапов его художественного роста и развития. В представленной же биографии Рублева автор ограничился одними рассуждениями. Повторяем, материал для (представления) научной биографии Рублева у автора был вполне достаточный.

Третий недостаток работы – автор не дал обоснования принадлежности Рублеву ряда образов – икон, о композиции которых он говорит во второй главе (апп. Павел, Петр, Спаситель и др.), ограничившись глухой ссылкой: «ученые единогласно признают». Какие это ученые? Какие их доводы?

Четвертый недостаток – автор не указал иконографическую преемственность с предшествующими работами такого порядка на Руси и, в частности, с работами Феофана Грека (XV в.), который дал удивительные фресковые композиции ангелов и которые, несомненно, преемственно были восприняты Рублевым в его «Троице».

Пятый недостаток – автор не дал внешнего описания иконы Троицы и ее истории до наших дней.

Шестой–и основной недостаток работы – слишком смелое и иконографически неоправдываемое изъяснение композиции образа Троицы, как присутствие за столом у Авраама у дуба Мамврийского трех Божественных ипостасей, причем вторая Ипостась – Сын Божий – помещен на левой стороне Бога Отца.

Такому изъяснению противоречит, во–первых, библейский текст, во–вторых, святоотеческое понимание и самое главное, учитывая характер работы автора, иконографические данные. На них мы преимущественно и остановимся.

Прежде всего, ни в византийской, ни в русской дорублевской и послерубдевской иконографии Третья Ипостась – Св. Дух не изображался в образе Ангела.

Во–вторых, Вторая Ипостась – Сын Божий нигде и никогда не писался ниже по чину Св. Духа, чем символизируется «левая» сторона.

Как же тогда понимать «Троицу» Рублева?

Это – символ Троицы и на этом надо остановиться. Допустима лишь догадка следующего порядка, исходя из иконографических данных. Учитывая, что средний центральный Ангел облечен иконописцем в темно–красный иматий, имеет «клавий» – особую подвязку на правой руке, что является непременной принадлежностью в иконографии Господа Спасителя, можно заключить, что Рублев в образе среднею ангела дал образ Второй Ипостаси, что не противоречит ни библейско–догматическим данным (кн. БЫТИЯ, гл. XIX-XX), ни святооческому пониманию.

Таким образом, автор в идеологическом толковании «Троицы» Рублева сделал передержку: приписал Рублеву то, о чем он не думал и, даже скажем, не мог думать, т.к. иконографически, несомненно, он был человек сильный.

Однако, наряду с укачанными недостатками работа автора имеет несомненные достоинства.

– с большой любовью работал над избранной темой; творчество иконографически хорошо, личность Рублева тепло воспринята юта и уважение к иконописцу выражается хотя бы в том, что автор рисует «преподобным», хотя церковно он канонизирован не был. невского творчества с иконографической и идеологической стороны

– трактовки композиции Троицы, отмечены не только верно, но, и углубленно. Досадно лишь то, что* в третьей главе при характе-^рчества на Руси конца XIV в. автор увлекся взглядами светских искусствоведов о Рублеве – Щербакова, Свирина, Олсуфьева. В ре-|(Сь скучные и чрезвычайно туманные умозрения, рграфии «Троицы» (стр. 60–63) развернута автором основательно.

– плюс работы автора – снабжение ее прекрасными фоторепро-ht оживляют работу и придают ей большую убедительность. г I дцидата богословия автор за свою хорошую работу вполне заслу-V . ,1

4+ Доцент свящ. Н. Никольский42.

Указ Святейшего Патриарха о выделении Новгородской епархии в самостоятельную

УКАЗ СВЯТЕЙШЕГО ПАТРИАРХА МОСКОВСКОГО И ВСЕЯ РУСИ ПРЕОСВЯЩЕННОМУ ЕПИСКОПУ СТАРОРУССКОМУ СЕРГИЮ

ПРЕОСВЯЩЕННОМУ СЕРГИЮ, ЕПИСКОПУ СТАРОРУССКОМУ.

до замещения вдовствующей кафедры Митро-, Ленинградского и Новгородского, Вашему Преосвя- поручается управление Новгородской епархией. , сы от приходов Новгородской епархии на цент-,|Ые расходы Патриархии и епархиальных учреж-: Ленинграде должны направляться в Ленинградское ioe Управление через канцелярию Вашего Пре-ца в Старой Руссе.

содержание Вашего архиерейского дома определя-( месячно сумма в размере 5.000.руб. Оклад содержа-(в Преосвященства определяется также в сумме 5000 руб. месяц.

Первый рецензент, по кафедре «Церковная Археология».

«Григорий Семенович, мой отец, обзаведясь со временем семьей (в какой–то деревне) и навещая ее, как–то привез свой портрет, написанный Павлом Голубцовым углем на картоне, размером примерно 30x40 см и даже в рамке: отец сидит у окна, подперев рукой подбородок, в профиль. Прошло с тех пор 70 лет. У меня и сейчас этот портрет [как бы] перед глазами. Столько доброты и юмора , не говоря уже о сходстве. Но мама... не уберегла этот портрет от нас [детей]. Во время похорон Марии Францевны Павел Александрович (вл. Сергий) обратил внимание на моего брата Бориса. Валюшка объяснила, что это сын Григория Семеновича с Остоженки. П.А. поинтересовался, кем он работает. А работал брат в то время в Кремле реставратором–мраморщиком».

Потом П.А. попросил Валюту передать моему брату просьбу приехать к нему в Лавру. Когда тот приехал, то владыка попросил его распилить для него камень, привезенный кем–то из Палестины, якобы с Голгофы [последнее, конечно, очень сомнительно]. Распилить пополам так, чтобы на полученных плоскостях написать какие–то иконы. Камень был овальный, дынькой, величиной с два кулака, как пояснил Борис Григорьевич, и оказался очень твердым гранитом. Пришлось под него выдолбить овальное углубление в известняковой плите и зацементировать его в ней, а дней через пять распилить его вместе с этой плитой алмазным кругом под сильной струей охлаждающей воды, причем раскаленные частицы были видны в воде на глубине до двух сантиметров.

Однако не известно, реализовал вл. Сергий свой замысел. Когда Борис Григорьевич приехал в Лавру, Владыка был болен воспалением легких, и его к нему не допустили, хотя камни и передали.

В книге митр. Ювеналия о митрополите Никодиме2271 помещена статья митрополита Кирилла, в которой находится, в частности, следующий тенденциозный фрагмент, м.б., и не по вине автора:

«...Как–то, направляясь из Ленинграда в Москву на машине, он [митрополит Ленинградский и Ладожский] посетил Новгород, где тогда архиереем был почтенный старец архиеп. Сергий (Голубцов)... Он был человеком интеллигентным, церковным, но пожилым по возрасту и слабым. Митрополит обнаружил, что церковная жизнь Новгорода находится [якобы] в полном упадке. В епархии осталось только 25 храмов [из 40, т.е. 62,5 %, т.е. лучше, чем по всей стране! – С.Г.].2282 Практически всем управлял Уполномоченный... У владыки Сергия не было даже машины, чтобы приехать на богослужение – его возили в мотоциклетной коляске...»

Судя по тексту, это посещение Новгорода имело место в 1967 году, когда архиепископ перенес инсульт и в больном состоянии пытался управлять епархией. Митрополит решил тогда присоединить эту епархию к своей и убедил Патриарха и Синод в целесообразности такой меры, как сообщает митр. Кирилл. Непонятно, каким образом слабого и больного архиерея Синод направил правящим в Казань.

Что же касается машин и мотоколяски, которой пользовался вл. Сергий только тогда, когда его машина ремонтировалась, т.к. была разбита водителем при поездке без благословения Владыки в Ст. Руссу, то об этом см. далее в приложении «Состояние Новгород, епархии», где довольно хорошо отражена и позиция Владыки.

«...Даже незначительное потепление в отношениях государства и Церкви230сказалось на положении дел в епархии. 30 января 1950 года благочинный Новгородского округа отец Н. Чернышев освятил правый придел Никольского собора в честь иконы Божией Матери «Знамение». Он же 22 мая освятил левый придел в честь преподобного Варлаама Хутынского. После ремонта в Валдае 12 июля была освящена церковь во имя Петра и Павла, в селе Юрьево Окуловского района в том же июне231 освящена церковь после ремонта. Благочинный Старорусского округа отец Иоанн Копылов 22 октября освятил в с. Порожки в местной церкви придел во имя великомучеников Флора и Лавра, в с. Леохново 12 ноября освящен храм во имя Преображения Господня. Однако общее число храмов в области по–прежнему оставалось на одном уровне. В 1953 году их было только 40. Семь нуждались в ремонте.

Духовная жизнь отмечалась памятными событиями, которые давали верующим силы и радость духа. Четыре раза в 1953 году выезжал в Новгород и.о. викария (ленинградской) митрополии преосвященный Роман (Танг, † 1963)232, епископ Таллиннский и Эстонский. 22 ноября в Спасо–Преображенской церкви с. Бронница владыка освятил новый придел в честь Всех Святых в память упокоения воинов, павших в Великой Отечественной войне. На богослужении присутствовала огромная масса народа. Свыше 30 лет местные прихожане не видели архиерейского служения. И это событие стало большим праздником в жизни верующих новгородцев.

Смерть И.В. Сталина в марте 1953 года вызвала среди российских иерархов противоречивые настроения. С одной стороны, появилась надежда на продолжение религиозного подъема, с другой – возникли опасения, что без сдерживающего влияния «вождя» многие из его соратников постараются объявить новый атеистический поход против Русской православной церкви. Начало такому грядущему походу положило постановление ЦК КПСС от 7 июня 1954 года «О крупных недостатках в научно–атеистической пропаганде и мерах ее улучшения». Активными авторами этого документа были Д. Шепилов, А. Шелепин и М. Суслов. Реакция в обществе была настолько негативной, что уже в сентябре Н.С. Хрущев вместе со своими помощниками вынужден был отступить, и 10 ноября 1954 года появилось новое постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно–атеистической пропаганды среди населения».

Это постановление значительно улучшило атмосферу в обществе. Оно сказалось и на судьбе Новгородской епархии. С 1933 года епархия входила в состав Ленинградской митрополии. Помощником у митрополита был викарный епископ с титулом Старорусский. В 1955 году «с перемещением преосвященного Михаила (Чуба) епископа бывшего Старорусского»233 вакансия долгое время оставалась свободной. Митрополит Григорий обратился к Святейшему Патриарху с просьбой заместить эту вакансию и сам предложил кандидатуру: «Ввиду особых условий исторического значения древней Новгородской области имею честь представить вниманию Вашего

Святейшества, что таким кандидатом на пост епископа Старорусского мог бы быть архимандрит Сергий (Голубцов) как весьма сведущий в области церковной археологии и, в частности, в археологических ценностях Новгорода и области».

Священный Синод в своем заседании 17 октября 1955 года поддержал ходатайство митрополита Григория. После наречения и хиротонии в епископский сан, состоявшихся в Троице–Сергиевой Лавре, преосвященный Сергий, епископ Старорусский, становится викарием Ленинградской епархии.234

Но уже через год, 22 ноября 1956 года, заседание Священного Синода вновь слушало митрополита Ленинградского и Новгородского Елевферия – «о выделении Новгородской епархии в самостоятельную епархию и назначении самостоятельного епископа Новгородского». Синод назначил управляющим Новгородской епархией епископа Старорусского Сергия». В результате, с 1 января235 1957 года древнейшая Новгородская епархия вновь приобрела свою самостоятельность.

Епископ Сергий ...начал свое святительство с посещения храмов вверенной ему епархии (будучи викарием, он редко отлучался от митрополита). Побывал почти во всех приходах. Состояние многих церквей вызывало тревогу, но на капитальный ремонт требовались средства и усилия. Пришлось определить наиболее аварийные: в Коростыни, Любынях, Подгощах и в Новгороде – Никольский собор.

Относительное благополучие Церкви, сложившееся в стране в 50–е годы, было недолговечным. В ЦК КПСС находилось много воинствующих атеистов, готовых при первой возможности возобновить антирелигиозное наступление. Да и сам первый секретарь ЦК Н. Хрущев, мечтавший о скором построении коммунистического общества, с трудом мирился с «религиозным дурманом». Сдерживало его только мировое общественное мнение, с которым коммунисты старались считаться.

Еще не было открытого гонения на Церковь, но не было и движения вперед. С 1948 года в Новгородской епархии не открылось ни одной церкви. И на 1 января 1960 года их число по–прежнему составляло 40, 6 из них – городские. На долю епископа Сергия (с 12.02.1963 года – архиепископ) выпала вся тяжесть надвигающегося нового противостояния Государства и Церкви.

Светлым моментом в этой угнетающей атмосфере стали торжества по случаю 1100–летия Новгорода Великого, прошедшие летом 1959 года. 23 августа Патриарх Московский и Всея Руси Алексий подписал указ епископу Старорусскому Сергию, управляющему Новгородской епархией: «В ознаменование 1100–летнего юбилея Великого Новгорода епископ Старорусский Сергий утверждается в звании епископа Новгородского и Старорусского».

Знаменательную годовщину Новгород отметил большими торжествами, на которые прибыли гости со всех сторон огромной страны и из–за рубежа. Приняла участие в празднике и Новгородская церковь. В Никольском соборе прошли торжественные богослужения, во время которых состоялось оглашение нового сана епископа Сергия. К торжественным дням в соборе были завершены большие реставрационно–живописные работы, открыта для обозрения темперная живопись конца XVIII века. Но это был праздник. А за его спиною стояли трудные напряженные будни, в которых шло невидимое противостояние.

Конец 50–х – начало 60–х годов стали в истории нашего Отечества трагическим периодом, когда руководство СССР сделало еще одну, устрашающую, попытку окончательно разрешить в стране «религиозную проблему». Нагнетание в обществе антирелигиозных настроении, прежде всего через средства массовой информации, через атеистическую пропаганду неизбежно вело к новому «штурму небес». Начало ему положило совещание ответственных работников отделов пропаганды, науки, школ и вузов, культуры ЦК КПСС, Госполитиздата, ЦК ВЛКСМ и т.п., состоявшееся в начале мая 1957 года. На нем было решено вернуться к исполнению откровенно антирелигиозного постановления ЦК КПСС от 7 июня 1954 года. Было предписано издавать массовый научно–популярный журнал «Наука и религия».

Объявленный поход на религию продолжило секретное постановление ЦК КПСС от 4 октября 1958 года «О записке отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам «О недостатках научно–атеистической пропаганды». Оно предписывало всем партийным и государственным органам, всем общественным организациям развернуть наступление на «религиозные пережитки советских людей». В соответствии с указаниями ЦК и лично Н.С. Хрущева 16 октября Совет Министров СССР принял первые антицерковные постановления: «О монастырях в СССР» и «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей». Постановления запрещали применять в монастырях наемный труд, предусматривалось уменьшение земельных наделов, сокращение самого количества обителей. Кроме того, вновь вводился отмененный в 1945 году налог со строений, вводилась земельная рента, резко повышались ставки налога с земельных участков.

Следующим наступательным шагом в «антирелигиозном походе» было постановление ЦК КПСС от 28 ноября 1958 года «О мерах по прекращению паломничества к так называемым «святым местам», которое предписывало партийным и советским работникам использовать все способы в этом направлении.

30 марта 1959 года это постановление обсудил Совет по делам Русской Православной Церкви, на заседание которого были созваны уполномоченные со всей России. Правящая власть задумала в несколько месяцев разрушить вековую традицию поклонения святым местам. Методы при этом использовались давние, проверенные еще в «пятилетку безбожия». Вот как изложены они Уполномоченным по Новгородской области Г.Е. Капицей при подготовке целой кампании по закрытию источника возле д. Молочково Солецкого района.

«В свете решения ЦК КПСС и бюро Новгородского обкома КПСС «О проведении работы по прекращению паломничества к так называемым святым местам и источникам» Солецкому РК КПСС и РИКу мною даны следующие практические рекомендации:

– подготовить выступления 2–3 человек из числа местных граждан в районной газете об этом очаге шарлатанства церковников с предложениями по его ликвидации;

– усилить антирелигиозную пропаганду среди жителей Дубровского сельсовета;

– выступления в газете и ходатайства общественности использовать при вынесении решения на заседании РИКа о сносе часовни...»

В сложившейся ситуации Патриарх нашел нужным обратиться к архиереям: «...во многих епархиях держится обычай в известные дни, например, в так называемую 9–ю пятницу, в праздник Рождества Богородицы, в день Св. Николая, в Покров, в Ильин день, в Троицын день, в Казанскую, в Тихвинскую и другие заветные дни паломничать группами на реку, к колодцам и источникам, причем паломничества эти совершаются независимо от церковного служения в эти дни...» Патриарх просил преосвященных не подменять церковные обряды ложными. Он имел в виду случаи обманов и провокаций, которые могли быть при огромном стечении народа.

Спустя месяц после рекомендации Уполномоченного районная газета «Знамя победы» выпустила страницу под общим заголовком «Кому нужен религиозный дурман?». Житель д. Любитово Дубровского сельсовета В. Матвеев уверял читателей: «Я прожил 68 лет и за всю свою жизнь пришел к твердому убеждению, что Бога не было и нет, а все религиозное учение есть дурман, придуманный господствующим классом для лучшего закабаления и эксплуатации забитых и темных людей». Не надо быть большим специалистом, чтобы понять, что за подписью В. Матвеева стоит ловкий пропагандист.

Пространная статья под заголовком «Для верующих святой, а для попов золотой» подписана вымышленной фамилией Н. Кувалдин.

Достоверно известно, что не только в составе редакции не было сотрудника с такой фамилией, но и в самом городке она не значилась. Что стоит за этим укрывательством? Трусость? Нежелание, чтобы люди знали того, кто осмелился выступить против прадедовских святынь? «Но те огромные доходы, которые получало духовенство за счет религиозного одурманивания и эксплуатации народа, им казались недостаточны. Поэтому они придумали открыть «святой» источник возле деревни Молочково...», – писала газета.

13 апреля 1959 года Солецкий райисполком принял решение № 122 – о закрытии часовни в Молочкове:

«Учитывая пожелания и просьбы трудящихся о закрытии часовни в Молочкове, которая используется в корыстных целях и наносит вред народу, исполком решает удовлетворить просьбу трудящихся закрыть часовню в Молочкове и запретить в том месте сбор народа в религиозные праздники...»

Предвидя тщетность словесных постановлений, местные власти постарались проявить активность в действиях. За неделю до праздника Успения Божией Матери, который является престольным в Молочкове, председатель РИКа и секретарь райкома КПСС вместе с подъехавшим уполномоченным Г.Е. Капицей наметили меры для предотвращения паломничества. Райисполкому вменялось принять обязательное постановление, которое бы воспрещало гражданам собираться возле источника. Нарушившие этот запрет облагались штрафами в сумме 100 рублей или приговаривались к исправительным работам на 1 месяц. Районная газета опубликовала это постановление с дополнительным антирелигиозным толкованием. Райисполком оповестил соседние районы о принятом решении.

Несмотря на запретительную политику властей настоятель молочковской церкви отец Ф. Пузанов не отказался от богослужения. За саботаж он моментально был снят с регистрации, а службы были отменены. Как сообщал потом в отчете уполномоченный Г.Е. Капица: «В ночь на 28 августа 1960 года и днем богослужений не было, колхозники – в поле. Таким образом, с паломничеством к источнику вблизи д. Молочково можно считать поконченным».

Но эта победа, как показала жизнь, продержалась лишь сезон.

В следующем году паломничество возобновилось.

Более крутые меры наступления на «святые места» предприняла районная власть в Пестове. Председателю Охонского сельсовета было приказано ликвидировать «святой колодец» в лесу за селом Охоной. Правящему епископу Сергию уполномоченный настоятельно рекомендовал отменить свой приезд в Охону на богослужение в 9–ю пятницу, а настоятелю церкви Бахтину – зачитать прихожанам обращение патриарха о недопустимости паломничества к источникам. Колодец разобрали и закрыли.

Была снесена часовня у источника между д. Мышкино и с. Воскресенское, где случилось явление иконы св. великомученицы Параскевы. На месте источника разместили летнюю свиноферму и огородили его территорию.

Святой источник возле д. Кюльвия завалили землей под предлогом «борьбы с малярией». Сам источник к тому же был «замазутен». «Лиц, восстанавливающих эти места и наносящих ущерб колхозу, привлекать к суровой материальной ответственности,» – объявлялось в постановлении Пестовского РИКа №209 от 18 июня 1960 года.

Были уничтожены и две купальни на территории бывшего боровичского монастыря «За будущих родителей». Лесхоз осушил их, распахал, засадил лесом. Такая же участь досталась и водному источнику возле боровичской деревни Серафимовка: «часовню занял под склад совхоз им. Кирова, рядом соорудил скотный двор, а воду источника направил на ферму».

Печальная судьба и у далеко известного источника «Семь ключей», что в двух километрах от д. Великуша Окуловского района (ныне – популярная минеральная вода с таким же названием). До 2000 человек приходило к нему в праздник святого целителя Пантелеймона. До 1937 года над источником возвышалась старинная часовня. Икону из нее долго хранили местные жители. Источник был завален землей, территория распахана под лесопитомник и огорожена. Районный отдел милиции выставил посты через железнодорожный мост, дабы останавливать паломников, а также взял на учет всех владельцев лодок, которые перевозили паломников через Мету.

Такая же расправа была уготована и святому источнику «Глухая Керссть», что вблизи д. Кересть Пятилипского сельсовета Новгородского района. Паломники приходили сюда даже из соседних областей. Как сообщал в отчете уполномоченный, «вследствие принятых мер со стороны РК КПСС и райисполкома моления у источника были сорваны. Источник заранее был завален землей...» В сельсовете состоялась «проработка» активистов паломничества.

Из 33 святых мест в эту кампанию тридцать одно было ликвидировано. Остались святое озеро возле шимской деревни Менюша и источник у д. Дубровка Новгородского района, на месте бывшего Перекомского монастыря.

В сентябре 1969 года обком КПСС снова вернется к вопросу о прекращении паломничества к уцелевшим двум святым местам, снова будут предприниматься административные меры к «нарушителям», в областной газете появятся разгромные статьи, но ликвидировать окончательно паломничество так и не удастся.

Сейчас, через расстояние в тридцать лет, можно осознать в каком же бесправном состоянии пребывали граждане нашей страны, какой произвол властей даже на местном уровне приходилось им испытывать, и это при декларировании закона о свободе совести.

Следом за источниками пришел черед многострадальным храмам: снова поднялась волна закрытия церквей. Справка уполномоченного, датированная 8 декабря 1960 года, так и озаглавлена: «О проведенной работе по сокращению сети церквей за 1960 год». К началу этого года в области действовали 40 православных церквей. Уже к декабрю были сняты с регистрации 5 религиозных общин. Здания тотчас же оказались изъятыми и переданными общественным и государственным организациям. В селе Горцы Шимского района церковьпереоборудовалась под клуб совхоза «Прожектор» и школьный спортивный зал, при этом совхоз затягивал предназначенные на его долю работы. В д. Косицкое Батецкого района, как отмечал автор справки, была «организована интенсивная работа по переоборудованию этого здания под клуб». Были закрыты церкви в Голино Шимского района, д. Верехново Волотовского, Устье – Мстинского районов. На погосте Чижово деревянная церковь оказалась снесенной.

О позиции самого Совета по делам Русской Православной Церкви в обстоятельствах атеистического разгула свидетельствует ответ, полученный уполномоченным Г.Е. Капицей 18 октября 1960 года на жалобу верующих д. Косицкое Батецкого района: «Разъясните заявителям, что Совет не находит оснований к пересмотру решения по этому вопросу. О наличии столь большого числа подписей под этой жалобой доложите обкому КПСС и облисполкому на предмет выявления организатора сбора таких подписей и принятия мер по пресечению подобных случаев в будущем».

Много страданий и унижений выпало на долю прихожан Успенской кладбищенской церкви в Боровичах. Городские власти задумали провести реконструкцию городского парка, вплотную примыкавшего к кладбищу. В феврале 1960 года Боровичский горисполком принял решение с большевистским размахом: кладбище ликвидировать для расширения территории парка, церковную общину выселить в другое здание на окраине города, а в церкви устроить лекторий и телевизионное ателье.

Началась разъяснительная работа в массах, в печати – о необходимости принятых мер. На предприятиях и в учреждениях прошло 20 собраний рабочих, ИТР, служащих. Не согласиться с решением горисполкома смогли, конечно, единицы. Раздавались даже требования закрыть совсем общину, а не переводить ее в другое помещение.

Верующие пытались отстоять предоставленные им Конституцией права на свободу совести: 6 заявлений–жалоб ушло в различные инстанции, нашлись ходоки, которые отправились искать правду в Москву. Они побывали в Совмине, в Совете по делам Русской Православной Церкви. С ними–было письмо с подписями 1549 человек.

Тем временем на кладбище уже сносили надгробия, перепланировали территорию, высаживали кусты, деревья... Когда–то Александр Сергеевич Пушкин завещал нам хранить «любовь к отеческим гробам». Без этого чувства не может быть любви к родному дому, своей семье, своей родине. У многих боровичан, голосовавших за снос кладбища, покоились на этом кладбище не только деды и прадеды, но и родители. Не вняли они заветам предков.

С религиозной общиной обошлись жестоко и цинично: из прекрасного, недавно отремонтированного храма ей предложили переместиться в полуразрушившиеся остатки бывшей когда–то церкви св. Параскевы. Кроме такого административного насилия общину при этом грубо ограбили: все ее имущество – различные дорожки, мебель, обиходную утварь описали и отдали горкомхозу. Тот, ничто же сумняшеся, ковры и дорожки направил в гостиницу, а остальное – на распродажу. Все, как в далекие 20–е годы.

И никто не усомнился в правомерности таких действий, тогда как изымать имущество по закону полагалось только при полной ликвидации общины.

Вполне понятно, что при таком атеистическом натиске в течение 1960 года не поступило ни одного ходатайства об открытии церквей, регистрации общины. На 1 января 1961 года в области действовало 5 городских церквей и 29 – сельских.

Музей в Новгороде в это время пополнил коллекцию икон за счет поступивших «в результате осмотра памятников культуры в январе 1961 года»: 25 – из косицкой, голинской, коростынской и 16 – из только что закрытого Ильинского собора в Соль-цах.

Этот собор (сооружен в первой четверти XIX столетия) впервые был закрыт в августе 1936 года, во время войны в нем снова стали совершаться богослужения. С 11 ноября 1945 года богослужения снова возобновились и продолжались до 1960 года. Все эти годы храм не давал покоя местным властям. Еще в 1948 году под видом спасения урожая от гибели райисполком попросил верующих временно уступить летнее помещение под склад зерна, которое находилось под открытым небом. Община уступила этой просьбе.

Далее события повторили сюжет русской народной сказки о «заюшкиной избушке»: к обещанному сроку контора «Заготзерно» помещение не освободила. Все обращения оказывались безответными. Кроме того, в течение пяти лет «Заготзерно» не платило никаких налогов, никаких страховок за использование помещения. Здание варварски эксплуатировалось и подвергалось разрушению. Стекла в скором времени оказались выбитыми, водосточные трубы исчезли. Стала разрушаться настенная живопись – копии картин художника Васнецова. Местами ее просто разбивали лопатами, которыми засыпали зерно. В 1952 году в летнем помещении собора установили механический двигатель для сортировки зерна, который стал извергать клубы дыма и пыли, слоями оседавшие на ценной живописи. Эта же грязь стала проникать в зимнее помещение собора, которое в дни праздников не могло вместить всех верующих. Ни на одно заявление о возвращении общине незаконно занятого помещения ответа не последовало. Такова была политика местных партийных и советских органов.

,– Наконец, склад «Заготзерно» убрали и без согласия с церковным советом помещение тотчас же передали совхозу «Победа» – под хранение комбикормов. 28 апреля 1953 года, ссылаясь на то, что «летняя часть храма с 1948 года церковной общиной не используется по прямому назначению и не ремонтируется, а Солецкий РПС (райпотребсоюз) испытывает большой недостаток в складских помещениях», Солецкий райисполком решил «изъять летнюю часть церкви в г. Сольцы из пользования церковной общины и передать ее Солецкому РПС под склад». На сей раз райпотреб–союзу было предложено выплачивать все налоги и страховки за аренду помещения.

Стойкость верующих заслуживает уважения и современников, и потомков. Они не смирились с таким беззаконием райисполкома и продолжили защиту своего права на владение храмом. В январе 1955 года летнее помещение собора в отвратительном состоянии было возвращено. Но прошло пять лет, и снова поднялась волна закрытия храмов. На этот раз верующим сельчанам отстоять свой собор не удалось. Наступление на него началось с проверенной практики подготовки общественного мнения. 12 и 13 июня на всех 30 предприятиях и учреждениях города прошли собрания, на которых присутствовало 2200 человек. Расклад голосов был уже предопределен – 2160 «за» закрытие собора, 40 – воздержались. Днем позже Солецкий РИК своим решением изъял у общины верующих Ильинский собор, а 29 июня уже Новгородский облисполком утвердил это решение и разрешил исполкому переоборудовать здание под городской Дом культуры, на что выделил 100 000 рублей».

Снова во все инстанции пошли заявления с протестом, в Москву отправились ходоки. Встали на защиту собора и священнослужители. В архиве епархиального управления остались два ходатайства о сохранении собора в руках верующих. Его настоятель отец Николай Прокофьев в августе 1960 года обратился к правящему архиерею: «...ценнейшая внутрицерковная живопись известных русских мастеров Васнецова и Нестерова покрывает стены, арки, колонны и купола картинами из жизни Ветхого и Нового заветов... в нем венчался великий русский полководец фельдмаршал Кутузов. По заявлению старожилов города, до революции в храме находилась мемориальная доска об этом событии».

Архиепископ Сергий, специалист в художественно–реставрационном деле, также направил письмо – в Патриархию, пытаясь найти поддержку в защите храма: «...Ильинский собор является архитектурным украшением города, а своею живописью, мастерски передающею кисть художников Нестерова и Васнецова, по праву может быть назван уникальным художественным достоянием Новгородской области. Мягкость живописи, ее высокое художественное достоинство и почти полная сохранность поражает каждого посещающего храм. Прошу поставить вопрос о сохранности...»

Но все попытки сохранить храм в пользовании церкви оказались напрасными.

Следует привести рекомендации уполномоченного Г.Е. Капицы, которые он выдал солецким властям 3 сентября: «...воздержаться от осуществления в настоящее время принятого решения об изъятии у общины здания собора, а осуществить его по прошествии 2–3 месяцев, когда прекратятся хождения граждан в Совет...» Райисполком точно исполнил предписание, и только 12 декабря 1960 года создал комиссию по изъятию храма. С удовлетворением отмечал Г.Е. Капица в своей докладной записке в Совет по делам Русской Православной Церкви об огромной разъяснительной работе, которую провели райком партии, райисполком и райком комсомола при его непосредственном участии.

Дому культуры так и не довелось разместиться в соборе. На крыше были разрушены четыре барабана, на том и закончилась реконструкция. Здание на двадцать с лишним лет превратили в склад. И только в 1990 году его вернули верующим. Подобная судьба у десятков храмов области.

О том, как жилось православным священнослужителям в атмосфере нагнетаемого атеизма, можно представить, если познакомиться с жизнью только одного правящего архиерея архиепископа Сергия (Голубцова). Уполномоченный Совета Г.Е. Капица неоднократно сообщал по инстанциям «о фактах нарушения епископом Сергием советского законодательства о культах».

Чем же нарушал Владыка правовые устои нашего государства? Первенствующей виной, которую никак не могли простить власть предержащие, была... благотворительность. Государство, декларировавшее права и свободы человека, свою гуманность и социальную справедливость, на практике попирало одно из самых человеческих прав – право помочь слабому, нуждающемуся, сирому. С первых дней Советской власти благотворительность была признана пережитком прошлого и изгнана из общества и его сознания.

В марте 1961 года правительство утвердило «Инструкцию по применению законодательства о культах» уже применительно к 60–м годам.

Разработана она была по заданию ЦК КПСС. Это документ запрещал религиозным обществам организовывать детские и женские собрания, кружки, паломничество к святым местам, использовать средства для возрождения затухающих церквей и монастырей и т.п. Запрещение благотворительности дошло до того, что власти стали требовать от священнослужителей изгонять нищих из храмов.

Ужесточался порядок налогообложения церковно– и священнослужителей, вводилось ограничение колокольного звона, прежде всего в городах. Новгородский горисполком еще в декабре 1960 года запретил колокольный звон в Новгороде «в часы отдыха трудящихся, а также в дни революционных праздников». Через полгода, в мае 1961 года колокольный звон был ограничен одним разом в сутки, не ранее 8 часов утра, не позднее 22 часов, не долее 0,5 минуты.

Но самым вопиющим попранием законности стало то, что эта Инструкция была утаена от заинтересованных лиц, т.е. от духовенства. М.И. Одинцов приводит слова Председателя Совета по делам Русской Православной Церкви В.А. Куроедова: «Не следует знакомить с новой Инструкцией религиозные организации, прежде всего потому, чтобы не дать возможности церковным деятелям толковать Инструкцию как какой–то новый курс Советского государства по отношению к религии и Церкви. А такого рода представления и всяческие кривотолки, безусловно, имели бы место, и они не служили бы на пользу дела. Я уж не говорю о том, что подобный факт дал бы повод иностранной прессе вызвать новую волну антисоветской клеветы и дезинформации по вопросам положения Церкви в СССР».236

Запрет на благотворительную деятельность лишал Православную Церковьвозможности проявлять одно из главных достоинств христианства – заботу о ближнем. А без этой заботы немыслимо священнослужение, поэтому проявлялась она самым неожиданным способом, »...бывший настоятель церкви в д. Бронница Мстинского района Чесноков, как установлено, систематически составлял ведомости на раздачу мелких сумм попрошайкам, скапливавшимся около церкви в дни религиозных праздников». Приводя этот пример, уполномоченный перечисляет и другие распоряжения епископа Сергия о выдаче пособий заштатным священникам, бывшим старостам. «Благотворительная деятельность, как известно, из ведения Церкви изъята, – подчеркивал он в своей справке. – Однако в ряде приходских общин это положение грубо нарушалось. Сергий не только [не] пресекал эти нарушения, а наоборот, давал письменные указания в приходы о выплате отдельным лицам различного рода пособий...»

Опасаясь «антисоветской клеветы», власть приняла меры к организации церковной тематики в отечественной прессе. Областные управления по охране государственных тайн в печати – Обллиты – получили из Главлита перечень вопросов, освещение которых в печати признавалось «нецелесообразным» Не рекомендовалось, а на практике запрещалось показывать:

– число церквей и священников;

– количество закрытых церквей;

– состояние религиозности населения;

– количество совершенных обрядов;

– данные о доходах церквей.

Запрещались какие бы то ни было ссылки на Инструкцию и Постановление Совета по осуществлению контроля за соблюдением законодательства... Вполне понятно, что публикация упомянутых сведений показывала бы истинное положение в России Православной Церкви и усилившееся на нее давление.

Еще в феврале 1959 года перед правящим архиереем был остро поставлен вопрос о прекращении «благотворительной деятельности», но сетования уполномоченного поступали в Совет и в 1960, и в 1961 и во все последующие годы, вплоть до перевода архиепископа в Казанскую епархию.23711 «В фонд оказания помощи слабым приходам епископом Сергием было ассигновано из средств епархии 60 000 рублей, 30 тысяч им было предоставлено из своих денег ».

До какой мелочности доходил этот контроль, свидетельствует небольшое послание уполномоченного председателю Чудовского райисполкома, отправленное в апреле 1960 года: «При этом направляю вам заявление гр–на Потемкина, которое он послал в церковные органы с просьбою об оказании ему материальной помощи. Прошу вызвать гр–на Потемкина и разъяснить ему, что с отделением Церкви от государства из ее ведения была одновременно изъята благотворительная деятельность...»

Государство подсчитывало не только средства, потраченные на помощь нуждающимся, но даже такие мелочи, как что и сколько было съедено на архиерейском обеде. Услужливые лица предоставляли уполномоченному счета на поставляемые к столу продукты: «1 банка шпрот, 1 банка частика, 15 порций щей...» И здесь же наставление уполномоченного – расходы на обеды сократить. (Можно с уверенностью сказать, что на облисполкомовских обедах перед уполномоченным стояла не только банка шпрот и порция щей...)

Другой, не менее серьезной виной предъявлялось владыке его активная архиерейская деятельность. И в характеристике епископа, и в различных справках подчеркивалось: «Особенно большую активность церковников вызвали весьма частые выезды Сергия в приходы для совершения архиерейских служб». Если его предшественник, викарный епископ Роман, за весь 1954 год совершил 3 службы в новгородских церквах, то епископ Сергий за неполный 1956 год – 91, за 1957 – 160. «Его проповедническая деятельность остается довольно активной, чем наносится вред общему делу борьбы за снижение влияния Церкви на население», – замечает уполномоченный в августе 1961 года.

Тотчас же проявляется реакция властей: сократить, ограничить и даже препятствовать. Архиерей вынужден представлять уполномоченному расписание своих богослужений в церквах епархии. На январь 1961 года владыка запланировал пять богослужений с выездом в старую Руссу, Речки, Бронницы, Ильину Гору и Борисово. Уполномоченный, увидев это расписание 24 декабря, в тот же день по линии «ВЧ» обратился к Председателю Совета В.А. Куроедову и получил соответствующую установку сообщить епископу Сергию, «что его выезды в другие приходы допустимы только в исключительных случаях 1–2 раза в год и не больше..: Как исключение, ему разрешено выехать 15 января 1961 года в д. Борисово».

На каждый свой выезд в приход за пределы Новгорода правящий архиерей был вынужден просить разрешение уполномоченного, который практически всегда отказывал. О совершенной поездке епископ давал уполномоченному отчет. Если владыка самостоятельно, без всякого оповещения решался вырваться из города, его через некоторое время могли настигнуть в дороге милицейские патрули и вернуть домой. Одно из таких «организованных возвращений» случилось 4 декабря 1960 года. В то время нависла угроза закрытия Дмитриевской церкви в д. Городня Батецкого района. Райком партии уже провел в массах «разъяснительную» работу, райисполком готовил постановление о закрытии храма на основании «заявлений трудящихся». Владыка Сергий, болезненно воспринимавший каждую акцию ликвидации храма, что вполне естественно, отважился выступить на защиту Дмитриевской церкви. Но чем он располагал? Какими силами и властью? Только молитвой и поддержкой верующих.

Поэтому он вместе с двумя дьяконами и хором на двух автомашинах отправился 4 декабря в Городню. Доехать ему не удалось: на территории Батецкого района его встретили сотрудники милиции и райисполкома и не позволили продолжить поездку. В марте 1961 года Дмитриевская церковь будет закрыта.

Постоянно декларируя о свободе совести, ссылаясь на декрет об отделении Церкви от государства, государственные власти в это же время самочинно вмешивались во все сферы церковной жизни. Помимо запрета благотворительности, произвольного ограничения действий правящего архиерея, государственные органы контролировали всяческую хозяйственную деятельность приходов, не говоря уже о скрупулезном подсчете доходов епархии от проданных свечей, совершенных треб и т.п.

Когда прохудилась крыша церковного дома в с. Мроткино Батецкого района, протоиерей отец Ф. Шестов обратился за разрешением на ремонт к своему владыке, что вполне разумно. Но чтобы благословить эту работу, сам архиерей вынужден был обратиться к Уполномоченному – «прошу дать санкцию». И так при любых ремонтно–строительных работах. Во многих случаях разрешения на покраску храма, обновление крыши не давались.

«В деятельности церковнослужителей отмечается стремление к проведению ремонтных работ по церковным зданиям, что в известной мере ведет к активизации церковников и способствует притоку средств в церковную кассу», – отмечал в марте 1960 года Уполномоченный в письме, с которым он обратился в Хвойнинский РИК с поручением проверить, действительно ли нуждается церковьв с. Внуто в ремонте в ближайшие 2–3 года. Да что там ремонт храма?! Даже для того, чтобы митру из боровичской Успенской церкви, где она не использовалась по причине отсутствия лица, имеющего право ее надевать, передать в Никольский собор в Новгороде, епископ испрашивал согласия уполномоченного. Нужны ли какие комментарии к этим выразительным фактам?

Активная деятельность архиерея, его проповедническое мастерство, щедрая благотворительность, которая помогала существовать малосильным приходам, постоянно раздражали уполномоченного Совета по делам Русской Православной Церкви по Новгородской области Г.Е. Капицу. В исполнении своих обязанностей он порою опережал события. В секретном отчетно–информационном докладе за 1960 год для обкома КПСС и облисполкома он изложил все случаи нарушений духовенством советского законодательства о культах. Нарушения известные: присутствие детей–школьников на богослужениях, продолжающееся паломничество к святым местам и больше всего досаждала уполномоченному благотворительность священнослужителей, как самого владыки, так и его клириков. Приведен «возмутительный» пример: в июне 1960 года священник Курицкой церкви Калиниченко попытался оказать материальную помощь гражданам д. Сергово, пострадавшим от пожара. «Выездом на место эта попытка благотворительной деятельности со стороны церкви была предотвращена», – самодовольно комментировал чиновник.

В течение года по его настоянию были сняты с регистрации три священника, один староста, два священника выведены за штат, пять священников были предупреждены.

Резюме автор [Капица] делает весьма решительное: «Вот почему дальнейшее пребывание Сергия в Новгородской области является весьма вредным, и поэтому я еще раз обращаюсь к совету с настоятельной просьбой об отзыве Сергия из Новгородской области посредством ликвидации епархии».

Вызвал неудовольствие уполномоченного и указ Патриарха о переводе священнослужителей на «твердые» оклады, что несколько облегчило налоговое бремя: «Одним из видов приспособленчества Церкви следует также рассматривать переход духовенства на твердые денежные оклады и отказ от так называемой системы причтовых доходов», – сетует Г.Е. Капица в своем докладе. Приводится такой пример: в 1960 году священники 10 церквей епархии состояли на окладах. В кассы общин поступило от треб 423 тыс. руб. По ведомостям духовенству была выплачена 321 тысяча. В пользу церкви осталась разница в 102 тыс. рублей, не обложенная налогом. Следует рекомендация: «...целесообразно было бы запретить устанавливать духовенству твердые денежные оклады, заставив их пользоваться доходами, как это было в дореволюционное время. Желательно получить по этому вопросу установку Совета, так как инспектор Совета тов. Доронин Н.Н., будучи в Новгороде, не разрешил препятствовать духовенству в переходе на оклады».

В эти годы в Совет по делам Русской Православной Церкви и другие инстанции поступали многочисленные жалобы верующих на закрытие храмов. Письма были заверены сотнями подписей. Эта «письменная» волна возмущала Г.Е. Капицу, и он обратился в высшую организацию: «...прошу Совет... принять необходимые меры к устранению установок Московской Патриархии по составлению списков верующих, так как эти установки противоречат советскому законодательству о культах».

Попытался уполномоченный посягнуть и на старорусскую святыню. В очередной секретной справке в обком партии «О деятельности церковников г. Старая Русса и района», представленной за 1960 год, он, в частности, сообщил, что в городе два раза в год проходит празднование в честь Старорусской иконы Божией Матери. На торжества собираются огромные массы людей, что, соответственно, способствует повышению доходов церкви. В заключение следовало: «В связи с этим напрашивается необходимость изъятия этой иконы из церкви для передачи в музейный фонд. По этому вопросу мною будет проведена консультация в Совете о порядке осуществления этого мероприятия».

В Борисовской церкви Г.Е. Капица заметил несколько древних икон из бывшего краеведческого музея Старой Руссы, который был разорен в годы войны. «По моему предложению Новгородский историко–археологический музей уже произвел переучет этих икон для последующего изъятия их в музейный фонд».

Государство контролировало не только каждый рубль и копейки, поступавшие в церковную кассу, – оно следило за каждым священником. Все они были обязаны проходить регистрацию в канцелярии уполномоченного (1), а потом уже у правящего архиерея. Именно уполномоченный, а не Владыка, мог снять с регистрации, а значит – отказать в служении священнослужителю, если посчитает какие–либо действия духовного лица нарушением советского законодательства о культах. Так был снят с регистрации настоятель Бронницкой церкви протоиерей Петр Чесноков, один из лучших священников епархии в послевоенные годы, пользовавшийся искренней любовью и уважением верующих большого церковного прихода. В вину ему ставилось присутствие в церкви учащихся, некоторые из которых пели в хоре, читали на клиросе, прислуживали в алтаре. Все старания епископа Сергия остались тщетны, о чем с удовлетворением докладывал властям Г.Е. Капица: «Усиленная просьба правящего епископа о снисходительном отношении к престарелому пастырю о возврате ему регистрации положительного результата не возымела».

Ни сместить, ни принять в свою епархию рядового священника архиерей не мог без разрешения уполномоченного. (Во времена Синодального периода, когдаЦерковь была государственным органом, обер–прокурор Синода не касался кадровых вопросов, кроме назначения правящих архиереев.)

При переезде из одной епархии в другую кого–либо из священников уполномоченный одной области делал запрос коллеге, ответ на который поступал без расторопности: «Вторично прошу выслать учетные карточки на дьякона Рубановича Бориса Ивановича и священника Маптынцева Николая Прохоровича, прибывших на службу в нашу область», – просил белгородский уполномоченный новгородского – Г.Е. Капицу.

Без учетных карточек священника не регистрировали, а значит, он не мог приступить к служению, не имел дохода. Так ли невинна нерасторопность уполномоченного?

Препятствуя любыми способами активному служению духовенства, власть в то же время стремилась сократить его состав, не допускать прихода новых молодых сил. Поэтому прикладывались все усилия к сокращению числа поступающих учиться в духовные школы. В Новгородской области, как и во всех других, юноши, пожелавшие поступить в духовную семинарию, попадали под воздействие многочисленных государственных и партийных чиновников: с ними беседовали уполномоченный, партийные и комсомольские секретари, сотрудники КГБ и военкомата. Эти собеседования доходили до прямых угроз лишения паспорта или отправки на службу в армию. Уполномоченный по Москве и Московской области уведомлял Новгородского коллегу: «...из Новгородской области хотя и не подавали заявления о приеме в семинарию на 1961/62 учебный год, но интересовался правилами приема, очевидно, с намерением поступить на учебу, гр–н Бекренев Петр Павлович... Информируя об изложенном, прошу Вас принять через местные партийно–советские органы соответствующие меры по предотвращению подачи им заявления в семинарию».

Поставленная вне закона, лишенная прав юридического лица, Русская Православная Церковь не могла оказать открытого сопротивления политике государственной власти. Не было места ее откровенному слову на страницах прессы, на волнах радио. У верующих имелось одно право: обращаться с заявлениями во все инстанции власти. И они обращались – от сельского Совета до Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Результат всегда оставался неизменным: «...все шлют на горисполком, а горисполком все решения от нас скрывает... Председатель горисполкома тов. Щербаков говорит, что хоть пишите, хоть не пишите, храм все равно закроем». (Из письма верующих.)

Правящий архиерей имел столько же прав, сколько и его паства. Он тоже не мог высказать открыто свое мнение о проводимой политике притеснения Церкви. В надежде на какую–либо поддержку он обратился к самому Патриарху Алексию: «Долгом имею почтительнейше сообщить Вам о нижеследующем. В церковной жизни Новгородской епархии наступило весьма тревожное положение. Местные гражданские власти начали проводить планомерные мероприятия по закрытию храмов не только сельских, но и городских при наличии их нормального существования.

В связи с этим я нахожусь в чрезвычайно угнетенном состоянии после изнурительных трудов по восстановлению новгородских храмов, и не имея возможности на месте противостоять закрытию храмов, официально принимаемые меры положительных результатов не приносят», – писал владыка Сергий Патриарху 5 августа 1960 года. Чуть позже он сообщал Патриарху, что закрытие храмов проводится узкопартийным кругом лиц. Опрос лиц, пожелавших закрыть храм, не соответствует подлинным фактам. « Само по себе закрытие храмов, как правило, проводится без предупреждения исполнительного органа. Последнему не предоставляется законного двухнедельного срока для обжалования до окончательного утверждения Советом. Закрытие храмов сопровождается глубокими оскорблениями религиозных чувств верующих, ломкой на их глазах икон, иконостасов, срыванием крестов, разрушением внешнего завершения храмов».

Через Патриарха архиепископ Сергий добился у Председателя Совета по делам Русской Православной Церкви В.А. Куроедова приема, который состоялся 10 мая 1961 года. Вопросов для обсуждения было поставлено несколько.

Архиепископ ходатайствовал об оставлении в ведении верующих Никольского кафедрального собора. Куроедов обещал позвонить Г.Е. Капице, чтобы перевод церковной общины в другое церковное здание был приостановлен. Это условие продержалось только год. Пользуясь случаем, архиепископ прямо попросил Куроедова защитить его от нападок Г.Е. Капицы, который контролирует каждый шаг архиерея.

На сетования по поводу изъятия от общин большого числа храмов правительственный чиновник отговорился:

– Этот вопрос находится в ведении местных властей. В основе его лежит малая доходность и посещаемость храма, с другой стороны – большое количество храмов по району с немногочисленным населением.

Вопрос об оставлении церковного звона в Новгороде Куроедов также переадресовал местной власти: «Он связан с общими мероприятиями по уменьшению шума в городе...»

От Председателя Совета не удалось получить какой–либо поддержки, да и могла ли она быть, когда действия всех органов власти и партии были направлены на сокрушение Церкви.

По настоянию центральных властей государственные и партийные органы развернули массовую атеистическую пропаганду. 16 марта 1961 года Совет Министров страны принял закрытое постановление «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах», подписанное Н.С. Хрущевым. Постановление в обязательным порядке привлекало местные власти к обеспечению этого контроля. 4 августа Новгородский облисполком на своем заседании утвердил Положение о группах содействия при исполкомах районных и городских Советов депутатов трудящихся по наблюдению и контролю за деятельностью религиозных общин и духовенства. (Интересно, а как было бы встречено решение Патриархии о создании церковных комиссий по соблюдению законодательства органами власти?)

Положение предписывало создавать группы содействия при всех исполкомах, но... без опубликования в печати! (Многочисленное количество документов исполнительных органов Советской власти поражают своим непременным грифом «секретно», «совершенно секретно», «не для печати». Практически, вся церковная политика осуществлялась под грифом «секретно». Что могло скрываться за ним? Предчувствие недовольства масс? Боязнь волнений? Сознание неправомерности собственных действий?)

В состав новоиспеченных групп вводились депутаты, работники сельсоветов, культурно–просветительных учреждений, органов народного образования и т.п. Председателем назначался, а не избирался, секретарь исполкома. Что предписывалось членам этих групп?

– Систематически изучать обстановку на местах, собирать и анализировать данные о посещаемости церквей молодежью, изучать контингент верующих, влияние служителей культа на молодежь...

– Анализировать отрицательное влияние «престольных» праздников на трудовую дисциплину.

– Изучать содержание проповедей священников.

– Выявлять лиц из молодежи, которые под влиянием священников могут подать заявления в духовное училище или семинарию.

– Изучать методы извлечения доходов и своевременно информировать финансовые органы для начисления налогов.

– Выявлять посещающих святые места.

– Изучать лиц, выступающих с ходатайствами об открытии церквей...

* Этот бесконечный перечень можно изложить в трех словах: следить, доносить, препятствовать...

Одна за другой поступают к уполномоченному копии решений райисполкомов о создании групп содействия. Интересно посмотреть на динамику создания этих групп. Десять райисполкомов исполнили решение областной власти тотчас же в августе–сентябре 1961 года: Мстинский, Батецкий, Пестовский, Окуловский и др. В феврале 1962 года утвердил состав комиссии Валдайский РИК, 28 мая – Дрегельский.

Особое неудовольствие уполномоченного вызвали новгородцы: «Новгородский городской совет до настоящего времени не выполнил решение Новгородского облисполкома от 13 апреля 1961 года «Об усилении контроля за выполнением законодательства о культах» и решение от 4 августа 1961 года – не создал группу содействия при горсовете по наблюдению за деятельностью религиозных обществ,» – сообщал в справке уполномоченный 22 марта 1962 года. Группа в конце концов была утверждена 10 октября 1962.

Правительственное постановление от 16 марта 1961 года разрешило закрывать молитвенные дома не по решениям Совминов республик, а по решениям областных исполкомов при условии согласования с Советами по делам Русской Православной Церкви и религиозных культов. И по Новгородской области снова прокатилась волна закрытия храмов. В течение 1961 года было снято с регистрации шесть религиозных общин, а со времени выхода Постановления ЦК КПСС «О мерах по ликвидации нарушений духовенством советского законодательства о культах», принятого 13 января 1960 года, в области перестали существовать 12 религиозных общин. Церковная сеть за полтора года была сокращена на 30 процентов.

Среди закрытых в это время церквей уже упоминавшийся Ильинский собор в Сольцах – 12 декабря 1961 года. После решения Батецкого РИКа об изъятии у верующих здания Дмитриевской церкви в с. Городня в Москву, в Совет по делам Русской Православной Церкви, отправился гонец с письмом, в котором стояло 617 фамилий: «Второй раз просят Вас, кланяясь до земли со слезами, дать нашему представителю письменный ответ в том, как Московский Совет по делам Православной Церкви мог утвердить лживое основание местных властей на закрытие нашего храма. 10 марта 1961 г. уполномоченный приехал в нашу деревню, привез машину грузовую, полную начальников разных – областных и районных и полную грузовую машину молодых людей с топорами. Пригласили несколько случайно бывших человек и священника в храм, зачитали им приказ из Москвы, что церковь наша подлежит закрытию, как угасающая и несостоятельная. Молодые неизвестные нам люди с топорами приступили к погрому внутри храма. Через два часа вся красота храма была разломана и сгружена у дверей, а на другой день приехали и канатами сорвали кресты с куполов. Весь народ против закрытия храма, кроме кучки лгунов, которые обманывают всех нас и вас...» Ответ из Москвы был однозначен: решение местных властей отмене не подлежит.

7 декабря 1961 года Новгородский горисполком принял решение об изъятии у верующих кафедрального Никольского собора с предоставлением им церкви Ап. Филиппа, использовавшейся под склад областным управлением связи. Потребовалось время для приведения церкви в должный вид, поэтому Никольский собор был закрыт практически первого октября 1962 года – «для музейного показа», – сообщал уполномоченный и уточнял: «Религиозному обществу г. Новгорода предоставлено другое церковное здание на окраине города по размерам в два раза меньше здания Никольского собора».

С 1960 по 1962 год в Новгородской епархии были сняты с регистрации 16 религиозных общин, соответственно закрыты 16 православных храмов. В десяти районах области действующих церквей не осталось вообще.

Вместе с выходом памятного постановления Совмина СССР от 16 марта 1961 года Совет по делам Русской Православной Церкви получил разрешение–наставление: провести в 1961 году совместно с исполкомами местных Советов учет религиозных объединений, молитвенных зданий, их состояние, а также имущество церквей. При этом учитывалось имущество, как взятое верующими в пользование на арендных условиях, так и собственное, приобретенное уже на свои средства.

В эти 60–е годы Русская Православная Церковь имела ограниченные права юридического лица: у нее было право владеть имуществом, пользоваться им, но не было права распоряжаться им. Поэтому после ликвидации религиозного общества приобретенное имущество переходило в собственность государства.

На кустовом совещании уполномоченных заместитель председателя Совета по делам Русской Православной Церкви В. Фуров представил такие данные: если в России до революции действовало 77760 церквей, то перед войной их осталось 3221. В 1944–1947 годы было открыто 1270 храмов, а в 1948 году общее число составило 14329 церквей. На первое июня 1961 года в России действовало 11100 храмов.

Новгородский облисполком 17 августа 1961 года принял соответствующее решение, а следом, 10 октября, и распоряжение – по вопросу проведения единовременного учета. Учету подлежали не только действующие церкви и их имущество, но также все здания недействующих церквей, которые еще сохраняли внешний культовый вид. Требовалось дать «объективную оценку состояния и положения религии и Церкви в нашей стране».

Итоги на первое января 1962 года выглядели так: действующих церквей – 27, из них 5 – в городах: Новгороде, Боровичах, Старой Руссе, Валдае и Чудове. 20 были каменные, 2 считались памятниками архитектуры. В этих 27 храмах служило 36 священников, 7 диаконов, 16 псаломщиков. Управлял епархией на тот период епископ Сергий. Транспорт всей епархии состоял из одной грузовой, четырех легковых машин и одного мотоцикла.

В это же самое время, на 1 января 1962 года, на новгородской земле стояло 115 недействующих церквей, 102 из них – каменные, 103 были закрыты до 1941 года, 5 – в период 1941 – 1960 годов, 7 – с начала 1960 года. На учете отдела охраны памятников числилось 66 храмов. Под культурно–просветительные цели использовалось 41 здание, под хозяйственные нужды – 71; 28 – стояли забитыми и заброшенными.

Через полгода после окончания переучета Новгородское управление культуры обратилось к Уполномоченному со ссылкой на приказ Министерства культуры от 5 мая 1962 года: «О мерах по учету и сохранению памятников древнерусского искусства». В Новгородскую область направляется экспедиция Государственного Русского музея, которая вместе с сотрудниками Новгородского музея должна была осмотреть новгородские храмы. Уполномоченного просили дать разрешение на осмотр культового имущества церквей для взятия на учет, на изъятие и вывоз наиболее ценных памятников древнерусского искусства. Указывались и церкви: Успенская в Коростыни, Троицкая – в Подгощах, Покровская в Муссах, Успенская в Молочкове и Иоанна Богослова в Велебицах.Судьба вывезенных в эту экспедицию икон в имеющихся документах не просматривается.

В это же время в стране началась подготовка к XXII съезду КПСС, намеченному на октябрь 1961 года. В партийных организациях проходило обсуждение Проекта новой программы КПСС, провозгласившей построение коммунистического общества в предстоящие 20 лет. Все замечания и дополнения, прозвучавшие на собраниях, строго фиксировались, собирались воедино и регулярно отсылались в ЦК КПСС.

Надо полагать, что вполне «организованными» поступили замечания в пятый раздел второй части проекта. Секретарь парторганизации совхоза, учитель начальной школы, секретарь комсомольской организации колхоза, секретарь Солецкого РК ВЛКСМ посчитали необходимым записать в Программу партии [пункт] о борьбе с нарушителями советского законодательства о культах. Прокурор Дрегельского района рекомендовал вписать, что «примиренческое безразличное отношение к проявлениям религиозных предрассудков и обычаев несовместимо с пребыванием в рядах КПСС». Поступило и такое предложение: «Партия широко ведет наступательную и атеистическую пропаганду среди всех слоев населения».

К сентябрю в области прошло 27 районных и городских партконференций, 14 числа состоялась областная. Участники этих собраний сообща обсудили предложенный проект программы КПСС. Съезд, состоявшийся в октябре 1961 года, расширил антирелигиозное наступление. Во вновь принятой Программе в третьем разделе пятой части пункт «е» был озаглавлен: «Преодоление пережитков капитализма в сознании и поведении людей». Под ним стояли следующие задачи: «...Партия использует средства идейного воздействия для воспитания людей в духе научно–материалистического миропонимания для преодоления религиозных предрассудков, не допуская оскорбления чувств верующих. Необходимо систематически вести широкую научно–атеистическую пропаганду, терпеливо разъяснять несостоятельность религиозных верований, возникших в прошлом на почве придавленности людей стихийными силами природы и социальным гнетом...»

Новый Устав партии предписывал: «...вести решительную борьбу с любыми проявлениями буржуазной идеологии... религиозными предрассудками и другими пережитками прошлого».

Несмотря на глухое недовольство верующих проводимой церковной политикой государство предпринимает еще более жесткие меры: летом 1962 года вводится беспощадный контроль за совершением треб – теперь все крещения, венчания, отпевания заносились в специальные книги учета с указанием фамилий, данных паспортов, адресов проживания и работы. Все эти сведения ежеквартально предоставлялись уполномоченному, а он – в партийные комитеты и исполкомы.

Новгородский горисполком рассылал руководителям предприятий и секретарям парторганизаций такие сообщения:

«В соответствии с советским законодательством о культах для более точного учета религиозных обрядов среди населения с мая месяца 1962 года введено предоставление письменных заявлений о согласии родителей на крещение их детей. В результате этой проверки выявлено, что в июне месяце окрестили своих детей следующие рабочие Вашего предприятия... (следуют фамилии). Исполком горсовета предлагает Вам обратить внимание на эти факты».

Боровичане составили послание в другом стиле: «Исполком Боровичского городского Совета депутатов трудящихся отмечает, что на Вашем предприятии недостаточно проводится атеистическая пропаганда. Об этом свидетельствуют проводимые обряды как крещение детей. Только за период с 1 января 1963 года по 16 января окрестили своих детей следующие рабочие...»

Последствия таких сообщений зависели от получателей: одни по прочтении отправляли призывы в нижний ящик стола, другие созывали партийные и рабочие собрания с моральной проработкой «малосознательных» товарищей. «Коммунисты партийной организации механического, завода вынесли решение: объявить т. Гаврилову строгий выговор с занесением в учетную карточку. Подобная работа проводится партийными и профсоюзными организациями школы–интерната, совхоза «Валдайский». (Речь шла о крещении детей.)

Из 1343 младенцев, родившихся в Новгороде в 1963 году, только 578 были окрещены, из 950 браков – 6 венчаний. Эта цифра практически не изменилась и в 1964 году: 429 крещений на 1373 новорожденных, 7 венчаний на 1024 бракосочетания. В следующем 1965 году цифры вообще сократились: 72 крещения на 1353 новорожденных и одно венчание на 252 брака. Несколько постоянны цифры в масштабах области. В 1964 году было всего окрещено 3992 детей, в 1965 – 3678. Отставание Новгорода от областных показателей можно объяснить более строгим контролем, установленным за единственной действующей церковью.

В эти же годы предпринимается попытка вытеснить религиозные обряды и традиции новыми, советскими ритуалами и обрядами. Бюро ЦК КПСС по РСФСР приняло 25 августа 1962 года негласное решение: культурно–просветительные учреждения обязывались разработать церемонии торжественной регистрации рождения ребенка, вручения первого паспорта, молодежных свадеб, гражданских панихид. Фактически это означало возрождение замаскированных идей богостроительства.

Знакомство с документами приводит к выводу, что это постановление длительное время воспринималось как пожелание, совет, а также внушало надежду, что центральные органы сами разработают и предлагаемые обряды. В некоторых городах, преимущественно в районных центрах, нашлись активисты, откликнувшиеся на очередную инициативу руководящей партии. В Боровичах, Малой Вишере, Старой Руссе, Парахине попытались проводить в Домах культуры и клубах регистрацию новорожденных, играть комсомольские свадьбы. Но желаемого размаха это движение не получило. И только 23 мая 1964 года, во время новой антицерковной волны, бюро Новгородского обкома КПСС совместно с облисполкомом приняли постановление № 364 – «О внедрении в быт советских людей гражданских обрядов». Как показывает действительность, традиции и обряды складываются в течение многих лет в самой среде. Понятие «внедрение» уже несет в себе определенное насилие, навязывание со стороны тех или иных действий. Все это явно проступает в тексте партийно–советского документа: «...обязать исполкомы райсоветов и горсоветов, областное управление культуры, облсовпроф, обком ВЛКСМ обеспечить активное участие учреждений культуры и молодежи в организации и проведении народных праздников и внедрении современных обрядов». Средства массовой информации были озадачены освещением и пропагандой новых веяний, торговые организации – материальным обеспечением предпринимаемого похода.

1964 год вошел в историю взаимоотношений государства и Церкви как начало неслыханного до сего времени по силе и масштабности атеистического наступления в расчете окончательно расправиться с Церковью, подавить ее, чтобы советские граждане вошли в строящееся коммунистическое общество не обремененные религиозными заблуждениями. Инициатива очередного похода принадлежала первому секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущеву. По его указанию идеологическая комиссия при ЦК КПСС разработала «Мероприятия по усилению атеистического воспитания населения». 2 января 1964 года они вышли в свет как постановление ЦК партии и стали государственным планом преодоления религиозного сознания людей.

Ровно через месяц после выхода постановления вступила в действие главная пропагандистская сила – областная газета «Новгородская правда». Третья страница номера за среду 5 февраля вышла под общим заголовком «Активнее наступать на религиозную идеологию». Во вступительном слове газета писала: «Атеистическая пропаганда является программным требованием Коммунистической партии. Она должна вестись всюду, где еще ощущается тлетворное влияние церковников. Религия противоположна научному мировоззрению, она открыто пропагандирует чуждую советскому народу идеологию. Непримиримо и решительно наступать на мракобесие, научно объяснять мир – такова задача всех работников идеологического фронта, коммунистов и беспартийных».

В следующем номере «Новгородской правды» опубликован репортаж «Да здравствует солнце – да скроется тьма!», который рассказывал о вечере юных атеистов новгородской школы № 12. Следуя указаниям постановления, учителя школы создали клуб юных атеистов, который объединил 115 старшеклассников, руководили клубом преподаватели. Члены клуба готовили лекции и беседы для школьников, выпускали стенгазеты, устраивали различные выставки литературы, репродукций картин.

Этот факт лишний раз показывает, насколько бесправными оказались верующие граждане. Свобода совести объявлена в Конституции, но свобода пропаганды доступна только атеизму, причем атеизму воинствующему. Если школа отделена от Церкви, значит, в ней не должно быть места пропаганде учения христианства, но и пропаганде атеизма тоже. На деле же все права предоставлены только ярому безбожию. И в эту борьбу включено подрастающее поколение, которому навязываются атеистические убеждения.

В нескольких последующих номерах (№ 38 за 14 февраля, № 56 за 6 марта, N° 57 за 7 марта) газета опубликовала статьи о внедрении в жизнь новых обрядов, причем неоднократно приводился пример молодежной свадьбы в Сольцах. Других значительных фактов за несколько месяцев не появилось, зато всех авторов одолевали одни и те же проблемы: отсутствие средств, пристойных помещений, сценариев церемоний. Далее ...уже в мае, в № 118 газета опубликовала страницу для верующих и неверующих – «Религия – враг прогресса», 28 мая в № 125 перепечатывала статью из журнала «Агитатор» общества «Знание» – «Терпимы ли религиозные обряды в семье коммуниста?», но на этом атеистический поход областной газеты и закончился, что и понятно: в стране развивалась бурная химизация земледелия, ...правительство озадачилось повышением эффективности сельского хозяйства, поэтому все внимание редакции переключилось на освещение этих проблем.

Но волна атеистической пропаганды по стране прокатилась. В вузах в качестве обязательного курса были введены «Основы научного атеизма», значительно усилилась не только антицерковная направленность школьных программ, но и внешкольной работы. Так, Солецкий райисполком постановил «организовать при всех средних и восьмилетних школах района семинары по атеизму и учить кадры практике проведения атеистической работы среди населения. Организовать при РОНО постоянно действующий семинар по атеизму для учителей, пионервожатых и дошкольных работников». Интересен такой пункт решения: «Добиться снятия икон во всех семьях коммунистов». Он появился не ради декларации. Оказывается, из 46 домов коммунистов, членов колхоза им. Александра Невского, в 43 висели иконы, в колхозе им. Калинина – из 97 в 94. Подобное соотношение существовало и в других хозяйствах.

Летом этого же года идеологический отдел обкома партии в дни уборки урожая направил по районам области вагон–музей с атеистической выставкой. В Новгороде в конце июня состоялся областной семинар пропагандистов по атеизму. Программа была составлена на 30 часов занятий. При обкоме партии создается опорный пункт научного атеизма.

Этот опорный пункт провел социологическое исследование среди лекторов, выступающих на антирелигиозные темы. Интересен последний вопрос анкеты и ответы на него:

– к числу каких людей по отношению к религии и атеизму Вы себя причисляете:

– убежденный атеист – 88

– неверующий – 152

– безразличный – 62

– колеблющийся – 14 .

– верующий – 4.

Вопросы атеизма были включены и в систему политпросвещения. В 1963/64 учебном году в области, согласно отчетам, числилось семь семинаров по изучению вопросов научного атеизма, семь кружков. Число слушателей соответственно: 146 и 137. Для определения популярности этой темы можно привести для сравнения 188 кружков по изучению истории КПСС (3362 слушателя), 166 семинаров по конкретной экономике (3441 слушатель).

Повышенная атеистическая пропаганда тем не менее продолжалась повсеместно. Навязывание безбожия проводилось школьникам, студентам, рабочей молодежи, практически – всему населению. В отчетах об атеистической работе Крестецкого, Валдайского, Старорусского и др. райкомов... сообщалось о теоретических семинарах и открытых уроках по теме «Атеистическое воспитание через преподавание предмета», о многочисленных атеистических вечерах для школьников и родителей.

Помимо пропагандистских методов применялись и карательные. В Валдае, например, из числа учащихся старших классов был создан комсомольский патруль под руководством секретаря райкома ВЛКСМ. В дни религиозных праздников он дежурил возле церкви и не позволял учащимся и детям переступать порог храма. О встреченных сообщалось в школу.

Атеистические вопросы изучала и разрабатывала кафедра философии Новгородского пединститута. В «Ученых записках» за 1968 год были опубликованы работы о преодолении религиозных пережитков, об антинаучности представлений о личности в идеологии православия и т.п. Не стоял в стороне [и] Новгородский планетарий, разместившийся в Никольском соборе: на его базе работал городской семинар учителей–атеистов, а для посетителей читались лекции с антирелигиозным уклоном: «Путешествие по звездному небу», «Необыкновенные небесные явления». При сельских клубах и домах культуры создавались атеистические кинолектории, всего – 26. Интересно соотношение: один – в Новгороде, два – в Боровичах, по пять – в Демянском и Валдайском районах. Однако вскоре стало ясно, что фильмов подходящей тематики мало, а диафильмов не было вообще.

Лекторы областной организации «Знание» в 1965 году прочитали 1993 лекции по научному атеизму, провели около 50 тематических вечеров.

Уже к исходу 1966 года стало видно, что предпринятая атеистическая пропаганда пошла на убыль. И свидетельствуют об этом сами партийные органы. В отчетах райкомов КПСС, представляемых в обком, появились сообщения: «Без достаточных оснований прекратили работу все семинары по вопросам научного атеизма в системе партийной учебы». Ослабили работу по атеизму Батецкий, Крестецкий, Маревский, Мошенской, Окуловский, Холмский и Чудовский районы. В Боровичах в 1966 году было прочитано 90 лекций по научному атеизму из 2207, в 1967 году – только 51 из 2943. В отчете по обществу «Знание» за год подчеркивалось: «Итоги 9 месяцев показывают тенденцию к снижению размаха атеистической пропаганды. Если за 9 месяцев 1965 года было прочитано 1595 лекций в области, то за 9 месяцев 1966 – на 343 лекции меньше. Резко сократилось чтение лекций по научному атеизму в Солецкой, Крестецкой, Любытинской и Хвойнинской районных организациях».

К 1970 году пропагандистский натиск атеизма в большинстве районов практически иссяк: «Вопросы атеистической пропаганды не отражены в перспективных планах Солецкого РК КПСС и партийных организаций...» «В перспективном плане Волотовского райкома КПСС на 1970 год не планируется каких–либо мероприятий по атеистическому воспитанию, состояние религиозности в районе не анализируется...» Анализировать было что: в 1969 году в двух церквях района было крещено 60 младенцев, а за первую половину 1970 года – 57. Оценку «из рук вон плохо» заслужила и областная организация общества «Знание»: за весь 1969 год и шесть месяцев 1970 года было прочитано только 24 лекции по научному атеизму.

Словно желая поддержать угасающие старания лекторов–атеистов и пропагандистов, Министерство просвещения РСФСР 24 августа 1971 года приняло за № 389 письмо «Об усилении атеистического воспитания учащихся общеобразовательных школ и студентов педагогических учебных заведений».

Привлекает внимание тот факт, что атеистическое воспитание предписано студентам педагогических учебных заведений: делается попытка внедрить атеизм в будущих учителей, которые понесли бы эти убеждения последующим поколениям. Но, видимо, письмо не принесло ожидаемых результатов, и оно получило продолжение: № 357–М от 9 августа 1974 года – «Об усилении научно–атеистического воспитания учащихся средней общеобразовательной школы».

Тем не менее антирелигиозное наступление, предпринятое Н.С. Хрущевым и продолженное его преемником, сошло на нет, не оправдав ни надежд, ни затраченных усилий. В декабре 1965 рода был создан единый Совет по делам религий при Совете министров СССР, который превратился из посредника между Церковью и государством в орган контроля за Московской Патриархией.

В ноябре 1967 года Новгородская епархия снова вошла в состав Ленинградской митрополии, которую возглавил митрополит Никодим (Ротов). С 1961 по 1968 год в Новгородской епархии было закрыто еще 16 храмов, осталось 25.238 И все же жизнь не только продолжалась в уцелевших приходах, но и укреплялась духом, материальными средствами, что особенно досаждало властям. Какой бы ни поступал отчет от уполномоченного в областные верхи, в нем непременно присутствовали сведения о полученных доходах Новгородской епархии: за месяц, за квартал, за год. В 1968 роду доход церкви ап. Филиппа в Новгороде составил 179917 рублей, что на 16 000 превысило сумму 1967 года. По мнению уполномоченного, это увеличение связано с архиерейским богослужением митр. Ленинградского и Новгородского Никодима.

О незыблемости церковных традиций говорит и число совершенных треб. Прежде всего – крещение детей. По области эта цифра колеблется: 1966 – 3830, 1967 – 3989, 1968 – 3333 младенца. Крестят новгородцы и подросших детей – от 3 до 7 лет, соответственно: 228, 400 и 342 и от 7 до 18: 42, 72 и 40. В Волотовском, Чудовском, Солецком районах был окрещен каждый второй новорожденный. Не прекратились венчания: 34, 36 и 27. Распространилась практика заочных отпеваний; в три раза превысивших очное: 3230, 3546 и 3608.»

Запрещая Церкви заниматься благотворительностью, государство, тем не менее, предложило ей поддерживать Советский фонд мира, а также общество охраны исторических памятников. В 1967 г новгородские церкви перечислили в фонд 87370 руб. и на охрану памятников – 6500, что в сумме на 40 тыс. больше отчислений за 1966 г.

Понемногу стали укрепляться и кадры священнослужителей. В 1968 году в епархию прибыли три выпускника Ленинградской Духовной академии. Всего их стало уже пять. Более половины священников были моложе 60 лет...»

На этом мы кончаем цитацию весьма интересного труда И.Д. Савиновой, основанного на изучении обширных архивных новгородских фондов и публикаций Поспеловского, Одинцова и Шкаровского, но в котором, к сожалению, не использован личный архив архиепископа Сергия как правящего архиерея.

копия

Письмо Ленинградского митрополита ЕЛЕВФЕРИЯ

Патриарху Московскому АЛЕКСИЮ

(Копия не датирована, вероятно, октябрь 1956 г.)

ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВУ, СВЯТЕЙШЕМУ ПАТРИАРХУ МОСКОВСКОМУ И ВСЕЯ РУСИ АЛЕКСИЮ

ВАШЕ СВЯТЕЙШЕСТВО !

На основании имевшейся между нами личной беседы – осмеливаюсь представить на Ваше благоусмотрение вопрос о возможности выделения Новгородской Епархии из состава Ленинградской Митрополии – в самостоятельную Епархию.

Основанием ж этому я бы считал следующие соображения:

1. Новгородская Епархия является одной из самых древнейших Епархий Русской Церкви и всегда была отдельной и самостоятельной церковной областью. Объединение Новгородской Епархии с Санкт–Петербургской (ныне Ленинградской) с 1775 года в лице Архиепископа, а с 1785 года Митрополита ГАВРИИЛА Петрова, продолжавшееся до 1892 года – года кончины Высокопреосвященнейшего Митрополита ИСИДОРА Никольского, как показывают исторические данные, происходило для пользы ещё неокрепшей экономически Санкт–Петербургской Епархии и проводилось, таким образом, что первенство чести оставалось за Новгородом, поскольку в титуле Митрополитов за весь стосемнадцатилетний период объединения Епархий на первом месте стоял Новгород, а уже на втором Санкт-Петербург.

Вхождение же Новгородской Епархии в Ленинградскую Митрополию с 1945 года, как известно ВАШЕМУ СВЯТЕЙШЕСТВУ, произошло по необходимости, в силу того, что Новгородская Епархия и сам Новгород сильно пострадали от немецкого погрома во время Великой Отечественной войны русского народа с немецким фашизмом в 1941–1945 гг.

Таковая необходимость, как об этом будет указано мною ниже, теперь уже совершенно исчезла.

2. Вторым, более практическим мотивом, требующим выделения Новгородской Епархии из Ленинградской Митрополии – является отдалённое положение приходов Новгородской области от нынешнего митрополитанского центра Ленинграда. Как свидетельствует в своем докладе на имя ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА от 22.11. с.г. мой Викарий Епископ Старорусский СЕРГИЙ: «Дороги в зимних условиях (а я бы добавил: тем более весенних и осенних) очень ненадежны и иногда из–за них срывался уже объявленный приезд в приход». Это свидетельство Преосвященного СЕРГИЯ относится к его поездкам из гор. Старой Руссы, находящегося в самой Новгородской области, что же касается поездок из Ленинграда, то они настолько сложны и тяжелы, что, насколько мне известно, предшественник мой по Ленинградской кафедре Приснопамятный Высокопреосвященнейший Митрополит ГРИГОРИЙ – в продолжении нескольких последних лет так и не собрался посетить, с целью служения и личного обозрения, как сам Новгород, так равно и другие приходы Новгородской области.

3. В силу изложенного выше во втором пункте моего письма,– пребывание Викарного Епископа Ленинградской Митрополии по Новгородской Епархии – в Ленинграде, как это было при кратковременном предшественнике Епископа СЕРГИЯ по Старорусскому викариатству – Преосвященном Епископе МИХАИЛЕ – лишало фактически Новгородскую область епископского окормления; нахождение же Викария Митрополии на постоянном жительстве в пределах Новгородской Епархии, как показал опыт настоящего времени, с пребыванием Епископа СЕРГИЯ в Старой Руссе, ставит меня в неудобное и затруднительное положение с ведением дел по Новгородской Епархии.

Для облегчения меня и Преосвященного Викария в ведении дел Новгородской Епархии – на основании резолюции ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА от 28 февраля с.г., положенной на вышеупомянутом докладе Преосвященного Епископа СЕРГИЯ, мною дано распоряжение по Ленинградскому Епархиальному Управлению от 6 марта с.г., которым Преосвященному Викарию Старорусскому даны некоторые Права самостоятельности в решении дел по Новгородской области.

Но даже и такое полусамостоятельное положение Новгородской Епархии затрудняет меня, а главным образом Епископа СЕРГИЯ, проживающего в Старой Руссе – в делах Управления. Епископ СЕРГИЙ должен каждое дело и каждое назначение согласовывать со мною и проводить через мою канцелярию, в которой ведутся дела и в которой они хранятся, как равно и весь архив Митрополии.

Полное же выделение и изъятие дел Новгородской Епархии и её архива из канцелярии Митрополии в Старую Руссу или Новгород – уже являлось бы и фактически и по существу – выделением Новгородской области в самостоятельную Епархиальную единицу.

4. Остаётся ответить на последний вопрос – уже затронутый и положительно решенный мною выше: – может ли Новгородская Епархия существовать самостоятельно в территориальном и финансовом положениях? В смысле территориальном – по внутреннему объёму – в Новгородской Епархии в настоящее время функционируют сорок церквей и две приписные церкви – в г. Сольцах и с. Юрьеве. Епархия делится на четыре благочиния (Новгородское, Солецкое, Боровичское и Старорусское). В Новгороде имеется свой Уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете Министров СССР, каковым в настоящее время состоит – весьма благожелательно относящийся к интересам Церкви – Федор Васильевич ЗАЙЦЕВ.

С финансовой точки зрения самостоятельное существование Новгородской Епархии при учёте хорошо налаженного делопроизводства и ведения финансовых дел Ленинградским Епархиальным Управлением – представляется мне легким и вполне возможным.

По данным годового отчёта за 1955 г. общий доход церквей Епархии составляет Рб. 3.930.539–25 в том числе:

.1. По Новгородскому округу Рб. 1.603.188–92

2. «Боровичскому » Рб. 1.066.759–70

3. « Солецкому » Рб. 313.008–74

4. « Старорусскому » Рб. 947.581–89,

из коих на отчисление Епархии на 1955 г. установлены следующие годовые взносы:

1. По Новгородскому округу Рб. 228.600–

2. « Боровичскому Рб. 244.200–

3. » Солецкому « Рб. 43.200–

4. * Старорусскому » Рб. 144.600–

ВСЕГО ПО НОВГОРОДСКОЙ ЕПАРХИИ: 660.600–Рб.

Кроме того следует отметить и ежегодной рост доходности Новгородской Епархии. Так например:

В 1951 г. доход выразился в сумме Рб. 2.816.946

1952 г. Рб. 2.914.998

1953 г. Рб. 3.137.467

1954 г.. Рб. 3.746.162

1955 г. Рб. 3.930.539

На основании приведенных данных можно полагать, что и 1956 год будет выглядеть много больше 1955 года.

Учитывая, что в прошлом Псковская Епархия, которая была почти равна по доходам с Новгородской, безболезненно перешла на самостоятельное управление – следует полагать, что и Новгородская Епархия, с помощью Божией – сможет вести самостоятельное существование, которое в случае положительного решения вопроса ВАШИМ СВЯТЕЙШЕСТВОМ, желательно было бы осуществить 1–го января 1957 года.

Настоящим мои соображения почтительнейше представляю на усмотрение ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА.

ВАШЕГО СВЯТЕЙШЕСТВА

преданный слуга и богомолец

МИТРОПОЛИТ

ЛЕНИНГРАДСКИЙ И НОВГОРОДСКИЙ [Елевферий]

Серафим Александрович Голубцов – самый младший из детей профессораАлександра Петровича Голубцова240. Из всех братьев прошел самую, пожалуй, тяжелую дорогу жизни. Отец его скончался, когда ему еще не было и трех лет. А года через полтора–два он сам чуть не утонул в весеннее половодье в протекавшей по соседству Корбухе. Швыряя в нее снежки, он потерял равновесие и опрокинулся в поток, который быстро его понес. Хорошо, что он был в шубке, которая держала его на плаву, и что другие малыши вовремя это заметили и подняли крик, а выбежавшая из дома старшая сестра Наташа смогла догнать его и вытащить из воды.

Десятилетним мальчиком с братьями и матерью, спасаясь от голодной смерти, отправился он в Тамбовскую губернию в сентябре 1918 г. Уже там ему пришлось приобщаться к различному труду по дому и рукоделью. В марте 1920 года его мать, Ольга Сергеевна, обронила в одном из писем такую фразу: «Симушка выучился вязать на спицах и вяжет теперь себе варежки из той шерсти, которую мне прислали в посылке... сучит нитки на самопрялке, на которой постоянною прядет Авдотья...» [9, в (ч. 3), с. 93].

В 1920 г. дети остались там круглыми сиротами, похоронив мать, умершую от оспы 10–го мая.

Там же, в селе Чашино, он начал ходить в школу. Продолжил обучение в родном Сергиеве с осени 1920 года, когда они вернулись в свой дом на Красюковке, и окончил все 8 классов средней школы II ступени, в которую обратили бывшую гимназию.

С младенческих лет приобщился он к церкви под влиянием матери и старшей сестры Наташи, бравших его в числе прочих младших детей к старцу Алексию в Зосимову пустынь.

Позднее, когда после ее закрытия в 1923 году о. Алексий переехал в Сергиев, то Сима бывал у него в 1925–28 гг., постоянно по утрам, читая у старца утреннее монашеское правило, и затем бежал в школу, которую закончил, вероятно, в 1925–26 гг. Старший брат, Иван, настаивал на учебе в каком–либо институте, но о. Алексий говорил Симе, что если поступишь в институт, то потеряешь веру. Он же перед своей смертью говорил Симе: «Если тебе будет трудно, приходи ко мне на могилку, я тебе помогу». (И Серафим впоследствии, как он считал, получал помощь от старца.)

После школы он занимался огородничеством (вместе с Николаем) около дома, или в «колхозе N 1», организованном в начале 20–х годов Ю. Олсуфьевым в районе боен, по словам Е.П. Егоровой–Васильчиковой, зимой же – заготовкой дров для дома. Кроме того, он решил заняться пошивом обуви – ходил учиться к какому–то мастеру на Кокуевскую улицу. По воскресным и праздничным дням в красюковском храме пономарил или пел на клиросе.

После смерти старца осенью 1928 года Серафим стал часто бывать в Даниловом монастыре, прислуживал у одного из архиереев, живущих там (Парфения), но послушником не был.

И вот, в волну повальных арестов духовенства, прошедшую в ночь на 29 октября 1929 года, он был арестован вместе с многими другими монахами, т.к. остался ночевать у упомянутого архиерея.

«А ты чего тут околачиваешься? – был окрик одного из чекистов. – Бери вещи и неси за ним (архиереем)... Садись и ты (в машину)».

«Я прямо опешил,» – делился он потом со своими родными.

В эту же ночь, в другом месте, был арестован его будущий тесть о. Вениамин Воронцов – один из священников моск. церкви Святителя Николая в Пыжах на Ордынке. Но тут сделаем необходимое отступление.

В Москве на Б. Ордынке, ныне причисленная к лику святых преподобномучениц вел. княгиня Елизавета Федоровна (вдова злодейски убитого И. Каляевым в 1905 г. вел. кн. Сергея Александровича) в 1909 году, 10/23 февраля, открыла Марфо–Мариинскую обитель241 сестер милосердия – с целью активного служения обездоленным, в первую очередь – детям242.

10 апреля 1910 года Елизавета Федоровна московским митрополитомВладимиром (Богоявленским, злодейски убитым 25 янв. 1918 г. и ныне причисленным к священно–мученикам) была возведена в сан настоятельницы, а накануне по специально составленному и утвержденному Синодом чину насельницы обители, прошедшие предварительно испытание, были посвящены в крестовые сестры. Они давали обет безбрачия и отречения от мира. Вновь поступавшие после испытательного срока проходили то же посвящение. Труд их был безмездным, доходы и пожертвования поступали в обительскую кассу. По сути, это был общежительный монастырь со своим уставом, утвержденным Синодом 29 апреля 1914 г.

На территории обители по проекту академика архитектуры А.В. Щусева в старинном псковском стиле был сооружен в 1908–1909 гг. храм Покрова Божией Матери (под крышу – всего за 5 недель), который в дальнейшем, до 1912 года, расписывался, в основном, М.В. Нестеровым. Хорошо сохранились (была реставрация) – известная картина «Русь, просветленная христианством» (на которой перед Христом припадающей в белом длинном платье изображена, по словам Л.Б. Максимовой – вел. кн. Елизавета Федоровна), «Христос в доме Марфы и Марии», «Благовещение» на столбах по обе стороны иконостаса и др. Резьба по камню выполнялась Тамонькиным Н. Як., тогда еще студентом Строгановского училища. Храм освящен 8 апреля 1912 года.

В 1914 году был сооружен подземный храм – усыпальница, с приделом преп. Серафима. Здесь вел. княгиней было выбрано место для своего погребения, но Бог судил ей иное. Этот подземный храм она поручила расписывать Павлу Корину.

По словам Н.И. Якушевой,243 храм закрыт не ранее 1927 года и в нем позднее разместились художественно–реставрационные мастерские имени академика Н.Э. Грабаря.

Больничная же церковь во имя праведных Марфы и Марии, освященная еп. Трифоном 9–го сент. 1909 г., сооружена между больничным корпусом (лазаретом) и домом настоятельницы вел. кн. Елизаветы Федоровны. Возвышавшаяся несколько над лазаретом, церковь имела свой отдельный крытый выход на двор, и, кроме того, переходом соединялась с домом вел. княгини, а своим притвором – с палатами для тяжело больных. Закрыта в феврале 1927 г. (или 1926 г.?) одновременно или почти одновременно с основным храмом.

В настоящее время там медицинское учреждение (поликлиника). От убранства храма ничего не осталось.244

Для духовного окормления насельников обители и приюта Елизавета Федоровна пригласила замечательного священника из Орла о. Митрофана Серебрянского, человека лет сорока. По мере роста обители назрела нужда во втором священнике, и Елизавета Федоровна обратилась к ректору Московской Духовной Академии прислать тихого, скромного и грамотного выпускника в священном сане. Выбор пал на о. Вениамина Воронцова, выпускника (LXXI–гo курса) Академии 1916 года245, может быть, потому, что он был удостоен премии за лучшее произнесение проповедей (1917).

И вот он с матушкой246 поселился сначала в полуподвальном помещении корпуса, на 2–м этаже которого размещалась вел. кн. Елизавета Федоровна, а вскоре переселился на 1–й этаж другого корпуса, где наверху была квартира о. Митрофана и где размещалась воскресная школа (по словам Л.Б. Максимовой).

28 мая 1917 года (ст. ст.) здесь у отца Вениамина родилась девочка, в судьбе которой Елизавета Федоровна приняла живейшее участие. Она решила стать ее крестной матерью, во–вторых, убедила о. Вениамина назвать ее Анной247 – в честь незадолго до этого прославленной Анны Кашинской. Вскоре она подарила им большую красиво оформленную корзину детского белья для младенца. По воскресным и праздничным дням она брала девочку на руки и подносила к Причастию, а потом отдавала ее в руки служительниц приюта, которые относили ее на квартиру батюшки. Года через два–три Аннушка стала всеобщей любимицей, особенно – о. Митрофана, которого она любила встречать на дорожке, ведущей из их дома в больничную церковь, где по будням тот служил. «Мой пирожок», – шутил он, поднимая ее на руки.

Но вскоре наступили страшные дни. Елизавету Федоровну на Пасху 1918 г., на 3 или 4 день, вместе с преданной ей сестрой Варварой арестовали и увезли. Во главе обители оказалась ее заместительница Валентина Сергеевна, уже старушка,248 вероятно, из дворянок, поскольку она стала заниматься с Анной французским языком, когда ребенку было только три–четыре года.

Когда девочке было около десяти лет, то храмы этой обители закрыли и о. Вениамину пришлось перейти в расположенный неподалеку храм Святителя Николая в «Пыжах» (теперь Б. Ордынка, д. 27–а), где настоятелем тогда был о. Николай Концевич (1885–1959),249 а для семьи ему удалось снять квартиру в частном домике в районе Нескучного сада (близ Воробьевых гор). Оттуда на 7–м номере трамвая, что шел по Б. Калужской улице, о. Вениамин добирался до Калужской площади и далее пешком до храма.

Здесь в Пыжах он дослужил до осени 1929 года, до той памятной ночи с 28 на 29 октября (накануне дня его рождения – 30 октября, что особенно врезалось в память Анны), когда его арестовали и бросили в мрачные камеры Бутырской тюрьмы, где продержали, вероятно, около 3–х месяцев (как она полагает).250

Заботу о его семье взяли на себя о. Николай Концевич (тайно плативший ей оклад батюшки) и Тихон Пелих (1895–1983), тогда еще прихожанин, духовный сын батюшки, о. Вениамина, а в будущем – авторитетный протоиерей (Ильинской церкви) в Загорске. Вместе с осиротевшей семьей он ездил на свидание к о. Вениамину и на проводы его при высылке в Архангельск.

«Как сейчас помню, – рассказывала Анна Вениаминовна – привели их на платформу Ярославского вокзала; папа – в ряске. «Садитесь все! (на землю !)» – раздалась команда. Произвели перекличку. Провожавшие же проникли в соседний порожний поезд, стоявший рядом, и оттуда наблюдали эту сцену. Однако чуть позднее мне удалось пройти в вагон и попрощаться с отцом, который вместе с другими сидел в отделении пассажирского вагона за решеткой. Но я могла только сквозь решетку просунуть пальчик, который отец сжал в своей руке. «Не плачь, приеду» – говорил он».

Их привезли в Архангельск, как в пересыльный пункт, вытряхнули из вагона и велели найти себе временное пристанище. Отцу Вениамину удалось снять где–то комнатку или угол.

Через несколько дней он встретил в Архангельске и Серафима, которого знал еще по Сергиеву Посаду по Красюковской церкви, где служил о. Николай – тесть о. Вениамина. Они оба пошли, наивные, в НКВД и просили выслать их из Архангельска в одной партии. «Еще чего?!» – был ответ и Серафима отправили в Онегу (на запад, а о. Вениамина – на юг – в Шенкурск, вверх по течению Сев. Двины, а затем ее левого притока –реки Ваги). Там о. Вениамин снял мансарду в счет тех денег, что ему присылали из Москвы. Добираться до него было довольно сложно – поездом до Архангельска и затем двумя теплоходами по С. Двине и Ваге. И тем не менее, супруга с тремя детьми дважды в сопровождении Тихона Тихоновича Пелиха навещала его. Но во второй приезд к нему его услали на лесоповал и им пришлось долго его дожидаться. Жили они у него в его мансарде около трех месяцев. Собирали ягоды и грибы.

Серафим же Голубцов, попав на «свободное поселение» на ст. Онега, что в устье одноименной реки, впадающей в Онежскую губу Белого моря, вынужден был заняться лесосплавом. Там он сильно простудился, с трудом перенес воспаление легких и то благодаря уходу родного брата Николая, который навестил там его в октябре 1931 года. Отбыв срок, где–то весной или летом 1934 года Серафим вернулся было в Посад, но жить в Московской области ему не разрешили, и он направился в Киржач (Владимирская область), где у него были какие–то знакомые. Там он вошел в круг прихожан Катакомбной Церкви, а на жизнь подрабатывал сапожным мастерством.

Что касается Вениамина Воронцова, то он из Шенкурска смог выехать на несколько месяцев позже Серафима, вероятно, где–то осенью 1934 года, и также, не сумев прописаться в Загорске, отправился в Киржач к Серафиму, который к этому времени переехал во Владимир. Здесь Серафим, как примкнувший к общине некоего о. Симеона из Катакомбной Церкви, был вторично арестован и брошен в тюрьму. Это было в 1934–1935 г. Приехавший о. Вениамин навестил Серафима и убедил его перейти в «Сергианскую» Церковь.

Не сразу, но все же Серафима выпустили на свободу после двух–трех месяцев заключения.

Возможно, к этому периоду251 его жизни, когда он остался без духовных старцев – руководителей, он, может быть, свободный от работы, или в отпуск, поехал на юг и пароходом прибыл на Кавказ, кажется, в Сухуми, желая встретиться с отшельниками, как он слышал, скрывавшимися и спасавшимися в горах Кавказа.

«Сижу на пристани и думаю, куда идти – не знаю, к кому обратиться – тоже не знаю, вот глупость совершил, что без всякого адреса приехал сюда», – так, примерно, думал Серафим, сидя со своим чемоданчиком, как передавал Игорь Николаевич Бируков автору в 1993 году, слышавший этот рассказ сначала от м. Сергии, а потом и от самого о. Серафима. ... «Вдруг ко мне подходит какой–то старик и говорит: «Ну, что Серафим, приехал посмотреть, как живут старцы? Идем со мной!» – у меня язык прилип к гортани, ведь я никого тут не знал, и меня – никто.»

Повел он его вдоль какой–то реки и привел его к какому–то старцу, который ему рассказал всю его, Серафима, прошлую жизнь, настоящее положение и будущее, что сбылось, как вспоминал о. Серафим. Старец показал ему свое незамысловатое хозяйство, заведенное на каком–то небольшом островке; причем кукуруза и другие овощи были посажены вразброс, чтобы при поверхностном взгляде не создавалось впечатления обрабатываемой земли.

Затем он подвел Серафима к одному обрыву в какую–то пропасть, сказав, что туда на веревке несколько лет назад спустились несколько монахов. Раз или два в году на бечевке им туда спускали по кульку соли (и м.б. еще что, сейчас это уже запамятовано), и по тому, что ее внизу отвязывали – наверху знали, что те живы.

Вероятно, в 1936 году Серафим все же решил продолжить образование и поступил на заочное архитектурно–строительное отделение какого–то института в Ростове–на–Дону252; в связи с этим он смог устроиться на работу чертежником у одного архитектора в г. Иванове, потом – в отделе механика какого–то завода, и затем, в том же городе – в Ремесленное училище, откуда в 1941 г. и был взят на войну.

Еще в 1939 году253 он обвенчался с Анной Вениаминовной Воронцовой. Серафим знал Аню еще ребенком, когда она с матерью приезжала к своим родителям на Бульварную ул. в Посаде, поскольку дети Голубцовы приходили туда играть в городки; кроме того, дети Голубцовы Павлик и Сима ходили еще при жизни о. Николая Милославина к нему в Михайло–Архангельский храм на Красюковке и прислуживали там в алтаре. Позднее, Аня вновь познакомилась с Серафимом, уже в селе Волохово.

Свадьбу сыграли скромно в кругу близких родственников на квартире Ивана Александровича – старшего брата жениха – на Зубовском бульваре.

Возвратимся же к о. Вениамину.

Поселившийся с семьей в Киржаче о. Вениамин вскоре был направлен на служение в с. Филипповское (в 20 км от Киржача), через некоторое время его перевели в с. Волохово (под Струнино) на место смещенного некоего о. Аристарха, у которого псаломщицей в то время служила монахиня Сергия (Наталья), родная сестра Серафима. Спустя какое–то время он смог перейти во вновь открытую в Киржаче церковь Святителя Николая. Позже, в июле 1938 года, в ограде этой церкви о. Вениамин похоронил свою супругу, скончавшуюся от паралича, на Казанскую, (21 июля в 3 часа дня). Правда, в это время он уже служил в одной из церквей г. Иванова, где пробыл до 1939 или 1940 года. Здесь его обложили огромным налогом (в 90 тыс. рублей), так что ему пришлось уйти на светскую работу в какое–то медицинское учреждение. Анна Вениаминовна помнит, что он два–три года разносил акрихин (средство против малярии).

В связи с изменением политики в отношении к Церкви в 1943 году его вызвали в Патриархию, постригли в монашество с именем Елевферий, и затем 23.08.1943 года произвели во епископа г. Ростова–на–Дону. Туда с собой он взял и своих детей – Алексея, Лилю и Анну, у которой была уже дочка. Туда же, в Ростов, с войны в ноябре 1945 г. вернулся и Серафим254 и принял там сан диакона (в январе 1946 г.), а затем и священника (12 августа 1946 г.) – от руки архиепископа Серафима255 (Шарапова).

Епископа Елевферия Московская Патриархия вскоре направила в Чехословакию окормлять православные приходы. Туда же из детей он взял с собой Лилю с мужем, который погиб в автомобильной катастрофе в Чехословакии (его машина, «Татра», потеряла управление на большой скорости).

Осенью 1955 года митрополит Пражский и всея Чехословакии Елевферий был переведен на ответственную Ленинградскую кафедру после смерти ее предстоятеля митр. Григория (Чукова). Туда же с ним переехали и его дети – Лиля с сыном Сергеем (впоследствии – протоиерей) и Алексий – диакон. Скончался митрополит Елевферий в 1959 г.256 и погребен в крипте Свято–Троицкого собора Александро–Невской Лавры.

Возвратимся, однако, в Ростов, где осталась его дочь – Анна.

Осенью 1947 г., в Ростов был назначен еп. Сергий (Ларин Сергей Ив., 11.03.1908.–12.09.1967.), бывший обновленческий деятель, который, по словам Анны Вениаминовны, одно время (в 1943–1944 гг.), служил в Загорске в Ильинском храме.257 Он приехал из Одессы с целой свитой и даже с собаками. Секретарем при нем был игумен Пимен (Извеков), весьма строгих взглядов на монашество, по словам Анны Вениаминовны. В частности, он порицал своего патрона за ухаживания за секретаршей, потом ставшей его неофициальной женой.258 Ларин говаривал про Пимена, что если тот будет когда–либо архиереем, то будет гораздо более строгим в отношении к другим, чем он сам (Ларин). По характеру Ларин был очень отходчив, хотя и строг, его боялись, у него был строгий порядок. Как человек, по словам Анны Вениаминовны, он был очень хороший.

Семья Голубцовых жила в одном дворе с Лариным, который стал крестным одного из их детей – Сергея (род. 29.1.1947 г.). Чин же крещения выполнял игумен Пимен в домовой церкви во дворе их дома.

Как передавала Анна Вениаминовна, Сергий Ларин говорил, что он Пимена выручил из какой–то беды или взял на поруки, но подробностей она не знает. Еще тогда ходил слух, что будто бы Пимен был в войну адъютантом у Малиновского, но об этом не говорили ни Пимен, ни Сергий Ларин.

Сразу же по назначении в 1951 г. на Ростовскую кафедру митр. Вениамина259(Федченкова Ив. Аф., 1880–1961), приехавшего еще в 1947 г. из США и занимавшего Рижскую кафедру, о. Серафим Голубцов распоряжением Свят. Патриарха Алексия, переданным по телеграфу, был назначен секретарем нового Владыки. Должность оказалась весьма нелегкой.

Новым иерархом, пользовавшимся большим авторитетом за рубежом, был крайне недоволен Уполномоченный по делам Церкви в Ростове за очень смелыепроповеди Владыки, не привыкшего озираться на предержащие власти. Свое раздражение Уполномоченный неоднократно срывал на Серафиме, который обычно отвечал: «А я что могу поделать? Он мой начальник!». Все это сказывалось на здоровье и на нервах; к этому следует добавить и изматывающую жару летом, и дополнительную нагрузку по должности ключаря собора.

Как–то, будучи в Москве, он пожаловался на свое житье–бытье родному брату о. Николаю. Тот посоветовал перевестись из Ростова в Подмосковье, в чем обещал помочь. И вот весной 1955 года, даже не ставя в известность Владыку Вениамина, чтобы тот не задумал противодействовать, о. Серафим с семьей переехал в Коломну Московской области, где купил небольшой домик в три комнаты (по соседству с полотном железной дороги, что было не особенно приятно, особенно на первых порах). В единственном тогда городском храме он был оформлен как замещающий настоятеля на время его отсутствия, а по сути – третьим, сверхштатным, иереем.

В 1961 г., в хрущевское гонение о. Серафим попал под сокращение штатов и остался без места. Он направился в Москву к патриарху Алексию, который, видимо, как почитатель его отца и своего учителя по Духовной Академии проф.Александра Петровича Голубцова, перевел его в Москву, в храм свв. апп. Петра и Павла в Лефортово. Настоятелем тогда был о. Матвей Стаднюк, одним из служащих о. Вл. Диваков. Отец Матвей скоро был отправлен в длительную командировку в Америку, о. Серафим был сделан его заместителем. Правда, между ними не установились должные отношения. Стаднюк даже из Америки звонил старосте храма, который также строил козни о. Серафиму, чтобы тот не позволял занимать его (о. Матфея) помещение при храме, и поэтому Серафим вынужден был ютиться в сторожке или пользоваться приютом в доме своего брата Николая, который жил в Измайлово. Много усилий пришлось приложить о. Серафиму, чтобы перевезти свою семью из Коломны поближе к Москве. Сначала удалось было переехать на ст. Удельную (Казанской жел. дороги), где договорились о покупке дома, но, прожив там около восьми месяцев и не добившись прописки от атеистически настроенных властей, они, в конце концов, прописались на ст. Клязьма (Яросл. ж.д.) по Тургеневской улице, 42, где купили полдома. Сюда они переехали 23–24 сентября 1962 г.

О периоде его служения в Петропавловском храме в Лефортово в отчете–Уполномоченного А. Трушина260 за 1964 год (на основе сообщения ему от Калининского райисполкома) сохранилось следующее не особенно грамотное донесение:

«... Священники храма «Петра и Павла» в Лефортове о. Серафим Голубцов и о. Александр Сложеникин, которые были предупреждены за проповеди, направленные (якобы. – С.Г.) на разжигание внутрицерковных распрей и привлечение к церкви дополнительных верующих, а именно:

22 ноября 1964 г. после поздней обедни священник Голубцов, призывая верующих к смирению и кротости, заявил: – Православные! Последнее время во многих храмах Москвы имеет место притеснение духовенства со стороны старост и особенно это происходит в нашей церкви»... На второй день верующие, возбужденные этой проповедью, блокировали церковь и, угрожая расправиться со старостой, не выпускали ее из церкви до приезда наряда милиции во главе с начальником 32–го отделения.

В день бунта (до приезда милиции) второй священник – Сложеникин – пытаясь «усмирить» возбужденных верующих, говорил: «Православные! Вы устраиваете смуту и беспорядки. Я призываю вас опомниться, так как за такие беспорядки власти могут взорвать наш храм, как взорвали Преображенский! »261

Благодаря помощи Владыки Пимена (Извекова), тогда митрополита московского, о. Серафиму удалось в 1964 г. перейти на новое место служения, поближе к дому и семье, в храм Покрова Божией Матери в Черкизово, что близ станции Тарасовка (Яросл. ж. д.), откуда его настоятеля, о. Николая, человека уже в преклонном возрасте, перевели в Лефортово исполняющим обязанности настоятеля – отсутствовавшего о. Матвея, – но вскоре его уволили за штат за резкие проповеди.

В этом храме о. Серафим прослужил (настоятелем) около 9 лет. Здесь у него возникли осложнения с подчиненным ему по службе о. Александром Менем († 9 сент. 1990 г.). Отец Серафим, хотя и ценил о. Александра за его блестящие проповеди и исповеди, но последний вызывал беспокойство у о. Серафима (как настоятеля) тем, что хранил в алтаре много зарубежной и самиздатской литературы, и тем, что нарушал чин богослужения (в частности, «не изгонял оглашенных», т.е. опускал соответствующую ектению (что давно опускается в Греческой церкви. – С.Г.), и тем, что без должного этикета вел себя в алтаре (помню, о. Серафим жаловался, что о. Александр клал свой портфель на жертвенник) и прочее.

О. Серафим пошел к митр. Пимену – безрезультатно, потом его матушка поехала к нему: «Помогите Серафиму – А. Мень собирает своих, проводит беседы с ними без разрешения настоятеля, благочинный велел убрать все постороннее из алтаря... ».

Пимен: «Это дело политическое... ».

Матушка: «Он же не может идти к уполномоченному. Помогите Вы ему».

Пимен: «Я подумаю... ».

Так, примерно, со слов Анны Вениаминовны, протекал этот диалог. Через месяц А. Меня перевели в Новую Деревню. Но против Серафима были и староста, и регент. В результате через некоторое время о. Серафим слег со стенокардией в больницу, откуда написал прошение благочинному с просьбой перевести его в одноштатный (с одним священником) приход.

Но только в 1973 г. исполнили его просьбу, назначив его в одноплатный храм Св. Георгия–Победоносца, что в поселке Ивантеевка–2–ая, где он прослужил около 5 лет. Несмотря на гораздо более спокойную обстановку, где прихожане и церковный совет его весьма чтили, он вновь заболел (легкой парализацией) и, подав прошение, 26 декабря 1978 г. вышел за штат. Получил пенсию от Патриархии – всего 78 рублей за 31 год службы.262 (Ранее он был награжден орденом св. равноапостольного кн. Владимира III–й степени.)

По словам благочинного о. Георгия Кондратьева, «протоиерей Серафим Голубцов был благочестивым и усердным служителем Церкви Божией. Он истово, с любовью совершал богослужения и проповедывал Слово Божие; всегда строго соблюдал церковный Устав и требовал этого от своих собратий, сослужителей... Был очень скромным человеком. Своей глубокой верой и благочестием он подавал пример своим пасомым.

Отец Серафим был хорошим семьянином: воспитал пятерых детей, которые получили высшее263 и музыкальное образование...»

Находясь за штатом, по возможности посещал храм в праздничные дни, в будни же занимался посильным трудом – освоил переплетное дело и переплетал церковные книги и журналы.

20 мая 1981 года в день Преполовения Пятидесятницы отец Серафим сам причастился дома Святых Христовых Тайн, затем все в доме окропил святой водой «...а через два дня, на Николу», внезапно скончался от инфаркта.

Отпевание совершали 24 мая, в воскресение, в Ивантеевском храме – месте его последнего служения – благочинный церквей Загорского округа прот. Стефан Середний, настоятель Никольского храма в г. Пушкино – прот. Димитрий Саган и настоятель Ивантеевского храма прот. Георгий Кондратьев в присутствии родного брата почившего, архиеп. Сергия, приехавшего из Троице-Сергиевой Лавры.264

Похоронили о. Серафима в ограде этого же храма, к востоку от него, где позднее похоронили и Анну Вениаминовну, скончавшуюся в ночь на свой день рождения 9/10 июня 1994 г. в возрасте 77 лет.

На поминках, устроенных в самом храме, один из протоиереев, (о. Димитрий ?), сказал: «Мне приходится вспоминать короткий период служения с о. Серафимом, всего семь месяцев. За этот короткий период мы с ним очень сдружились. И мне было удивительно, как человек старшего возраста, обладающий таким опытом, настолько внимательно, дружелюбно относился ко мне. И всякий вопрос, все нужды он понимал, вникая в личные мои особенности. И наоборот, он очень внимательно выслушивал, когда я пытался ему что–нибудь подсказать. Он с детской простотой внимательно все выслушивал. И вот этот короткий период остался у меня в памяти, как самый прекрасный, приятный, и последующие годы подчеркивали наше взаимопонимание, наши добрые взаимоотношения. Каждая встреча была весьма приятной. Мы не могли расстаться, когда о. Серафим бывал у меня на приходе или я, бывая у него дома. Как отец, как друг, как брат, как человек понимающий все, в чем иногда мы испытываем нужду...»

Там же мать автора, Александра Венедиктовна († 31.3.1985) рассказала, как ей однажды265 приснилось, что, услышав звонок, пошла отпирать дверь, ведущую к лифту,266 и перед ней возник о. Серафим в черной рясе и с белым узелком в левой руке. Я обрадовалась так, и говорю ему: «Сима, как ты меня нашел?» (Он же у меня, на новой квартире, ни разу не был.) А он улыбается и всё... и кончилось... Я думаю: «Ну, собрался в последний путь..»

29/16 декабря (1930 г.).268 Понедельник.

Милые мои Марусенька и детки!

Сегодня у нас морозище в 30°С; и я сижу дома. Вчера было 28е, кое кто работал, но с полудня отпускали домой тех, кто озяб и плохо одет. Видно, лютая будет зима! У меня в комнате, конечно, не очень тепло, – но ничего, терпимо, порой 6°С тепла, а вечером, когда истоплю печь – наверно бывает и 10°. Мне, слава Богу, дровец немного привезла Марфа из Спасского, – с полвозика; обещала вскоре и еще привезти целый воз. Каждый почти раз, как возвращаюсь с работы, – захватываю с собой в мешок или сучьев, или толстой щепы [* с прибересту ?269] , а собирать мне часто помогает дядя Федя. Так что, пока кое–как обхожусь. Да теперь из нас и многие так живут, и даже прошлую зиму всю так и прожили. – Полушубок мой очень хорош и удобен, греет очень славно. Теплые рукавички тоже хороши; только, вероятно, скоро порвутся на работе; брезентовые мои так сильно порвались, что чинил их – чинил, теперь больше и чинить нельзя. Ведь приходится дело иметь с ломами да кирками, а теперь часто посылают на новую работу, – рубить ивняк – «вицы», приходится ходить далеко от дамбы, – к с. Спасскому, и плохо тем, что в большие морозы нельзя среди работы и отдохнуть, и чаю попить, – негде, а пить чай на улице, – боюсь простудиться; но тогда нас уже раньше отпускают с работы, – в 3 часа. Этими «вицами» варежки тоже сильно рвутся. – Новостей особых никаких не слышно у нас. Все знакомые живут так же, – среди забот и поисков продовольствия и топлива.

Тишина270 посылка (в 5 килогр.) уже пришла, пойду сегодня получать ее; – передайте ему от меня величайшую благодарность. – Как–то вы? Перебрались–ли в новую квартиру? Такие–ли у вас холода стоят, как и у нас? Неужели ребята в школу ходят в такие морозы? – В наше время, если морозы были в 20° и больше271, – в школах ученья не было. Помните, – когда мы жили в Андреевке, как–то были сильные холода, – и дети не ходили в школу, – Николай Ив. перебрался жить к Дм. Ив–чу, в большую комнату, в компанию к другим. Заходил недавно в гости к Михаилу; у них – тоже холодно, а по ночам – то и дело угарают; был у Феди, – у него еще хуже и холоднее; страшная сырость по углам и воздух тяжелый. – Как папаша живет? Он мне что–то уже давно не писал; если что услышишь об нем – сообщи. Присыл ал–ли тебе письмо Николя? – мне уже давно от него ничего не было.

– Ну пока – всего наилучшего! Обнимаю и крепко целую тебя и деток! Господь вас да благословит и да сохранит! Привет от меня всем родным и знакомым!

Ваш гор[ячо] люб[ящий] В[ениамин].

Вот уже и Рождество приближается... Второй уже раз придется проводить его вдали от вас, моих дорогих... Пошли Бог и вам всем, и мне благополучно и в радости встретить и проводить св. дни!..

25/12 декабря (1930 г.) – Четверг.

Миленькие мои и дорогие Марусенька и детки!

Сегодня мне удалось послать вам посылку; в ней – игрушки и кое–что из оставшейся одежды и белья; там еще – мешок и пучек суровых ниток, – это от Грани и Мариамны, которые ждут от тебя посылочку – печенье и сахару, а это – для упаковки. Получил твои письма от 16 и 20 дек[абря]. – Ах, какое несчастие было случилось у вас с этим угаром! Вас, видно, Св. Николай сохранил! Недавно такая–же история была у Михаила в доме. – Уж если так обстоит дело, то, конечно, лучше перебраться туда, наверх; но и там–то – поосторожнее будьте с печкой. – Ну, слава Богу, Тиша приехал! Что–то мало ты мне про него написала: как его здоровье? Изменился–ли он вообще, и в своих добрых отношениях к нам? Как посоветовал поступать с Николя? – Так вот какой Митроша уехал! Этого я никак не ожидал; жаль его, он больной, ему будет трудненько. – Хороших разговоров и у нас много, – но, по–видимому, это – только слухи и разговоры... Работа наша идет по–маленьку. Артель нашу рассортировали в «поденщиков»: очень мало вырабатывали мы; а теперь – делаем разное: разравниваем песок на дамбе, разметаем пути и стрелки для вагонеток, пилим и колем дрова для куба и кухни; ведь у нас теперь за 25 к. готовятся обеды – суп из конек, мяса; рабочие очень довольны; Боря частенько кушает, не пропускает случая и Николай Ив.; мяса каждому достается по фунту и больше; а Сергей Ник. так усердствует, – что даже лицо распухло и по телу пошли болячки... – Ты спрашиваешь, – продается–ли у нас 40°–ная? – до сих пор не было еще, не знаю, привезут–ли; да, ведь, некому и некогда стоять за ней в череду–то. А то, что ты советуешь про деньги, – положить их на книжку, – не знаю, дозволяется–ли это нам; да, ведь, их у меня и не так много. – Дм. Ив. из лесу вернулся по болезни, – и ходит теперь на дамбу, на «поденную». – Ах, как я жалею тебя, милочка моя, что тебе трудно одной с детьми! Конечно, – когда же тебе ходить с ними на вечера; но попрошу тебя хоть изредка заставлять их что–нибудь почитывать из Свящ. Истории или Евангелие; а то, ведь, ничего почти не знают; и летом мне из–за работы, некогда было с ними заняться.

Крепко целую тебя и деток! Кланяйся от меня Тише\ Привет мамаше и всем родным и знакомым! Спасибо деткам за письма! Написали-ли письмо Никитишне!

Все ваши знакомые, во главе с Михаилом, шлют привет! – Господи да благословит и да хранит всех вас!

Ост[аюсь] гор[ячо] люб[ящий] В[ениамин]

25 декабря (ст. ст.)/7 января (1931 г.). Среда. Рождество Христово.

Милые мои и драгоценные Марусенька и детки!

Ради великих дней праздника Рождества не хотелось бы огорчать вас, – но ничего не сделаешь, приходится. Дело в том, что меня в числе некоторых других назначили в лес, идти работать на какую–то тракторную базу верст за 60 от Шенкурска. Конечно, я указывал на свое слабосилие и неприспособленность к тяжелым работам, на порок сердца и т.п., – но ничто не помогает. Видно, придется идти, назначают идти Докучаева, Бориса Ал., и кое–кого других: Мишу – пока еще нет, Федю – кажется, тоже назначают, – но определенно еще неизвестно.

Меня, наверно, – по молодости. – Поэтому, пока погодите мне писать и посылать посылки, – пока я пришлю вам точный адрес; почта туда ходит раза 2 в неделю. Ах, ради праздника, – какое огорчение! Но во всем полагаюсь на волю Божью. Беру с собой 2 валенок, холодн. сапоги, тулуп и ватн. пиджак, 3 смены белья, чай, сахар, продукты (только что получил 2 посылки от Екат. Влад. и Андре–евск.272старичка), подушку, ватн. подрясник, одеяльце, табак, мыло, и проч. Место это, – кто знает, – хвалят, говорят, [что] условия жизни – не плохие. Ну, как Бог даст! Буду вам писать, как посылать посылки, – и что особенно нужно мне будет.

Миленькие мои! Не огорчайтесь слишком, – Бог все устраивает к лучшему! Письмецо ваше от 28 дек. получил, спасибо. Миша будет вам писать, и вы ему можете (адрес: ул. Ленина, д. 43, Озерскому). Пошли посылочку Глафир[е]. Мих.273 на её имя – что–нибудь, она ведь, будет беречь мое имущество и комнату; также я остался еще должен за стирку и Мариамне; пошли деньги Александре Васильевне, – а то я беру с собою более мелкие. На почту напишу заявление, чтобы пока за это « время всю корреспонденцию направляли на место работы.

Ну, пока – всего хорошего! Напишу вам теперь при первом удобном случае. Молитесь за меня! Господь да благословит и сохранит вас! Крепко целую! Поклон родным и знакомым.274

Ост[аюсь] гор[ячо] люб[ящий] В[ениамин].

Приложение 2.

Следственное дело на Голубцова Серафима Александровича

Фрагменты из группового следственного дела лиц, арестованных в Даниловом монастыре, и именовавшегося как «Следственное дело Сафонова Сергея – Стефана Александровича»275 и др. .276

СССР Объединенное Государственное Политическое Управление

Дело № 86095от....

архивный № Р-41559, старый № 572967

Фрагменты дела просмотрены Александром Серафимовичем Голубцовым. Комментарий и редакция – составителя.

Ордер № 652

октября 28 дня 1929 г.

Выдан сотруднику оперативного отдела О.Г.П.У. тов. Жагар

на производство Ареста и обыска гр. Голубцов Серафим Александрович по адресу: Серпуховский вал, Проектированный пер. дом Голиярова, кв. 1

Зам. Председателя О.Г.П.У Начальник оперативного отдела.

Г. Ягода

Протокол

На основании ордера Объединенного Государственного Политического Управления за № 652 от 28. X мес. 1929

произведен обыск у гр. Голубцова С.А. в доме № 15, кв. 1 по ул. Новопроектированный пер.

При обыске присутствовали: Галичанова А.Е,

Согласно данным задержаны: гражд. Голубцов Серафим Александрович Взято для доставления в Объединенное Госполитуправление следующее: три фотографии обнаруженные при обыске у гр. Голубцова С.А.

Обыск производил: Комиссар Активного отделения Жагар

[стр. 24–25 след. дела] Анкета № 652600 Для арестованных и задержанных с зачислением за ОПТУ

1. Фамилия – Голубцов

2. Имя и отчество – Серафим Александрович

3. Гражданин какого государства – СССР

4. Национальность – русский

5. Место прописки – г. Москва, 6-е отдел, милиции

6. Возраст – 21 лет

7. Отношение к воинской повинности – Допризывник – Тыловое ополчение

8. образование – в) прошел 4-й класс 2-й ступени школы

9. Партийная принадлежность – беспартийный

10. Профессия

11. Место службы в момент ареста – Псаломщик при церкви Даниловского монастыря

12/ Социальное происхождение – Сын профессора Академии Москва, Малая Тульская ул.,

13. Место жительства перед арестом – Новопроектированный пер., д. 15, кв. 1

Подпись заключенного:

С. Голубцов

октября 1929 г. [стр. 26 –27]

Администратор О.Г.П.У. Комендатура

Квитанция № 10258

Принято согласно ордера ОГПУ №

от арестованного Голубцова Серафима Александровича

1. Денег: 4 руб., (Четыре руб.), коп......

...по квитанции № 10259:

Вещи: нож перочинный, ножницы, ключ, два креста с цепочкой, три книжки.

Дежурный приема арестованных........(такой-то)

[стр. 76] О.Г.П.У

Постановление об избрании меры пресечения

1929 г. ноябрь «14"дня

Я, нач. б-го отд. Секр. отд. ОГПУ Казанский А.В.,

рассмотрев дело по обвинению Голубцова Серафима Александровича послушника Даниловского монастыря, нашел, что таковой совместно с другими служителями культа будировал верующих монастыря в связи с закрытием одной из церквей под склад, а потому, принимая во внимание изложенное, постановил:

привлечь Голубцова Серафима Александровича в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение по 58/10 ст. Угол. Кодекса и избрав меру пресечения уклонения от следствия и суда...содержание под стражей.

П/нач. 6–го отд. Сек/отд ОГПУ Казанский

Настоящее постановление мне объявлено.

подпись Голубцов

14 ноября 1929 г.

Протокол допроса

1929 г. ноября мес. 14 дня

Я, п/нач нач. 6-го отд. (Секретного) Отдела ОГПУ Казанский А.В. допрашивал в качестве обвиняемого гражданина Голубцова

1.

2. 3. 4.

5. 6. 7.

Фамилия Имя, отчество Возраст Происхождение

Место жительства Род занятий Семейное положение:

8. 9.

Имущественное положение Образовательный ценз

10. Партийность убеждения

– политич.

Где жил, служил л чем занимался

а) до войны 1914 года

б) с 1914 г. до февральской революции 1917 г.

в) с февральской до октябрьской революции 1917 г.

е) с октябрьской 1917 по наст, день

Голубцов Серафим Александрович 1908 г

сын профессора археологии и литургики Духовной Академии

Малая Тульская ул., Новопроектированный пер., д. № 15

служитель культа (псаломщик) и сторож Даниловского монастыря Иван – в Москве – 42 лет – служит в Центроархиве,

Сергей – 28 лет – архив МСПО; Николай – 29 лет, агроном, Алексей – 25 – на военной службе – писарь при военном Трибунале; Павел –23 лет – учится в МГУ, в каком – не знаю;

Наталья – 32 лет – дом. хозяйка, Анна 31 год – дом. хоз.

окончил школу восьмилетку в г. Сергиев Посад в 1925 году беспартийный православный христианин

до 25 года учился, был на иждивении братьев то же

13.

то же

с 25 года по 28 г. жил в Сергиеве на иждевении братьев; с 28 года – с октября – в Москве, в Даниловом монастыре Допризывник в тыловом ополчении

Показания по существу дела:

Я знаю, что высланным: епископу Федору и другим идет у нас в монастыре отчисления из общего дохода храма. Кто, конкретно ведает этим я не знаю.

Известно мне, что еще месяца полтора до закрытия монастырской церкви – собирались подписи, будто бы для перерегистрации храма и общины. Помню, что будто епископ Парфений так и объяснял верующим необходимость сбора подписей. Их набрали тогда много.

Молебны с водосвятием бывают у нас каждый почти день, так что неудивительно, если через некоторое время по уходе комиссии и был такой молебен, но молебна с освящением всего храма после ухода комиссии не было.

Показание мне прочитано и с моих слов записано верно, в чем и подписываюсь.

С. Голубцов

Выписка из протокола Особого Совещания при Коллегии ОПТУ от 23 ноября 1929 г.

Дело № 86095 по обвинению

Невахович Варвары Николаевны и других лиц277 Постановили:

гр. 1) Невахович Варвару Николаевну,278

2) Брянских Петра Арсеньевича,279

3) Троицкого Павла Васильевича,280 и

4) Сафонова Сергея Александровича [архим. Стефана, и.о.наместника]281

– выслать через ПП ОГПУ в Казахстан на 3 года, считая срок с 28/Х–1929 г.,

5) Голубцова С.А. выслать через ПП ОГПУ в Северный край, сроком на три года, считая срок с 28/Х–1929,

6) Валерьянова Константина Валерьяновича,282

7) Лепешкина Семена Васильевича и

8) Гуреева Ивана Васильевича

– из под стражи освободить, лишив права проживать в Москве, Ленинграде, означенных областях Харькове, Киеве, Одессе озн. округах, СКК283 с прикреплением к определенному местожительству сроком на три года, считая срок с 28.Х–1929 г.

Дело сдать в архив.

Недолгий период возрождения церковной жизни, начавшийся в нашем Отечестве с сентября 1943 года, вскоре после окончания войны сменился новой волной репрессий, которые не миновали и храма в честь Рождества Христова в селе Измайлове (на востоке Москвы). В ноябре 1948 года были арестованы и сосланы (вторично) настоятель храма прот. Виктор Жуков и иеродиакон Порфирий (Бараев Прокопий, 1900–1972, 28.01)284, а в апреле 1950 года последовал арест с приговором к 7 годам концлагеря и священника Иоанна Крестьянкина, очевидно, за активную пастырскую деятельность.

Прихожане тяжело переживали эти удары. Среди них был и живший поблизости Николай Александрович Голубцов, научный сотрудник Тимирязевской сельскохозяйственной библиотеки (при ВАСХНИЛе), готовившийся к принятию священного сана и с этой целью усердно проходивший практику в алтаре и на клиросе Измайловского Христорождественского храма в качестве пономаря и чтеца.

Стремление к образованию и семена благочестия были заложены в душе Николая Александровича еще в родительской семье – отцом и матерью, которым посвящено начало книги.

Большую роль в духовном становлении детей, особенно младших, как мы упоминали, сыграла их мать Ольга Сергеевна, поскольку после внезапной смерти мужа в июле 1911 года вся тяжесть воспитания и заботы о семье легли на ее плечи. Большую поддержку оказал ей в этом и ее по материнской линии троюродный брат, известный старец Зосимовой пустыни о. Алексий (Соловьев, 1846–1928), к которому она ездила преимущественно со своими младшими детьми, включая и Николая.

Николай, 7–-й ребенок в семье, рос резвым, шаловливым мальчиком, большим забиякой, хотя «отец был строг, случалось, и наказывал, обычно ставил в угол, – как вспоминала его дочь Наталия Александровна. – Придешь и видишь: один стоит в одном углу, другой – в другом, третий – в третьем. Полагалось стоять в углу, а потом просить прощение друг у друга. А Николай, такой был баловник, как у него кто–нибудь из ребят начинает просить прощение, он его еще языком оближет; опять крик: «Мама, Колька языком облизал!» Она шлепнет его и опять поставит в угол. Но папа больше всех малышей любил Николая. И поэтому тот проказил чаще других, зная, что отец будет за него... Если отец, приходя со службы, видел, что Коля стоит в углу, то брал его к себе в кабинет и часто укладывал его рядом с собой на диван, желая передохнуть. Но для шалуна это было еще большим наказанием, и, как только отец засыпал, он освобождался из этого плена... Но на улице Александр Петрович предпочитал идти без Николая, т.к. тот не оставлял в покое ни одной кошки или собаки, встречавшихся по дороге, к которым он подкрадывался сзади, чтобы дернуть за хвост, после чего они с визгом или лаем уносились прочь».

Продолжал шалить он и в свои первые гимназические годы. Это очень беспокоило Ольгу Сергеевну, как видно из ее писем в адрес ее старшей дочери Марии,285 учившейся и жившей в Москве у их родственников, обычно у Уваровых. Но уже тогда, в мальчишеские годы все заметнее проявляется одна из основных черт его характера: любознательность, проявлявшаяся в запойном чтении книг. Позднее, под влиянием матери, чтения Евангелия и духовного руководства старцев, он выработал в себе потребность помогать окружающим его людям. «...Он всегда помогал в учебе своим отстающим товарищам и младшим братьям» (из рукописи его младшего брата – архиепископа Сергия). Из частного письма старшего брата Ивана от 1 октября 1917 года: «...Николай, старший из остальных братьев, теперь является основной хозяйственной силой семьи: везде, где требуется сила или готовность делать какое угодно, хотя бы самое черное дело, везде... работает Коля; я ему за это добросовестное служение семье очень признателен, тем более, что эта черная работа в том возрасте, в который он вступает, уже совсем не занимательна и способна опротиветь...»286.

В сентябре 1918 года Иван и Николай, как следует из писем Ольги Сергеевны, помогли семье временно переехать на жительство в Тамбовскую губернию, чтобы не погибнуть от голода и тифа. Николая, окончившего уже гимназию, мать хотела устроить там где–нибудь письмоводителем. Вероятно, до конца лета он был при семье, а потом уехал, скорее всего, в Москву или в Сергиев Посад, где его мобилизовали в тыловое ополчение, как потом выяснилось. В первое же время Ольга Сергеевна, не имея о нем достоверных, а может быть, и никаких сведений, очень беспокоилась.287

Лишь где–то в марте прояснилось для нее его положение. Из письма матери к Николаю (март 1920 года): «Мой милый и дорогой Николушка! Большое спасибо тебе за твои письма, присланные Лёле [Алексею], Павлику [будущий архиепископ Сергий] и Симе [будущий протоиерей Серафим], и за твои братские им наставления. Дай Бог, чтобы они все их приняли к сердцу и усердно им следовали на деле. Такими письмами ты мне оказываешь нравственную поддержку в деле воспитания этих трех, оставшихся на моих руках... Мне бы очень хотелось узнать, где и как ты устроился писарем... Пиши, как позволит служба... Нельзя ли и нам как-нибудь пристроиться к железной дороге, чтобы получать паёк и жить вместе...».

Два года находился Николай в тыловом ополчении Красной армии, где однажды, как известно из его собственного рассказа кому–то, при осмотре он отказался снять крест с груди, за что был наказан–его послали чистить отхожие места.

В мае 1920 года Ольга Сергеевна скончалась от черной оспы, которой заразилась от больных крестьян, за которыми она ухаживала. Детей перевезли обратно в Посад. Николай после демобилизации переехал в Москву к старшей сестре Марии – на Остоженку (д. 9, кв. 5), где поначалу жил и Ваня, а потом и младший брат – Павлик. Осенью того же или, скорей всего, следующего 1921 года Николай поступил в Сельскохозяйственную академию им. Тимирязева и через четыре года окончил ее со званием агронома–полевода. Еще до службы в армии он подал документы для поступления на Историко–филологический факультет Московского Университета, но, понимая трудности, связанные с этим в условиях господства воинствующего марксизма и идеологических чисток, изменил свое намерение, весьма вероятно, по благословению старцев или духовных отцов, руководство которых он всегда искал.

Кстати сказать, после смерти о. Алексия Зосимовского в 1928 г. Николай (и его брат Павлик) нашли духовника в лице замечательного священника церкви «Неопалимой Купины в Зубове» – Сергея Михайловича Успенского (1878–1937), которого в 1931 г. запечатлел на отдельном полотне к картине «Русь уходящая» Павел Корин.288 После о. Сергия духовником Николая Александровича стал, очевидно, иерей Федор (фамилию выяснить не удалось) из церкви Иоанна Воина на Якиманке, в конце 1949 (или в начале 1950 года) высланный в Малый Ярославец.

После него духовниками о. Николая был ряд лиц, в частности: о. Иоанн Бычков; о. Иоанн Крылов, после ссылки служивший до своей смерти в Пименовской церкви в 1954–57 гг.; о. Алексий Демин, протоиерей Богоявленского собора в Елохове († 1983).

По окончании «Тимирязевки» Николай Александрович работал близ станции Ашукинская Северной ж.д. (в Загорском районе) помощником участкового, а затем уездного агронома. Здесь, читая крестьянам лекции в холодном сарае в зимнее время (ведь летом его слушатели были заняты на полевых работах), он на всю жизнь сорвал себе голос.

При очередной «идеологической проверке кадров» Николай Александрович открыто высказал свои религиозные убеждения, в результате чего был уволен с разрешением работать « вне контакта с населением ». С 1929 года он работал на Московской семенной контрольной станции. Здесь он познакомился с Марией Францевной Гринкевич, дочерью агронома. Под его влиянием она перешла из лютеранства в Православие (через миропомазание). 24 июля 1932 года они вступили в брак. Жили они вначале в крохотной комнатке на Остоженке289, а после смерти родителей М.Ф. (в 1942 г.?) переехали в их деревянный дом на б. Лесной улице (впоследствии – продолжение Измайловского проспекта ) в Измайлове.

В 1937 году Николай Александрович перешел на работу в научную библиотеку Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук им. Ленина (ВАСХНИЛ), где работал в должности библиографа до 1949 года.

В годы работы в гражданских учреждениях неизменно проявлялась душевная щедрость Николая Александровича, его любовь к людям, доброта, готовность помочь каждому и родным, в том числе. Так, в 1928 году, видимо, в отпуск, он едет в Крым, где закрывался небольшой (2–й Кизильташский) монастырь (близ Аю–Дага), в котором пребывала его сестра Наталия, принявшая там в 1925 году у о. Софрония при постриге имя «Сергия». Вместе с ней он по дороге домой заезжает на духовный совет к епископу Антонию Абашидзе в Киево–Печерскую Лавру.

В 1931 году едет на Север в устье р. Онеги, чтобы спасти младшего брата Серафима, простудившегося на лесоповале и очень тяжело заболевшего.

Вспоминает духовный сын о. Николая Сергей Иосифович Фудель: «Когда кто–нибудь из сотрудников большого учреждения (ВАСХНИЛ) не справлялся со своим делом или был удручен какими–нибудь огорчениями служебной или личной жизни, он неизменно слышал совет: «Знаете что, сходите к Николаю Александровичу и всё расскажите. Не стесняйтесь, он такой простой и отзывчивый. Он во всем вам поможет». И люди шли к нему, сначала со страхом и стеснением, а потом легко и доверчиво. И так было в течение целого ряда лет. Поэтому почти о каждом сотруднике он знал многое и многим старался помочь. Известны случаи, когда в годы Отечественной войны он умудрялся до работы утром привезти на санках напиленные и наколотые дрова на квартиру одиноким и больным товарищам».

Его дом, а точнее – полдома в Измайлове, состоявший всего из трех небольших комнат с маленькой терраской (притом гостиная была проходной, как и небольшая кухня), с осени 1942 года стал приютом обездоленных детей.290 (Во второй половине дома после войны жил о. Виктор Жуков).

Терраска же выходила в небольшой сад, размером вероятно в 5–6 соток. Там в теплое время года о. Николай мог принимать для беседы своих духовных детей в специально сооруженной будочке («беседке»), где параллельно стояло две скамьи, на два-три человека – каждая. Это было сделано по совету одного из его духовных отцов, дабы о. Николай меньше тратил сил и времени для общения с своими духовными чадами и имел возможность все же побольше быть дома с семьёй.

С противоположной стороны дома, в сторону трамвайной линии, находился длинный сарай291 с дровами для отопления, и где духовные чада, приходившие к о. Николаю, иногда заставали уединившимся для молитвы.

Еще до принятия сана жизнь Николая Александровича была дыханием самозабвенной доброты, а это требовало иногда и величайшего мужества. Вот один случай, рассказанный его матушкой. В годы войны Николай Александрович, освобожденный от военной службы по состоянию здоровья, каждое лето работал на трудфронте – на лесозаготовках, в колхозе и проч. И вот однажды зимой приходит сообщение, что в том колхозе, где он летом работал, один юноша попал под суд, ему грозит расстрел. Он был невиновен, но только Николай Александрович мог это доказать. Начальница в библиотеке не отпускала его на суд. Тогда Николай Александрович уехал самовольно, а в войну это приравнивалось к дезертирству. Суд состоялся, юношу благодаря показаниям Николая Александровича оправдали, и для него самого это «дезертирство» обошлось без тяжелых последствий.

Уход со светской работы на поприще церковной деятельности, да еще в годы, когда на Церковь поднималась новая волна гонений, был, с точки зрения одних, быть может, актом безумным, других – актом исключительного мужества, для самого же Николая Алексеевича – естественным завершением того пути, по которому шла вперед его внутренняя, невидимая для других, жизнь.

Для тех, кто знал его близко, кто вручал ему свою судьбу, было очевидно, что он – избранник Божий. Видно, что семена Евангелия пали на добрую почву, удобренную стараниями его матери и старцев. В его душе отозвались слова Христа: «Посмотрите как нивы побелели и готовы...»

Одной духовной дочери он говорил, что всю жизнь он хотел и готовился стать священником, чувствовал, что это будет, но его духовные отцы (старецАлексий Зосимовский, о. Сергий Михайлович Успенский, у которого в алтаре в 20–е годы прислуживали Николай и Павел292) и другие удерживали его, говоря: «Сейчас ты в два счета погибнешь, а придет время, когда ты будешь нужен».293При объяснении с Марией Францевной Николай Александрович сказав ей, что собирается быть священником, спросил ее, готова ли она быть женой священника, и она согласилась.

К принятию священства Николай Александрович тщательно готовился. До нас дошло от него много машинописных конспектов и программ Московской духовной семинарии 1944–1948 гг., а также стопка тетрадей (толщиной около 15 см) с его рукописными конспектами церковно–учебной литературы. Благодаря солидной теоретической и практической подготовке Николай Александрович 3 августа 1949 года успешно сдал экстерном экзамены на священника перед комиссией, возглавляемой протопресвитером Н.Ф. Колчицким.

1 сентября 1949 года Николая Александровича посвятили в диаконы; 2 и 3 сентября он служил в упомянутом Измайловском храме вместе с о. Иоанном Крестьянкиным. Позже он говорил, что даже огорчился, когда ему сказали, что 4 сентября его будут рукополагать во священники

– он хотел подольше послужить диаконом. Но это рукоположение состоялось, и с 4 сентября Николай Александрович стал отцом Николаем. И с этого дня перед ним открылось море людских страданий, немощей и греха. Он служил (кроме последнего года, когда расписание на каждую неделю составлялось по–разному) в понедельник и вторник в храме Ризоположения на Донской улице, в среду и четверг – в малом соборе Донского монастыря, по воскресеньям и праздникам попеременно в этих храмах, имевших тогда общий штат духовенства. Легче и свободнее чувствовал себя батюшка в Донском, туда он обычно и назначал приходить обращавшимся к нему людям. Потом это уже знали – идти к нему на службу надо к 7.00–7.30, а если только для беседы, то часам к 11–ти. Возвращаясь из Донского со службы, мы видели людей, часто новых, незнакомых, которые шли и шли в Донской. Много интеллигентных лиц, но много и простых старушек; молодежи по тому печальному времени очень много, по нынешним меркам – мало.

«Это был действительно «пастырь добрый», отдавший всего себя заботе о своих многочисленных церковных детях. Их было множество со всех концов Москвы... А он был со всеми ровен, со всеми тих, каждого принимал так, как будто он только и ждал этого его прихода, чтобы отдать ему со всею щедростью свое драгоценное время и все душевные силы» (СИ. Фудель).

В будние дни Батюшка служил утреню и литургию, молебны и панихиды, принимал людей в храме (и всюду – во дворе, на улице, в транспорте), а затем начинался его великий подвиг хождения «по требам», как он это называл. Когда надо было причастить тяжело больного, а иногда и после нескольких бесед подготовить его к исповеди и причастию, о. Николай был абсолютно безотказен.

Пастырское служение о. Николая отличали:

– глубокое молитвенное предстательство за тех, кто к нему обращался, или о тех, о ком просили;

– бескорыстие и полная нестяжательность;

– забота не только о духовном, но и материальных нуждах, часто и без запросов об этом со стороны нуждающихся;

– самоотверженная любовь к ним, готовность в любое время оказать им помощь, приехать к больным или умирающим;

– прозорливость, как свидетельство его святости.

Примеры такого служения читатель найдет в брошюре Ольги Николаевны Вышеславцевой «Пастырь во времена безбожия»,294 где помещены также воспоминания о нем и некрологи еще ряда духовных его чад, в том числе Сергия Иосифовича Фуделя295.

Из этой брошюры (с. 18–19) мы приведем лишь следующий фрагмент: «У меня был знакомый переплетчик, уже старый и больной человек. Жил он с женой, очень милой хлопотуньей. Ему я отдавала в переплет книги о. Николая. Однажды о. Николай сам зашел за ними и, увидев больного человека, предложил прийти и причастить его. Переплетчик был очень обрадован и растроган. На другой день он позвонил мне и попросил прийти к ним. Встречаю своих милых старичков чем–то расстроенными. Смущенно протянул мне переплетчик золотую 10–рублевую монету, которую попросил передать о. Николаю, вероятно, потерявшему ее у них. Жили они скромно, если не сказать бедно. Отцу Николаю очень понравились они, и он потом отметил: «И у них есть страх Божий». Они от его посещения были в восторге. Зная отца Николая, его бескорыстие, стремление незаметно помочь в нужде, я попробовала их убедить, что он не забыл эту монету, а оставил им (она оказалась под бумагами на столе, рядом с которым он сидел). Чтобы их успокоить, я пообещала им, что спрошу его. Рассказала о. Николаю о смущении старичков, а он, стараясь быть серьезным,» убеждает: «Я здесь ни при чем».

– А кто же?

– Николай Угодник.

Вероятно, о. Николаю кто–то подарил эту монету в день Ангела, а он оставил ее старичкам, так как был он у них в самый праздник «зимнего Николы».

* * *

У одной знакомой была воспитанница. Она собиралась выйти замуж за студента, только что закончившего аспирантуру. Решили венчаться. «Отец Николай сказал, что повенчает их. Зашел о. Николай договориться о времени венчания. Пробыл он недолго. Хозяйка дома вскоре обнаружила вполне значительную по тем временам сумму денег, которую о. Николай оставил под стопкой белья. На удивленный возглас «Зачем?» о. Николай спокойно сказал: «Они начинают новую жизнь, многое понадобится...»

* * *

У него самого дома – обстановка была простая – та, которую его жена унаследовала, и он ничего не приобретал за время своего священства.

* * *

Однажды пришла ко мне приятельница, расстроенная встречей со своей знакомой, недавно вернувшейся из ссылки. Она заболела, врачи прямо сказали, что у нее рак, и потому она решила покончить с собой.

– Что делать?

Я спросила ее о больной: «Она верующая?»

– Не знаю.

– Спросите ее, может быть, она захочет поговорить со священником, тогда я попрошу о. Николая.

Встреча эта состоялась. Отец Николай очень долго разговаривал с ней, потом исповедывал ее. На вопрос об операции, которую ей предлагали, о. Николай решительно ответил: «Никакой операции». С этого времени и до конца ее дней о. Николай молился о ней и регулярно посещал ее».

Любопытны воспоминания Зои Александровны Зиновьевой, очень искреннего, относительно недавно умершего человека,296 в прошлом медсестры с незаконченным высшим образованием, натуры мистически одаренной.

«Я очень и очень хотела повенчаться. Много молилась Господу, Матери Божией и святым угодникам. И вот, настал наконец желанный день. О. Николай попросил закрыть двери храма. Затем зажгли паникадила, в церкви было торжественно, но из посторонних и даже моих близких никого не было. Боже, думала я, ведь совершается таинство, я порываю с блудом. Господи, благодарю тебя!.. Нельзя выразить радость, охватившую меня. Я чувствовала, что небо разверзнуто надо мной, что Бог видит мое сердце, мою благодарность, что Он, конечно, смотрит на меня. И вдруг я чувствую, что я приподнялась над полом приблизительно на полметра и не пошла, а плавно летела за о. Николаем. Коля, сын, мне потом говорил: «А я думал, что это так полагается. Я видел, как ты была над полом и летела.» Коля учился уже во втором классе. Когда о. Николай подвел меня к алтарю, то я увидела множество ангелов вверху над престолом, они над облачками, улыбались мне. Я опустила глаза. Мне казалось, что у меня нет уже груди, а вместо нее небо. О. Николай улыбаясь сказал мне: «Ну вот, исполнилось твое желание.»

* * *

«Мне очень нравилось быть на исповеди. Поэтому, когда батюшка шел исповедовать, я тоже направлялась к тому же месту. И вот однажды я подняла свой взор вверх – (это было в Донском монастыре, где погребен патриарх Тихон). Тут я увидела над исповедующимися вместо потолка Крест в самую натуральную величину, а на нем, укрытый пеленой, лежал Христос. Головой лежал Он по направлению к алтарю. Если стать лицом ко Христу, то на левой стороне Креста на его конце стояла Матерь Божия, накрытая покрывалом, и молилась, подняв лицо вверх, а на правой стороне Креста у самого основания правого ответвления Креста сидел голубь, держащий в клюве веточку с листьями, слегка двигая головкой. Я опустила глаза, думая, что это, очевидно, мне показалось, но когда я снова посмотрела, то увидела почти то же, только Матерь Божия стала на колени и молилась. Мне показалось, что больше смотреть я не имею права.

Видение все было в натуральную величину. Молящиеся стояли с наклоненными головами, и священник благословлял их.

Я пишу эти строки, но душу наполняет страх за свои дела перед великой милостью Божией, открывшей мне Свое присутствие, Святого Духа, Божией Матери – это видение было Великим Постом. После того как вынесенный Крест на четвертой неделе был унесен, я пришла вечером в церковь. Ко мне подошла женщина – юродивая и, обращаясь ко мне, сказала: «Я тебя ищу, вот тебе веточка с Креста», – и дала мне веточку, которую держал голубок. Эта веточка – теперь лишь часть ее – хранится у меня и сейчас.

В Донском монастыре исповедь часто идет у Креста. Около Креста по левую сторону над аркой висела икона, но какая, я не знала и спросить стеснялась, а сама разглядеть ее не могла, так как из нее всегда исходил пучок света. Сказать об этом стеснялась потому, чтоб не приняли меня, грешную, не за того, кто я есть. После явления мне Креста с Господом, Матерью Божией и Голубем, я часто взглядывала, особенно во время исповеди, на икону, но стала видеть такое явление, что из света выходил Глаз, который обходил всех исповедующихся, затем шел под арку по направлению к алтарю и исчезал. И всякий раз, как только начинала смотреть на икону во время исповеди, то видела то же самое.

В другое время я видела лишь свет, идущий из середины иконы, но не дающий возможность на Нее смотреть. Однажды я решила пойти за глазом. Глаз был чуть больше обыкновенного, и когда я подошла к алтарю, я ничего не увидела, но когда открыли Царские Врата и вынесли Святые Дары, то увидела между Престолом и Царскими дверями на высоте Царских дверей Глаз, но этот Глаз был очень большой и, кажется, в золотых лучах, но я не могла смотреть – мне стало очень страшно.

О, Милосердный! Как много раз ты спасал меня, как много милостей Ты ниспослал мне, грешной. Слава Тебе, Боже наш, Слава Тебе!!!

Боже, дай мне Премудрости в нахождении и утверждении путей Твоих и помоги мне в оказании помощи потерявшим или ищущим путь к Тебе».

И снова обратимся к запискам С.И. Фуделя: «Он (о. Николай) мог, например, даже в Великий Четверг, после долгой обедни, на которой было чуть ли не тысяча причастников, ехать без всякого перерыва, через всю Москву, на метро и автобусах, чтобы навестить больных, а потом, не заезжая домой, возвращаться вцерковь на 12 Евангелий (добавим, что на Страстной Седмице о. Николай служил в Донском один с вечера Великого Вторника до Пасхальной ночи)... Известны случаи, когда родственники больного человека его вовсе не желали принимать, а он все–таки туда ехал. В одном доме его не впускали три раза, и только на четвертый его смиренное упорство победило, к радости больного и, кажется, кого–то из тех, кто не впускал и раскаялся». Там же помещен рассказ С.И., как он приехал к Батюшке с просьбой причастить одну умирающую. Это было в первый день Рождества. Батюшка только что приехал из храма и сидел за праздничным столом со своими близкими. Допивая первую чашку, С.И. все же пролепетал свою просьбу. «Ну что ж, – сказал о. Николай, – сейчас и поедем». И они поехали из Измайлова на Арбат».

Он посещал больных и в больницах, хотя в то – «хрущевское» – время это было почти невозможно.

Его слово было со властию, оно исходило от сердца, проникнутого горячей молитвой. Вот один случай, рассказанный покойной Анастасией Владимировной Паевской: одна женщина в раздражении сказала сыну: «Мне такой сын не нужен». И он пошел и покончил с собой. Можно – вернее, невозможно, представить себе душевное состояние матери. Ее все же привезли к о. Николаю. После беседы с ним она сказала: «Я счастлива». Какие он нашел тогда слова? Но, конечно, ее спасла от отчаяния его всесильная молитва.

Как он умел слушать каждого человека! – Он совершенно забывал себя, он весь был – любящее молитвенное внимание. Вот отрывок из одной записи о первой беседе с ним: «Рассказываю свою путанную историю с Е. и с изумлением вижу, как этот человек умеет слушать: кротко склонив голову, весь уйдя в глубочайшее внимание, с таким доверием, чуть ли не с благоговением к раскрывающейся перед ним душе человеческой, как бы смиряясь перед ней. (Он часто говорил нам: «Каждый человек – образ Божий. Вы должны в каждом видеть образ Божий». И в его устах это не были просто слова, это была суть его отношения к человеку). После моего рассказа он задал мне несколько вопросов и спокойно, уверенно сказал: «Нет, это неподходящий для вас человек». И еще через несколько недель: «Да ведь сразу видно, что неподходящий человек». И удивительно – мое сердце сразу согласилось с ним, а сколько до этого было терзаний!... Я возвращалась от него в тот весенний вечер и сама поражалась, что со мной случилось: вырезана такая застарелая опухоль, и мне не больно, только легко и радостно! Какая же это умелая рука, какой это мастер–хирург.... Потом он также положил конец моей совершенно искусственной дружбе с одной девушкой. С ней, как я ни старалась (по благословению другого духовника), оставалась полная внутренняя чуждость под маской неразрывной дружбы. Но в обоих случаях он не требовал решительного разрыва. Может быть, вообще он предпочитал в таких случаях максимальную осторожность, деликатность. Говорил: «Нет, резко рвать не надо, просто – реже видеться, меньше разговаривать». И всегда это приводило к нужному результату.

Много лет спустя, за несколько месяцев до его кончины я, уходя в будний день от Литургии в Донском, оглянулась, чтобы перекреститься, и увидела Батюшку вот также углубленного в беседу с какой–то женщиной. Весь облик его излучал благодатное внимание, кротость, смирение, тихость, которые наполнили собой весь храм. И я пошла на работу с таким чувством радости, будто это он со мной сейчас поговорил, сказал слово утешения, благословил».

Конечно, Батюшка занимался не только тем, что разводил неподходящих людей. Браки, которые он благословлял, всегда были счастливые. Он благословлял и дружбу. Двум девушкам он сказал : «У вас есть сокровище». Они недоумевают – только что кончили учебу, нет ни сберкнижек, ни золота. А он: «Это ваша дружба. Она будет проходить испытания, но не разлучайтесь друг с другом». И действительно, дружба Нины и Нади проходила испытания, одна даже хотела уйти, но Батюшка явился ей во сне (уже по кончине) и сказал: «Не уходи». Так они вдвоем ухаживали за престарелыми родителями Нины и похоронили их, так Нина была поддержкой Наде, когда та уже в преклонных годах дважды сломала ногу и руку, так они и живут теперь вдвоем на протяжении почти полувека.

А другой духовной дочери сказал: «Учитесь нести крест одиночества». В предыдущих беседах говорил ей, что этот крест будет для нее легче, чем крест семейной жизни.

Нина и Надя рассказывали такой случай: старшая сестра приезжала к Батюшке с тревогой за младшую, которая вела себя очень странно, убегала из дома, была совсем больная. Он сказал: «Не беспокойтесь, она хорошо выйдет замуж, и у нее будет трое детей. Так и было. Все они живы и сейчас.

Приведем в сокращенном виде воспоминания о Батюшке одной его духовной дочери – врача-витаминолога Марии Александровны Крашенинниковой. Впервые она увидела Батюшку во дворе Донского монастыря и была поражена, потрясена тем, какие у него добрые глаза. Ее подруга сказала ей: «Этот Батюшка очень хорошо исповедует». И Маша отправилась к нему на исповедь, и после нее Маша стала духовной дочерью о. Николая. Вот несколько рассказанных ею случаев.

«В 58–м году мне было необходимо уйти с работы, все там было не по душе, а меня не отпускали. Приезжаю к Батюшке в храм Ризоположения, рассказываю. Он говорит: «Надо найти себе замену». Тут я в первый раз в жизни обиделась на Батюшку – где мне искать замену, людей на улице спрашивать что ли? Лучше ничего не говорить, чем такое сказать. Приезжаю из церкви на работу, вижу– в вестибюле сидит незнакомая девушка. И потом я вновь проходила мимо нее, она все сидит. Я спросила, не надо ли ей в чем–нибудь помочь, она отвечает, что кончила мединститут, у нее свободный диплом и она ищет себе работу. Привела ее в мой отдел, представила ее заведующему, и она была принята, а мне подписали мое заявление об уходе.

В том же году. Осень. Дров нет (мы живем за городом). Приезжаю к Батюшке в Донской. Он говорит: «Ну, пойдем просить святителя Николая», и мы с ним подошли к чтимому образу и помолились. Приезжаю домой, мама и сестра еще не вернулись из Лавры. Раздается звонок, стоит человек и спрашивает, не нужны ли дрова – он привез на соседнюю улицу, а там уже купили. Выхожу и вижу целую машину дров – 5 кбм., и все одна прекрасная сухая береза. Первым моим чувством было отчаяние: ведь они стоят, конечно, рублей 500, а у меня всего 300 (на старые деньги). Спрашиваю цену – 300 р. Когда приехали мама и Катя и, изумленные, спросили, откуда дрова, я ответила: «Батюшка Николай прислал».»

Далее ее же рассказ о том, как по благословению Батюшки – заниматься научной работой – она чудом поступила в Институт туберкулеза, где проработала 25 лет и была счастлива. Она же рассказывала о чудесном исцелении за одну ночь, после молитвы на могиле у Батюшки, ее троюродной сестры Лиды, от которой отказались врачи.

В московских церковных кругах широко известны обстоятельства появления на свет двух дочек о. Николая В. и его матушки Нины. У Нины была гипертония в такой тяжелой форме, что ей пришлось оставить любимую работу в Консерватории. Врачи категорически запретили ей иметь детей. В 50–х годах о. Николай и Нина стали духовными детьми о. Николая. И вот – паника среди родных и близких: Нина ждет ребенка. Известный терапевт Александров говорил: «Нина Аркадьевна идет на самоубийство». Знакомая их семьи заведующая гинекологической больницей в г. Горьком писала отчаянные письма, что за 30 лет ее практики не было ни одного благополучного исхода родов при такой гипертонии. А мы, духовные дети о. Николая, не сомневались: раз Батюшка благословил, все будет хорошо. И так благополучно появилась на свет Олечка. Через несколько лет история повторяется. Нина снова беременна. Гнев их родных на «невежественного в медицине о. Николая» неописуем. И – уже по кончине Батюшки – благополучно рождается Танечка. Третий аналогичный случай описан О.Н. Вышеславцевой [5, стр. 20].

Ирина Сергеевна М. повторяет уже сказанные нами выше слова: «Его слово было со властью. Его невозможно было не слушаться. По его слову я не задумываясь выскочила бы в окошко, зная, что так надо. Однажды я стояла в храме Ризоположения с бурей в душе, дожидаясь Владыку Стефана (Никитина). О. Николай проходил мимо, благословил, пошутил. И сразу буря утихла, наступила тишина, мир». И.С. приехала к о. Николаю домой за несколько дней до его смерти с мучительным вопросом. Он дал ей чисто практический совет, но благодаря тому, что она исполнила этот совет, мирно устроилась и ее дальнейшая жизнь и жизнь ее сестры Е.

Каким счастьем было для нас его духовное руководство! Одной духовной дочери он сказал: «Духовничество – это вот что: с одной стороны, дается обязательство послушания, а с другой – обязательство спасти душу». В другой раз сказал: «Не относитесь ко мне как к какому–то старцу. Просто – просвещенный священник». В ответ – с растерянностью, недоумением: «Батюшка, я не могу относиться к Вам не как к старцу». Ничего не сказал, только чуть заметно улыбнулся. Он обсуждал с нами весь распорядок дня, молитвенное правило, подчеркивал необходимость регулярного причащения («Это самое главное»), учил вести «дневник грехов». У него была прекрасная библиотека, и он давал всем книги – строго по своему, выбору, потом спрашивал впечатление о прочитанном. Многие передавали ему письменную исповедь, делали это незаметно, в темном приделе, ведь это могло оказаться в те времена криминалом. Очень часто он отвечал на то, что не было ни сказано, ни написано, и говорил это таким простым, «будничным» тоном, что некоторые только потом спохватывались: да ведь я же забыла ему это открыть, как же он знает? Одна девушка, Юля, приходила к нему на исповедь с запиской, но он отвечал ей, не глядя в эту записку.

И все же, все же были редкие, единичные случаи непослушания ему. Эти случаи всегда кончались катастрофой – не трагедией, потому что он все–таки вытаскивал человека из беды своей всесильной молитвой. И потом, видя горячее раскаяние, никогда не говорил: «Ведь я же предостерегал...» Ни слова упрека, только любовь, только сострадание. Одна духовная дочь, испившая горькую чашу непослушания, спросила: «Вы теперь на меня сердитесь?», – а он ответил: «Разве может отец сердиться на своих детей?».

Частной исповеди у о. Николая всегда предшествовала «общая исповедь» – в сущности, проповедь на тему праздника, дневного евангельского чтения, памяти дневного святого. Свою «общую исповедь» он вел почти каждый день, и каждый раз за простотой его слов чувствовалось, что он ведет ее точно впервые. Временами он как бы уже не говорил, а просил, умолял, призывал в желании разбудить все еще спящее сердце. И по себе и по многим скажу, что за много лет не было случая, чтобы мы возвращались после исповеди у о. Николая с прежней сухой душой». (С.И. Фудель).

Он находил общий язык с людьми самого различного воспитания и разных специальностей. К нему можно было прийти с любым вопросом, не только личным, и получить помощь.

Екатерина Александровна Крашенинникова, работавшая в Музее имени Скрябина на Арбате, одного из центров музыкальной культуры Москвы, где еженедельно проводились прослушивания лучших творений мировой музыки, в отчаянную для музея минуту пришла к о. Николаю и рассказала, что музей практически обречен на ликвидацию. Батюшка выслушал ее внимательно, помолчал и быстро сказал, что надо написать совместное прошение с недавно открытым Музеем русской музыки им. Глинки и не оставлять молитвы. «Стучите, и отворят вам». И прибавил: «И я тоже буду молиться». Через несколько месяцев музей был спасен. В Музее имени Глинки сказали: «Это – чудо».

Приведем один поразительный случай его прозорливости. Этот случай свидетельствует, что о. Николай молился не только за своих духовных детей и за тех, кто приходил к нему со своими трудностями, но и за всю Русскую Церковь, переживавшую тогда трагическое «хрущевское» время, когда храмы закрывались насильственно один за другим и Н.С. Хрущев прилагал все усилия, чтобы выполнить свое обещание – показать в 70 году по телевизор «последнего попа». И вот на одной общей исповеди зимой 61 года Батюшка спокойно, просто говорит как о чем–то бесспорном: «Ближайшие два–три года будут для Церкви очень тяжелыми. Но в одну ночь все изменится». Именно ночь, а не день. Эта ночь, ночь под Покров Пресвятой Богородицы. 1964 года, когда был низложен своими соратниками гонитель Церкви, наступила уже после смерти Батюшки, и хотя свободы Церковь не получила, но закрытие храмов прекратилось и дышать стало полегче. В начале 62 года он опять сказал одной духовной дочери: «Ближайшие два–три года будут для Церкви очень тяжелыми». Конечно, такое откровение о судьбах Церкви не могло быть случайностью, в нем мы видим ответ Свыше на горячую молитву Батюшки за страждущую Церковь. Здесь уместно вспомнить, что о. Николай глубоко чтил Св. Иоанна Кронштадтского, во все дни его памяти говорил о нем как об идеале пастыря (а в те годы нельзя было и произносить имя этого «монархиста», «черносотенца» и т.п.). Но ведь Св. прав.Иоанн Кронштадтский был молитвенником за Россию, за Русскую Церковь, и в этом о. Николай был его последователем.

Отец Николай не только молился, но и многое делал. В частности, он поручал знакомым машинисткам перепечатывать душеполезные религиозно–нравственные сочинения для духовного образования своих чад. Кстати, это был и домашний подработок для домохозяек. Кроме того, он пытался и небезуспешно растить церковные кадры. В этом плане интересны его советы своему брату – Владыке Сергию.297

Сокровенные глубины своей жизни во Христе о. Николай таил от всех. Но тайное все же становится явным. Вот один случай. Одной его духовной дочери пришлось терпеть много несправедливостей на работе, она ему об этом рассказала и добавила: «Но я думала – Господь больше терпел, это с Ним соединяет». И вдруг Батюшка преобразился – словно могучий орел раскинул крылья – и горячо–горячо сказал: «Если будете так рассуждать, то скажете – мало, Господи, мало». Это он о своих скорбях говорил – «мало, Господи, мало».

«Выдавали» его иногда и его глаза. Серо–голубые, очень чистые, добрые, они крайне редко превращались в море синего пламени. Каждому из его духовных детей довелось видеть это, но очень–очень редко, иногда один раз в жизни.

Разные лица и в разное время видели сияние вокруг его головы во время богослужения.

От людей, не понимавших о. Николая, приходилось слышать, что он был противником монашества. Это глубоко неверно. Он действительно был противником легкомысленно или формально принимаемых обетов. Но когда на одну его духовную дочь напало искушение против монашеского пути, он ответил с пламенным негодованием: «Как?! Человек приносит свою жизнь в дар Богу, а вы говорите...». В молодости он сам думал о монашестве для себя, но отцы, в первую очередь старец Алексий Зосимовский, сказали: «А сначала тебе нужно жениться» (из его рассказов). Впоследствии он все же благословлял постриг в мантию (конечно, по тем временам тайный), когда усматривал в этом волю Божию.

Он жил подвижнически – очень мало ел, хотя, казалось бы, ни от чего не отказывался, очень мало спал. Однажды он сказал: «Святым сон был также нужен, необходим, как и всем, но они заменяли сон молитвой, и Господь подавал им за три часа сна такой же полный отдых, как другим за восемь». Это он говорил, конечно, от собственного опыта, хотя меньше всего считал себя святым.

Его доброта, его нестяжательность были поразительны. В книге Вышеславцевой рассказаны несколько случаев, когда он, придя причастить больного, незаметно оставлял где–нибудь под салфеткой деньги. Приходившие к нему давали ему иногда и много денег, и он не отказывался, но тут же все раздавал нуждающимся. «Духовная забота о людях была у него как бы укрепляема или подтверждаема заботой материальной. Я знаю и по себе и по другим, как щедро он помогал в материальной нужде людям». (С. Фудель). А семья о. Николая жила очень скромно; все годы своего священства он проходил в одном и том же зимнем пальто, купленном за 600 (т.е. 60) руб. Весной и осенью он носил старенький синий плащ, летом – светлый китель, под которым умело прятал полы подрясника. Зимнюю шапку неизменно сменяла серая кепка, с которой он не расставался даже когда работал в своем саду, и которая иных людей шокировала (что за священник в кепке?).

Нищие не расходились, пока Батюшка не выйдет из храма. Он всем подавал, но и просил их молиться – называл имена. Он любил животных -– воробьи слетались тучей, когда он выходил, и он их кормил.

У него было живое чувство юмора – о. Николай мог и добродушно пошутить, и посмеяться, как дитя.

Несмотря на крайнюю занятость пастырскими трудами, о. Николай находил время и для дорогих его сердцу занятий богословием и духовной литературой.

Возможно, что с желанием помочь своему брату – епископу Сергию в его работе над темой Рублевской «Троицы» и сам о. Николай погрузился в эту тематику, и в 1956 г. составил труд в 28 страниц под названием «Опыт догматического истолкования иконы Андрея Рублева «Св. Троица».298

В 1958 г. появился значительно расширенный и переработанный вариант (оглавление + 98 стр. + заключ., 3 стр.) под названием «Размышления зрителя иконы «Св. Троица» Андрея Рублева» (Опыт раскрытия идейного содержания и символики...)

В 1960 г. им был составлен и сокращенный вариант под названием «Пресвятая Троица и домостроительство. Размышления «Зрителя» у иконы...» М. 1956–59. в 58 страниц в машинописи (без оглавления), отсюда фрагменты были напечатаны на 6,5 страницах в ЖМП № 7 за 1960 год.

Владыка Сергий посчитал, что о. Николай, вероятно, чересчур залез в его сферу и на форзаце его машинописи изволил начертать: «Художественное] творение [совершается] под благодатным осенением, но не от ума тел[есного]. Головное же умствование – много говорит лишнего, и это не убеждает; лучше меньше, но убедительнее по существу.

На данную работу можно ответить словами, некогда сказанными В.М. Васнецовым, невольно подслушавшим разговор 2–х художников об его произведениях на выставке: «А я и не думал тоже (?), что все умно получится». (Не помню точно, но смысл таков.)299

Вот потому–то не очень убеждает эта работа, хотя и не плохая, что в основе ее лежит умствование, а не душа художника, но, может быть, и этот путь не плохой, как сказал Васнецов. Е[пископ].С[ергий]. 10/V–60 г.»

Позднейшая (от 20.5.1979 г.) приписка Владыки – «это ответ брату о его работе» – вероятно говорит, что эта рецензия дошла до о. Николая.

Но в том же 1960 году (или в конце 1959 г), судя по указанию, сделанному отцом Николаем, появился и «вариант I, полный»: под названием «Троица и Домостроительство» (Размышления зрителя...), в котором в отличие от варианта 1958 г. исчезли два пункта (№ 10 – «О духовном содержании творчества Рублева» и № 17 – «Икона Св. Троицы и Русь Православная»). Объем этого «варианта I» около 120 стр., но в нашем распоряжении находится только предварительный «беловик» с правками. К нему, видимо, есть скрепа в 52 страницы под названием: «Приложения. О Пресвятой Троице300 и домостроительстве». (Тексты из Св. Пис. В. и Н. Завета и выписки по Тв. Свв. отцов), М., 1960. Но ни один из вариантов не был издан.

Имея горячую любовь к Божией Матери, многие и многие труды положил он к прославлению Ее имени. Отцом Николаем написаны две службы с акафистами в честь богородичных икон – в честь Донской иконы Божьей Матери и иконы «Взыскание погибших»301 утвержденные Св. Патриархом Алексием 1–м к церковному употреблению. (Здесь уместно отметить, что и Божия Матерь сподобила его первую и последнюю службы в священном сане совершить в день чествования Ее иконы 1 сентября 1963 года).

Конечно, на эти труды у него оставались только урывки времени, которые он умел использовать только потому, что знал цену каждой минуте. Так, его видели однажды в длиннейшей томительной очереди на дровяном складе, где заказывали топливо. Батюшка тихо, кротко сидел, записывая что–то в блокнот, всецело углубленный в свою работу.

От о. Николая дошли до нас в машинописи и его проповеди, записанные его духовными дочерьми за 1953–55 годы (72+90 стр.) и за 1956–57 гг. (227 стр.).

Изредка его проповеди печатают и до сих пор на страницах Журнала Московской Патриархии.

Заканчивая повествование о жизни этого подвижника, нельзя не упомянуть вкратце о том, каким он был чутким, внимательным мужем и отцом, каким рачительным хозяином дома. За полтора месяца до его кончины, уже после первого инфаркта, его застали в «выходной день» стоящим на лестнице у стены дома и что–то старательно прибивающим под крышей. В ответ на отчаянный вопль – «Батюшка, ведь Вам нельзя это делать!» – он только улыбнулся веселой, легкой, свободной улыбкой, без слов сказавшей: «Конечно, нельзя, но ведь надо подправить дом, который так скоро останется без хозяина»...

У о. Николая было очень много глубоких скорбей, о которых нам и сейчас далеко не все известно. Больше других видела это его матушка. Уже после смерти о. Николая она рассказывала, что в последнее время он часто приходил в каком–то изнуренном состоянии, ложился на кровать и закрывался с головой теплым платком. Она спрашивала: «Колюшка, что с тобой?», на что он отвечал: «Тебе этого знать не надо». А на другой день в храме был снова прежний – светлый, внимательный, любящий. Опять–таки после его смерти стали известны его слова, сказанные им его другу – о. Порфирию Бараеву (впоследствии схиархимандрит Серафим из Богоявленского собора) о том, что он крестил одну высокопоставленную женщину, и это имело для него очень тяжелые последствия: «Я был там, где ты не был, и видел то, чего ты не видел», – а ведь о. Порфирий перенес два ареста и две ссылки. Тогда же в «самиздате» появились воспоминания Светланы Аллилуевой (Сталиной)302, и мы узнали, что Батюшка «дерзнул» окрестить дочь «вождя народов», и этого, несмотря на развенчание Сталина, власти ему не простили. До сих пор неизвестно, что пришлось пережить тогда Батюшке. Может быть, именно результатом этих событий явилась тяжелая стенокардия, а в июне 1962 года – обширный инфаркт миокарда. Батюшка поправлялся очень медленно, просил о продлении ему отпуска, даже, кажется, о переходе на полставки, но управляющий делами Московской Патриархии Владыка Киприан отклонил его просьбы, и в декабре 1962 года о. Николай был вынужден возобновить свое служение с прежней нагрузкой.

В ночь на 19 сентября 1963 года у него произошел второй инфаркт. Днем 19 сентября его исповедал и причастил прот. Виктор Жуков, сосед по дому. О. Виктор рассказал, как прошла эта исповедь. Когда он начал читать молитвы, Батюшка попросил: «Не спешите». Потом о. Виктор стал перечислять грехи, а Батюшка остановил его: «Подождите», – и сам повторил эти грехи и сказал: «Продолжайте» (и это в ужасных страданиях, после шестичасового отека легких). Соборование совершали о. Виктор и настоятель Ризоположенского храма прот. Василий Свиденюк.

О предсмертных часах Батюшки рассказывал его брат – Алексей Александрович Голубцов.

После соборования о. Николай уже ни на кого не смотрел, не отвечал на вопросы, не ответил даже брату, когда тот с ним поздоровался. Видимо, он все время молился – безмолвно, а когда ему давали подышать кислородом, то сразу же начинал молиться вслух. Иногда он начинал молитву (чаще всего – «Отче наш») и был не в силах закончить ее – Алексей Александрович дочитывал вслух, и Батюшка в знак благодарности пожимал ему руку. Несколько раз он вдруг устремлял пристальный взор на что–то, видимое ему одному; зрачки его расширялись так, что его голубые глаза казались совсем черными и такими большими, какими никогда не были ранее. Он глядел со всепоглощающим вниманием, даже приподнимался в подушках и наклонялся вперед. Так смотрел он сначала на божницу, потом вверх.

Затем произошло то поразительное, о чем Алексей Александрович рассказал в первое же утро: о. Николай тихо, но ясно сказал: «Пойте – «Честна пред Господем смерть преподобных Его» и сам тихо запел на 7–й глас. Его слабый голос скоро выдохся, а Алексей Александрович трижды пропел этот прокимен»...

В 3.50 утра 7/20 сентября, в день предпразднества Рождества Пресвятой Богородицы, о. Николай тихо скончался. Так исполнилось слово, сказанное им в день Успения Божией Матери в 1955 году: «Будем просить у Господа, по молитвам Божией Матери, чтобы наша смерть не была внезапной. Пусть она будет в болезнях, но только бы мы смогли перед смертью возблагодарить Господа за все скорби, которые Он посылал нам в жизни. Будем молиться, чтобы смерть наша была не смертью, а успением, упокоением».

Отметим одно замечательное «совпадение». О. Николай глубоко чтил оптинских (ныне преподобных) старцев, очень любил преп. Макария, поручал своим духовным детям делать выписки из его писем. И вот он скончался в тот же предпразднственный день, что и преп. Макарий 103 года тому назад. И хоронили его также на 4–й день, как и преп. Макария. И все, кто присутствовал на его похоронах, разделяли чувства настоятеля Оптиной пустыни преп. архимандрита Моисея, сказавшего на похоронах старца Макария: «Это что–то необычайное! 80 лет живу на свете, а не видал таких светлых похорон. Это более походит на перенесение мощей, нежели на погребение». А вот слова С.И. Фуделя о упокоении о. Николая: «Как умолчать о благодати Божией, ясно показавшей на похоронах о. Николая Голубцова, что «Честна пред Господем смертьпреподобных Его». Господь явно показал на торжестве этих похорон, что угоден Ему тот путь, которым шел о. Николай – путь любви и смирения, путь служения людям. Мы убедились еще раз, что только кроткие наследуют новое Небо и новую Землю Божию. Конечно, не внешность поражала, хотя редко кого отпевают три архиерея303 и 28 священников. Невозможное совершалось на этих похоронах: в наш век разделений и ненависти тысячная толпа была «один дух в Господе». Мы точно среди лета запели Пасху. И прав был кто–то из этой толпы, сказавший мне: «Сегодня я в первый раз в жизни почувствовал, что такоеЦерковь»...

На погребении О. Николая были тысячи людей, тысячи глаз, в которых светилась любовь. И, конечно, многие–многие могли бы рассказать, что значил в их жизни о. Николай, поведать что–то гораздо более значительное, чем приведено в настоящем кратком очерке...

После смерти о. Николай не раз являлся своим духовным детям «в тонком сне» в критические моменты их жизни и предостерегал их от духовных ошибок.

Среди многочисленных духовных детей о. Николая было немало незаурядных личностей. Особо следует отметить Марию Вениаминовну Юдину († 19.11.1970), знаменитую пианистку, пришедшую к о. Николаю из Катакомбной Церкви. Отличалась самоотверженной любовью ко всем нуждающимся, жила, можно сказать, в нищете, известна своей мужественной проповедью Христа прямо со сцены, где играла наиболее серьезные вещи великих композиторов. Она с благоговением относилась к о. Николаю и с большим уважением к его родным.

Из священников нам известны: о. Николай Анатольевич Ведерников, в прошлом пианист, о. Александр Мень, который считал о. Николая своим идеалом в деле пастырства,304 о. Сергий Вишневский и ряд других.

Невозможно обойти вниманием воспоминания С. Аллилуевой305 об о. Николае. Мы опустим здесь ее наивные и ошибочные высказывания – (напр., что в Донской церкви якобы не было хора, а «только несколько монашек читали молитвы», «о. Николай служил обыкновенно в черной или белой рясе, без золота и серебра» и мн. др.); конечно, ее взгляд – это взгляд своего рода инопланетянки, залетевшей в православный храм и широко открытыми глазами увидевшей в нем Православного Пастыря (она сама признается, что после смерти о. Николая перестала ходить в церковь, да едва ли заходила и ранее). И в то же время она увидела и сумела выразить многое, в частности, то, что знал каждый из духовных детей о. Николая, – его благодатную строгость. Приведем же, сократив несущественно, эти воспоминания.

«...Весной 1962 года я крестилась в православной церкви в Москве, потому что я хотела приобщиться к тем, кто верует. Я чувствовала эту потребность сердцем: догматы мало что значили для меня. Благодаря моим друзьям мне выпало счастье встретиться с одним из лучших московских священников. Его уже нет в живых, и с тех пор я не видела никого, кто служил бы так проникновенно и просто, кто говорил бы с прихожанами так, как это делал о. Николай.

Он был строг, и не скрывал этого. Говорил о жизни повседневным будничным языком, без елея, без стремления во что бы то ни стало оправдать ошибку, без попыток сделки с совестью. Не нравится – уходи (...). Взгляд его был пронзителен. Он был суров, как сама правда, не терпящая уловок, и в этом была его милость и великая помощь. От него нельзя было увернуться (...).

(...) Он отлично понимал, что принимая крещение, я нарушаю правила партии, что это опасно для меня и для него, и потому не занес мое имя в церковную книгу (...).

Я никогда не забуду наш первый разговор в пустой церкви после службы. Подошел быстрой походкой пожилой человек с таким лицом, как у Павлова, Сеченова, Пирогова – больших русских ученых. Лицо одновременно простое и интеллигентное, полное внутренней силы. Он быстро пожал мне руку, как будто мы старые знакомые, сел на скамью у стены, положил ногу на ногу306 и пригласил меня сесть рядом. Я растерялась, потому что его поведение было обыкновенным. Он расспрашивал меня о детях, о работе, и я вдруг начала говорить ему все, еще не понимая, что это – исповедь. Наконец я призналась ему, что не знаю, как нужно разговаривать со священником, и прошу меня простить за это. Он улыбнулся и сказал: «Как с обыкновенным человеком». Это было сказано серьезно и проникновенно. И все–таки перед тем как уйти, когда он протянул мне для обычного рукопожатия руку, я поцеловала ее, повинуясь какому–то порыву. Он опять улыбнулся. Его лицо было сдержанным и строгим, улыбка этого лица стоила многого...

Он крестил меня греческим именем Фотина (Фотиния), сказав, что это и есть мое настоящее имя. После крещения я спросила, могу ли положить на тарелочку в церкви, в знак благодарности, кольца и серьги, которые принесла с собой – денег у меня в ту пору было мало. Но отец Николай ответил твердо: «Нет. У церкви есть средства. Вы пришли к нам сами – это важнее».

Сколько достоинства было в его словах и во всем поведении. Он говорил мало слов, но веско и убедительно, не пытаясь привлечь любезностью и мягкостью, не расточая улыбок (...).

«Показное! Показное!» – резко сказал однажды отец Николай женщине, благоговейно стоявшей на коленях, и не стал с ней говорить. Должно быть, он что–то знал о ней.

Он крестил меня, дал молитвенник, научил простейшей молитве, научил, как вести себя в церкви, что делать. Он приобщил меня к миллионам верующих на земле. Он сам, как личность, незабываем. После службы длинная очередь прихожан выстраивалась, чтобы поговорить с ним. Он говорил с каждым, слушал внимательно любые жалобы. Однажды я простояла в такой очереди полтора часа, так как передо мной была молодая пара, у них что–то не ладилось в семейной жизни.

(...) Последний раз я пришла сюда в июне 1963 года, после Троицы, в Духов день, когда вся церковь была еще украшена внутри свежими ветками березы, а на полу – свежескошенная трава. Долго стояла к отцу Николаю очередь под благословение, и с каждым он говорил.

Он опять расспрашивал меня, как здоровье, как дети, какие заботы у нас дома. Потом, помолчав, строго спросил: «Ты как, – одна сейчас? Кто–нибудь есть около тебя?» Растерявшись от прямоты вопроса, я только отрицательно покачала головой. – «Не спеши», – сказал отец Николай. – « Ты всегда слишком спешишь, от этого у тебя все неудачи на личном фронте. Подожди, не торопись, еще приедет князь заморский...» – и он усмехнулся как–то в сторону.

Я не удивилась ни разговорному обороту в его словах, ни последовавшему за ним архаизму. «Князь заморский» был настолько далек от моего сознания и всего моего образа жизни, что я не восприняла его всерьез. Однако все слова отца Николая надо было брать всерьез........

Через два месяца после этого разговора Браджеш Сингх307 (очевидно, главная, глубокая любовь в бурной жизни этой мятущейся души – прим. автора) был в Москве, а в октябре, когда отца Николая уже не было в живых, все счастливые случайности и совпадения соединились для того, чтобы мы встретились и познакомились /.../. Отец Николай не бросал слов впустую.

В тот последний разговор я запомнила его большую сильную руку садовника, работника, которую он положил мне на голову...»308.

7/20/IX–63 г. в 4 часа утра почил о Господе еще один пастырь близкий по духу ранее отшедшим владыкам Афанасию309 и Стефану310 – о. Николай Голубцов. При жизни это был самый скромный и как бы незаметный священник храма Ризоположения, всегда согласный помочь своим сослужителям, заменить их, выполнить любую требу и т.д. Иногда приходил он с намерением служить раннюю обедню, а получал распоряжение за ранней исповедывать и служить позднюю. Иногда его, уже готового (по расписанию) служить в Донском, вдруг вызывали в Ризоположенский храм. И всегда он оказывал бесприкословное послушание, и на лице его не было заметно ни малейшего неудовольствия. В Донском, хотя такой же скромный, он был как–то более свободен в своих действиях и был душою храма.

Ради исповеди маленькая церковь у него и в будни переполнялась народом. По словам владыки Стефана, о. Николай «имел благодать исповеди». Общая исповедь, против одного названия которой так восстает обычно душа, у него всегда оставляла глубокое впечатление, и каждому казалось, что слово о. Николая направлено лично к нему. Исповедь (или вернее проповедь перед исповедью) никогда не была стандартной по содержанию. Начиналась всегда с краткого изложения празднуемого на тот день церковного события или памяти, иногда с Евангелия или Апостола, прочитанного за Литургией, а затем на этой основе шло не просто перечисление грехов, а всем понятная, проникающая во все закоулки души и проясняющая совесть проповедь праведной и правильной жизни, призыв к молитве, покаянию и исправлению. Никогда не звучала здесь претензия на особую богословскую ученость, все было просто, трезво и применимо к жизни как любой неграмотной старушки, так и интеллигентного человека. А когда подойдешь к аналою и скажешь то, что особенно тяготит совесть, о. Николай никогда не торопил, но и не задерживал, не удивлялся твоему греху и, осуждая его, не осуждал кающуюся душу. Если находил нужным, тут же давал краткий и решительный совет или произносил: «Прости, Господи!», «Помоги, Господи!» Простота, с которой он принимал исповедь, облегчала кающемуся признание в любом грехе.

Во время исповеди о. Николай почему–то очень часто полагал на себе крестное знамение, иногда, казалось, и не в логической связи с содержанием слова. Для желающих принести покаяние о. Николай был всегда безотказен и готов исповедывать вплоть до самого Причащения. Да и вообще он долгое время (пока на это не наложил запрет новый настоятель) проводил исповедь в Донском за бесконечно длившимся «запричастным». И после того опять–таки в общем безропотно подчинившийся новому распоряжению о. Николай в отдельных случаях исповедывал в конце обедни (за что на него тут же приносилась жалоба настоятелю: «Опять Голубцов задерживает обедню!»).

Также безотказен был о. Николай для всех, кто приглашал его на дом для треб в любой уголок Москвы, а то и за Москву (хотя то было и против правил), и, придя в дом, старался послужить не только тому, к кому был приглашен, но и всей семье, а иногда и соседям.

И вот этот, никогда ни на что не жаловавшийся, скромный и безотказный священник, который по слову Господню был всем слугой, скоропостижно и неожиданно для всех в два дня скончался от инфаркта миокарда, пособоровавшись и приобщившись Св. Христовых Тайн, с молитвой на устах («Святый Боже»), и до конца не оставляя заботы о близких – жене и приемных детях, которых любил, как родных.

Как часто бывает при кончине христианских подвижников, погребение этого скромного, смиренного, тихого и почти внешне незаметного священника оказалось большим торжеством, как бы земным его прославлением. Уже накануне погребения за вечерним заупокойным богослужением едва можно было стоять в церкви, набитой людьми как на Пасху. А в день погребения войти в храм можно было только до начала обедни, а потом и самый двор был полон народа, так что приехавшему в середине обедни управляющему Московской епархией еп. Киприану пришлось с трудом прокладывать себе дорогу к боковому входу. По милости Божией (и, верю, что по благостной молитве почившего) нас с дочкой неожиданно выхватила из толпы близкая семье о. Николая духовная дочь его и привела ко гробу. Таким образом, всю обедню и отпевание мы стояли вблизи почившего и слышали каждое слово, а затем имели возможность проститься с его телом и поцеловать в последний раз его руку, которая была совсем мягкой и казалась такой же мягкой и благостной как при жизни.

Служение Литургии возглавлял брат о. Николая вл. архиепископ Новгородский и Старорусский Сергий. Обедня шла тихо, сосредоточенно. Казалось, сердца всех присутствующих сливались в молитве, одновременно исполненной скорби и радости. В середине Херувимской перед самым Великим входом послышался резкий голос: «Пропустите меня!», и в храм вошел с несколькими сопровождавшими еп. Киприан, подошел ко гробу и тут же проследовал в Алтарь. Обедня окончилась. На амвон вышел еп. Киприан и начал надгробное слово. Говорил умело, не затрудняясь подыскивать слова, как человек, привыкший к выступлениям. По его словам, кончина часто характеризует почившего, и случается, что человек, казавшийся людям хорошим, умирает без покаяния, а тому, кто как будто вел жизнь самую обычную, Господь посылает праведную кончину. О. Николай умер хорошо, с молитвой, и напутствованный Св. Таинствами церковными, и это говорит за хорошую его загробную участь, но все же не следует забывать, что на душе священника кроме личных грехов лежат еще грехи его духовных детей, м.б., чересчур снисходительно, без епитимий отпущенные, и не покрытые последующим исправлением их жизни. Вот за них и будет отвечать священник. Поэтому мы должны усиленно молиться за о. Николая.

Началось отпевание, возглавляемое еп. Киприаном и Вл. Сергием, а затем к ним на кафедре присоединился запоздавший еп. Донат. В отпевании участвовал и младший брат о. Николая – о. Серафим. В толпе у гроба находился и 3–ий брат, лицом очень похожий на покойного – Алексей Александрович. С самого начала отпевания было много священников, но постепенно прибывали все новые и новые, так что к концу их было человек 25. М.б., отчасти благодаря этому отпевание не было сокращено за искл. части 118 и 50 псалмов, потому что надо было дать возможность каждому участнику отпевания прочитать хотя несколько стихов. Да и вся обстановка и обилие молящихся не располагали к сокращению. За порядком богослужения следил о. Виктор (Жуков, из Измайлова), высокий седой безбородый протоиерей в митре. Он же пел очень тихо и мелодично антифоны с двумя другими священниками. Отпевание было очень полное, торжественное, в нем чувствовалась общая любовь и благодарность почившему, искренняя молитва за него и вместе с тем надежда на его предстательство.

Как положено, тело о. Николая после отпевания обнесли вокруг храма с пением ирмосов, после чего Владыка Сергий своим тихим и слабым голосом, обращаясь к почившему брату, сказал очень теплое и безыскусственное слово, которое, впрочем, могли слышать только те, кто близко стоял. Вот в общих чертах это слово (не претендую на точность выражений):

«Самым горячим затаенным желанием нашей любимой матери было, чтобы хотя один из ее сыновей стал священником. И вот ты, брат, выполнил ее желание. Ты получил высшее агрономическое образование, долго работал на светской службе, но и тогда твоим любимым занятием было изучение богословия, и тогда уже ты мечтал быть священником. Священный сан ты принял уже на склоне лет и недолго поработал на ниве Господней, но на тебе исполнились слова Св. Писания: «Скончався вмале, исполни лета долга». За немногие годы (за 14 лет) ты сумел сделать необычайно много. Ты приобрел и окормлял множество духовных детей и жил для них. В заботе о духовных детях зачастую ты проводил бессонные ночи. Я, – сказал Владыка, – первый знал это по опыту, на себе, будучи сам твоим духовным сыном. Ты был для меня воистину старшим братом. Когда я вступил на служение епископа, я был к нему не подготовлен, и ты, дорогой брат, руководил меня своими мудрыми и глубоко практичными советами. У меня до сих пор хранятся исписанные твоею рукою, мелким почерком, записные книжечки, в которых ты записал свои советы, касавшиеся всего того, что, как тебе казалось, могло встретить меня (и встретило на деле) на моем новом поприще. В этих же книжечках были заботливо проставлены дорогие нам с тобой имена и даты памяти близких обоим людей. Выполнил ты и желание отца. Будучи уже священником, ты заинтересовался церковной археологией, церковным искусством и успел многое сделать и в этом направлении, хотя и был ограничен во времени своим священническим и пастырским служением и заботами о семье. Ты составил прекрасный акафист Божией Матери в честь ее Донской иконы....В момент смерти ты повторял самые простые молитвы – «Отче наш», «Святый Боже», а незадолго до смерти твои уста произнесли [как бы] пророческое слово: «Честна пред Господем смерть преподобных Его». Сам Господь произнес их твоими смиренными устами.

Иди же теперь, дорогой брат, поклонись нашей дорогой мамочке и молись за нас пред Престолом Божиим».

После Владыки Сергия говорил настоятель Ризоположенского храма о. Василий. В его речи было много общих слов о смерти, но все же он вспомнил, как был безотказен о. Николай, как тщательно заботился о своем служении и даже на смертном одре, после соборования сказал ему, о. настоятелю: «Простите, что я Вас подвожу», (о. Николай умер в тот день, когда после отпуска должен был выйти на работу). Видно, внезапная смерть о. Николая и вся обстановка его кончины и погребения тронули о. Василия, и он от лица своего и всех сослужителей своих, попросил у почившего прощения. 311

Позднейшая чья–то приписка: + Сие посвящается памяти усопшего протоиерея о. Николая Голубцова. г. Москва. Его духовным чадам.

Дорогой друг мой, Мария Францевна!

Чувствую, что обоих нас, как темной пеленой покрыло уныние, снедает тоска, овладевает отчаяние. Что противопоставим ему? Свет Христов, который разгоняет тьму уныния.

Причина такого состояния – неверие в Бога. Нормальное состояние нашего духа должно быть радостное. Как греет солнце, так и душу согревает Бог. Если нет этого, то оттого, что солнце правды Христос – покрыто облаком. Это облако – тьма сомнений, тьма мыслей, тьма вопросов, тьма ужасов несуществующих. Это все порождает неверие. Сравните два состояния и поймете, в чем дело.

Вера, надежда, любовь – источник: положение на Волю Божью и смирение.

При состоянии веры в Бога, кажется, в душе все ликует. Сил некуда девать. Растет жажда не только выполнять, что полагается, но жажда подвига, т.е. делать больше, чем нужно. Ум прикован вниманием к Богу и не хочет отрываться на прочее. Сердце дышит свободно, легко. Кругом все радостно, все поет. Ног удержать не можешь, сами бегут к нуждающимся. Все рвется к вечности, к бесконечному. В груди океан добрых мыслей, чувств, настроений. Они изливаются, как вода через край переполненного бассейна. Люди – все милые друзья, кот. хочется прижать к сердцу. От молитвы, чтения не хочешь оторваться, нищему, первому встречному, даешь, что попадет в руку. На сердце и в душе нет сомнений. Все идет так как нужно. На все Воля Божья и все приятно. Кругом светло и в душе мир, стоишь на твердом основании. Легко с таким сердцем исповедовать Христа и его Истины!

Перед близкими чувствуешь жалость, раскаяние о забвении их. Хочется помочь, сделать все что им нужно, предупредить все их желания, предоставить им все для спокойствия, радости. Укоры, замечания принимаешь с благодарностью, как нужные для исправления. Мне хочется больше любви, внимания, ласки. Я хочу сидеть у Солнца Любви и не отходить во мрак жизни. Мне приятно, что все так добры, нет злых людей на свете, а если они есть, то они несчастны. Сердце полно любви ко всем. Слезы градом катятся от сознания, что прощен, освобожден от проклятого бремени. В сердце нет кипения страстей. Они так далеки, так несвойственны, грязны, отталкивающи. Все полно жизнью, все сочувствует, все радуется о тебе и твоих желаниях. Воображение рисует все в светлом виде и не только рисует, но именно наслаждается светом и наполнено радостью. Совесть спокойно созерцает все. Она чувствует полученную милость Божию и дорожит ею. Она тащит к молитве, чтению, в храм, на помощь. Она побуждает обласкать, обнять всех. Ум возносится горе. Он весь поражен величием и милостью Божией. Он только хочет углубляться в них, думать о них. Ревность доброделания жжет сознание. Хочется со всеми делиться своими переживаниями, чтобы все почувствовали твою радость. Страхов нет. Их как будто и не существовало. Сами сомнения кажутся постыдными и дикими. Ближние оправданы в глазах твоих и сияют добродетелями. Вчерашний враг становится другом. Сердце как растопленный воск.

Уныние, тоска, печаль отчаяние –

источник: самонадеяние и самолюбие

При состоянии уныния нет сил ни физических, ни духовных. Дух мятется туда и сюда, двоится, множится вниманием, не знает на чем остановиться, сердце болезненно сжато. Дышать нечем, тело все ноет, как от гриппа. Сделать лишнее движение, лишнее доброе дело тяжело. Ничего не хочется делать. Идеал – погрузиться в подсознательность, не быть, умереть. Кругом все серо и мрачно. Люди – кажутся врагами. Нет ни одного привлекательного лица. Всё и все отталкивают. Молитва, чтение, добрые дела кажутся ненужными, тяжелыми, приедаются, как давно известные. Ум, между тем, кипит сомнениями. Сердце сжимается от мрака жизни. Все давит, все рушится, нет твердого ни в чем основания.

На ближних смотришь, как собака на сене. Зачем они смеются, едят, радуются? Зависть берет на их спокойное самодовольствие. Гнев и раздражительность от каждого даже ласкового слова. Попреки, укоры – вызывают злобу, ненависть. Зачем мне сочувствие, зачем жалость, когда они причиняют только боль. Я хочу сидеть во мраке злобы и свет любви режет мне глаза. Мне больно, больно – что люди так добры, а я так зол. Сердце становится каменным. Слезы изсохли. Воля бездействует и безсильна. Страсти бушуют свободно. Чего только не делают они, каких только ужасов, картин, бедствий, небывалых преступлений, измен, подвохов, насмешек, презрения не рисует мое воображение/ Совесть молчит. Она дико озирается, затравленная псами – сомнениями. Она хочет сказать душе – проснись, что с тобой, стряхни этот ужасный сон, успокойся, но не может этого сделать, т.к. злоба, идущая откуда–то, и уныние зажимают ей рот. Молчи, теперь наше царство! Сам ум оцепенел. Он ничего не может мыслить. Вместо мозга и мысли сидит сомнение и отрицание. Боишься сказать слово, т.к. малодушно думаешь, что все равно не поймут, все равно не ответят, никто не пригреет. Леденят кровь страхи потерять веру, спокойствие и присутствие духа, потерять совесть, сделаться безчувственным камнем, потерять облик человеческий.

Вот плоды отчаяния, неверия и плоды веры. Полное перерождение!

Что же делать, когда не знаешь, за что взяться, когда собаки вот–вот разорвут!

Выход один – орать во всю мочь, караул, спасите! Господи – помоги! Все святые помогите! Тону! Ангел хранитель мой, где ты? – Спаси, обними своими крылами, отгони мрачные сомнения, осени молитвой душу мятущуюся! Кричите со слезами, с мольбой, с надеждой, верой, настойчивостью!

Кричите так, пока не получите помощи. Она сейчас же явится. Не надейтесь на свои силы, свой разум, сердце. Они в таких случаях излишние. Воздвигните, по слову апостола, «щит веры», им же можете все стрелы лукавого распаленные угасить! Что это за стрелы ? – Да то, что безпокоит, мучает сердце: злость, ревность, подозрение, малодушие, тупость, сознание ограниченности, приниженности, страх и пр.

А получивши помощь не отходите мыслью и сердцем от Господа. Помните, что тес всегда тут. Чуть отошли от хозяина, сейчас же цапнет и разорвет что–нибудь!

Вот ступеньки, по которым катимся! [и по которым восходим]

самомнение смирение

и самонадеяние; дары Духа Св.

нетерпение в скорбях; (радость, мир)

неверие: жизнь по Бозе:

сомнение; обновление и возрождение:

раздумье; приобщение к благодати Божией

тоска: (в таинствах)

печаль: раскаяние и покаяние:

уныние: вера, что спасет Господь:

отчаяние до желания смерти: надежда на милость Божию:

ров нашей погибели!

(смерть)

1956 – 1959 гг.

Москва. 28/VI313 1956 г.

Дорогой Владыко – братец!

Как себя чувствуем, как работаете? Слышал от Наташи о В314 научных занятиях и позавидовал, что можете работать в библиотеках. Так приятно поработать с книгой. Конечно, чтоб и предмет был приятен. Поздравляю с окончанием доклада. Как Ваше здоровье? Берегите себя от простуды – Вы так сильно потеете – не дай Бог, погода переменчива. В нашем мире больших перемен нет. Собираемся с 27/VII опять в Ессентуки на этот раз с Валей и Марусей. Владыко315предварительное согласие дал, но еще по докторам не ходил. У Вали оказались сильно испорчены зубы и сейчас лечат их. В общем здоровье лучше, чем в прошлом году, но усталость большая. Очень нервничаем за Володю, он кончает в июле и просит послать его в В. Сибирь. Не знаю, удовлетворят ли его просьбу – ему нет еще 18 лет. Я просил его устроить в пределах Брянской или Московской обл., но у них посылка и заявление коллективное, могут и послать.

К себе не могу звать, т. к. чувствую, что нам с ним не справиться, особенно в нашем окружении. Ваня работает с большой перегрузкой, семья на даче. У них дома прямо пекло и как Ваня316 работает – удивительно! У Лели317 ребята все в разъезде. Ира318 вернулась с практики – загорела, похудела, много работает. С домом пока ничего не получается и, по словам Наташи, Елена что–то особенно и не хочет выезжать, а с жильцами разве кто купит? Маня319 наверное уедет в дом отдыха, а Ира с 6/VII на месяц едет преподав.– воспитательницей в пионерский большой лагерь на 500 человек в числе 5–6 товарищей в Красную Пахру.

Вчера был у нас митроп. Илья, Ливанский гость. Напомнил митропол. Варфоломея, очень старый, но с лица весьма приятный. Участвовал в литии и вм[есте] с еписк. Василием [Самахой ?] пели по–арабски – весьма трогательно.

У меня к Вам просьба. Написал я не то что исследование, а излияние чувства на интересующую меня тему : «Опыт догматического исследования иконы Рублева «Святая Троица», то, о чем я Вам отрывками говорил. Просмотрел учение о Святой Троице св. отцов (Афанасия Великого, Григория Богослова,Григория Нисского, Иоанна Дамаскина), сделал довольно много выписок и по ним представил, что же из себя представляет каждая Ипостась в отдельности, и вся Троица в целом. А написанное словом сличил с прообразом в красках, б.м. наивно полагая, что живое отеческое слово и боговдохнов. кисть, язык красок, не могут расходиться. А потом добавил свое «толкование». Вышло страниц 30–40 большого формата. Работа написана для верующего человека (не для искусствоведов), и мне лично много дала. Конечно, с точки зрения искусства, она ничего не даст нового, но с точки зрения содержания, идеи, б. м., и будет кому полезна.

Мне бы хотелось, чтобы Вы ее прочитали до отъезда в Москву. Я ее сейчас отдал срочно перепечатать и мог бы выслать 1 экз. бандеролью. Я слышал, что Вы собираетесь приехать на Сергиев день, так вот и прошу сообщить, успею ли Вам ее переслать до отъезда, т.к. в Москве вряд ли у Вас будет время ее просмотреть.

Названия не пугайтесь – там больше переживания, чем исследования и то не мои собственные, а святоотеческие.

Как они понимали Св. Троицу!

Буду ждать телеграммы и немедленно вышлю в адрес: г. Русса.

Горячий привет от Маруси и Вали. Просим В/св. молитв люб. брат Николай.

P.S. Поставили Доната320 в епископы в Бийск; о. Иоанн321 устраив. в Серпухов, о. Виктор322 – настоятель Новодевичьего!

16 августа 1956323

Дорогой братец–Владыко!

Рады были В/письму и благодарим за внимание к нам. Слышали от Тани324, что Наташа325 поехала вместе с Лелей по св. местам. Б.м., и у Вас будут. Мне думается, что Леле пора уже оформляться и вступать на наш путь. Ведь нет у него душевного отдыха, а измотавшись сам и службе не будет полезен. Сообщите о сем свое мнение. Мне лично он об этом ничего не говорил.

Дай Бог благополучно им вернуться и получить душевную пользу. Наше лечение, вернее, только мое, протекает благополучно. Погода, хотя и жаркая, доходило до 40°, но особенной тягости не чувствовали. Благодаря ветерку и отдельным выездам побывали и в Кисловодске, и в Пятигорске (2–3 раза), полюбовались видом с гор. Валя везде идет впереди, как «разведчица» – она несколько здесь скучает, т.к. выезды утомляют, а на месте мало развлечений. Кино не совсем подходящее, часто довольно ходим в церковь, что не есть развлечение, играет с ребятами и котятами. И Маруся и Валя чувствуют себя хорошо. Желудок у меня окончательно не наладился, хотя болей и нет. Много пришлось переживать за Володю. Первое устройство его на работу было неудачно. Он почти не работал, норма высокая, в общежитии неуютно и пьянка. К счастью, наш сосед П.Д. подыскал ему место по ст. Правда, завод музыкальных инструментов, где его приняли в качестве мастера на станки. Там ему понравилось, и с 11–-го он приступил к работе. Уцелеет ли там, сказать трудно. Нашли ему в частном доме койку за 100326 р. в месяц, а сейчас там же вероятно будет комната, кот[орую] и снимем. Держать его дома невозможно, т.к. он уже отвык, очень груб и дерзок, это будет тяжело для Маруси и вредно для Вали. Последняя к нему нежных чувств не питает и возможно боится его. Если он будет работать, то заработает не меньше 600–800 р., что с моей приплатой ему вполне хватит. Моя задача продержать его на работе до Кр. Армии (2 года). Конечно, много у него нехорошего от обстановки, но и характер мало изменился.

Очень прошу, если позволит время, прислать мне отзыв. Я хочу кое–что добавить в качестве заключения. С Деминой327 пока видеться не буду. Предварительный разговор с нею одной знакомой, кот. знает мою работу, показал значит, расхождение в понятии композиции. Она, очевидно, отказалась от своего мнения, что ср[едний] ангел – Христос и сказала, что это ошибка у Грабаря, в ее работе этого нет. Самую работу она выдать отказалась, сказав, что это можно сделать только через директора музея. Она дала некоторые указания своего понимания, но они расходятся с моими. Задний фон относит ко Св. Троице и трактует как домостроительство, гора – благодать и т.д. Мне особенно важно получить указания от Вас, что в работе неправильно с точки зрения размещения лиц. Мне кажется, что эта икона строго догматическая, и если мы откажемся от основного положения отношений Лиц Св. Троицы, от порядка их отношений, т.е. Отец – Сын – Дух Св.. а не как либо иначе, ее трудно будет понять. Что здесь представлена идея не Евхаристии, а Воплощения больше, чем Евхаристии, потому что, если принять идею Предвечного Совета, то Евхаристия в нем не указана так ярко, как воплощение. Весьма непонятно, как можно считать центром композиции одну Чашу, когда ангелы не устремляют на нее взора и благословл[яющие] руки не к ней направлены, а как бы в сторону от нее. Это сложение пальцев – два перста устремлены вперед, знак беседы, а не указания. А что здесь представлен именно Совет, беседа. это видно и по положению всех органов (глаза, руки, взоры), направлению голов. Все это крайне активно, а не пассивно, как пишут прежние авторы, кот. не видели [иконы] Св. Троицы в реставрир. виде.

Между прочим, есть одна работа 1904 г., где тоже говор[ится], что ср. ангел – Бог Отец. Интересно, были ли изображения] Св. Троицы до Рублева, или нет. Сообщите об этом и если была, то в каком виде. Ну, хватит Вас утомлять. К Успению думаем вернуться. Статью для Вас еще переводят, б.м., скоро Вы ее получите.

Просим В/св. молитв о всей семье и о Володе особо. Брат Н.Г.

3 мая 1957 г.32845 Христос Воскресе!

Дорогой Владыко!

Простите, что в свое время не ответил на В/письмо и поздравление, очень мало было времени – и службы и требы, так что домой приходил иногда только в 10–11 часов вечера. Но это, конечно, не оправдание!

Два раза простужался и хрипел, с трудом прослужил конец Страстной и Пасху. В этом году причастников было больше и доходило до 1.400 (Великий Четверг), даже в Донском было 950. Устал сильно.

В этом году отдумали ехать в Ессентуки – боимся избаловаться самим, да и Вале рано еще ежегодно бывать на курортах. Думаем проехать на озеро Селигер, о чем ведем переписку, стараясь узнать, что за местность и условия. Отпуск могу взять только на июнь месяц, фруктов в Ессентуках не будет, а жить одной водой мало интересно.

Пост и праздники прошли благополучно, без особых событий. Умерла одна из прихожанок, художница Надежда Афанасьевна Субботина – (кровоизлияние), в 4 часа дня в самую Пасху. У нее осталось много картин природы, цветы, портреты. Попал под машину художник Шитиков, старичок. Еще трое хороших знакомых лежат в параличе. Между прочим, ты, м.б., знал Елизавету Николаевну Жудро – у которых жил о. Сергий [Мих.] Успенский в Томилино329 – тяжелый случай паралича с психическим расстройством.

Из твоих дух. дочерей у меня бывают: Наташа, Зина, Тоня, Александра, была один раз дочь о. Сергия Мечева. Есть распоряжение Святейшего служить ежедневно всенощную и нести дежурства в зависимости от количества священников, начиная с 12 и до 2, 4, 6 часов вечера.

Собрались у Мани с Ириной в воскресенье 28/IV, были и Ваня и Лелины ребята и мн. другие. Организовала Евгения Андреевна330 хорошее угощение. Получили письмо от Наташи – вероятно, сильно устает.

Владыко331 чувствует себя прилично, много служит. В составе нашем никаких перемен нет.

Большое спасибо за орлецы. В части пересылки как пока удобнее, так и сделай. Можно почтовой посылкой на меня – зашить их в мешок и отправить. Можно через Наташу, но это сделать нужно в мае месяце до 25 числа, пока я не уехал. Деньги постараюсь сегодня же послать из расчета 70 рублей. Если можно пусть подошьют.

Относительно предложения еп. Михаила332 мне кажется, никак не нужно отказываться – это очень удобный путь опубликовать работу о Св. Троице. Мне кажется, только ее нужно сократить, оставив только ту часть, которая может быть интересна читателям широкого круга. Желательно расширить толколвание идеи самой иконы. Я свою работу постараюсь закончить во время отпуска, б.м., найдешь возможность что–либо из нее взять. Я несколько расширил идею иконы – это превечный Совет о домостроительстве рода человеческого, в ней кроется сочетание двух истин –

1. Бог есть Любовь – отношения Лиц Св. Троицы;

2. Бог и человек – создание, воплощение, искупление, освящение, т.е. проявление Божественной любви во вне – в мире. Мне думается, что все величие понятия о Св. Троице выражается именно в осуществлении домостроительства создания и спасения рода человеческого. И мысль богословская только в этом направлении и может раскрывать Тайну Божества. Это будет очень интересная работа о Св. Троице и, пожалуйста, от нее не отказывайся. Я очень хотел бы видеть ее напечатанной или в сборнике или в Вестнике Патриархии, т.к. не допустимо, что идея иконы Рублева нигде еще не освещена достаточно полно. А ведь скоро вероятно будет выпущен большой сборник в честь его юбилея, если я не ошибаюсь. Так что готовь свою работу, но желательно с иллюстрациями. Это еп. Михаил сделает, т.к. сборник, наверное, пойдет за границу.

Ты не обижайся, что я работаю над этой темой о раскрытии идеи, т.к. собрал материал о Домостроительстве и о Св. Троице, а икона только в красках подтверждает то, что выражено словами св. отцами. Новый материал, который я привлек, особенно из толкований еп. Феофана (послания апостолов) хорошо освещает идею домостроительства. Правда, получается громоздко, но что делать. Можно и сократить. Вот с января месяца до сегодняшнего дня очень мало что сделал – только одни выписки. Но надеюсь за май и июнь работу закончитъ. Хотя бы ту часть, которая касается Рублева. Это будет страниц 12–15 не более, отдельно от Богословской части (учение св. отцов и св. Писания о Св. Троице и домостроительстве рода человеческого и раскрытие этой идеи Рублевым).

В отношении кадров333 вопрос стоит остро везде и должен решаться каждой епархией в зависимости от местных условий гл. образом путем самоподготовки каждым священником из лиц, сначала прислуживающих в церкви (как делает о. Игорь334) или из числа желающих перейти с светской работы (имеющие уже образование пожилые люди). Об этом прилагаю особо листочек. Сейчас есть у меня один юноша 30 лет, кот. думает держать [вступительный экзамен] в семинарию, у него 6 классов [образования], посылал его к Сарычеву335, но тот дал ему программу 1 курса и советовал держать на общих основаниях. Он мог бы быть делопроизводителем, очень исполнителен. Был на целине добровольцем 2 года. С семьей не связан особо, не женат. Из него мог бы быть хороший диакон даже без подготовки, но хотелось бы устроить в семинарию. Уже бегло читает по–славянски, знает наизусть молитвы и ряд псалмов. Вот такого типа [людей] и нужно привлекать путем самоподготовки.

Прости, б.м., что и не так написал, но по любви к делу.

Помолись о всех нас.

Люб. брат Н. Голубцов.

P.S. Хорошо бы через совет благочинных и Управление назначить дотации на содержание причта в тех приходах, где мал доход (сейчас даже у высшего светского начальства начинают устан. максимум 6 тыс. мес[ячного] оклада вм[есто] десятков тысяч). Материальная] поддержка много значит. Устраивай им сборы после проповедей, принимай пожертвования на бедные приходы и т.д. – Господь поможет, только начинай дело.

Пути подготовки кадров.

1) Во всякой семинарии и академии остаются за бортом несколько десятков человек; нужно поднять вопрос о создании параллельных первых 2–х классов, чтобы принимать всех. Вот из этой части можно было бы приглашать наиболее подходящих, взять их в епархию, выделить им стипендию – руб[лей] 300 в м–ц, и вот это будут уже твердые кандидаты, кот. нужно прикрепить к хорошим священникам; из них через полгода–год можно посвящ[ать] в дьякона, а б.м., и в священники.

Нужно очень немного им священной истории, знать богослужение, требник, хорошо понимать таинства проштудировать исповедь – и этого достаточно, а затем обязать их заочно учиться в семинарии и просить руководство их зачислить в обязательном порядке.

2) Возбудить через патриархию и Управление церковное о реабилитации всех священников], оставшихся в лагерях, а также живущих на свободе, но с которых не снята судимость, или добиться, чтобы уполномоченные принимали с судимостью (таких будет достаточное количество).

3) Обратить внимание благочинных и всех священников на привлечение желающих послужить в церкви, начиная с мальчиков или взрослых; смелее ставить их на крылос [клирос] читать, читать записки, б.м., очень немного их оплачивать хотя бы 5 р. в богослужение. Так я сам вырос в церкви и это прочный путь, когда каждый священник может подготовить] хотя бы 1–2 чел[овека] внутри прихода.

За 7 лет мне таким обр. удалось направить в семин[арию] 3–х юношей и подготовить 2–х прямо во свяш[енники] и одного в дьякона с очень хорош, голосом (помнишь Ив. Матвеев., [что] теперь служит под Москвой и им очень довольны). Не нужно бояться привлекать на крилос желающих.

4) Организовать группу из послушников и монахов при монастырях, где можно было бы учить их священному писанию, богослуж. требам. Запросить и др. монастыри, нет ли у них «выдвиженцев» из числа приезжающих религиозно настроенных лиц.

P.S. Сегодня утром получил твое письмо, когда дописывал свое.

13 /IX 1958 г. ч

Дорогой братец!

Пользуясь оказией сообщаю, что посланное письмо отправлено через неделю с нарочным в Одессу для передачи лично Святейшему, т.к. канцелярия послала бы наверное почтой – у них нет другой связи. Копии, рукописный экз., посылаю с Маней: их сегодня взяла 3. для передачи Мане.

Влад. Макарий о тебе ничего не говорил, и вряд ли что будет до приезда Святейшего. Но смотри, куда направят, т.к., например, по отзыву Симы336, климат Рост[ова] еще более губителен, чем Новгородский. Конечно, хорошо бы Ярославль и др., т.е. в средней полосе России.

Вл. Пимен очень тяготится иностр. отд[елом] и тут вспомни, что тебе говорил м[итр] Николай. Как бы из огня да в полымя не попасть. Но, в то же время, нельзя не считаться с мнением врачей. Хорошо бы все хоз. дела провести через совет благочинных и уполномоченного], чтобы оградить себя от различных нареканий в усердном строительстве.

О положении здоровья Лели Маня тебе расскажет. Был в четверг Ваня. Юра337едет на место работы, очевидно, договорился в Якутске. Но далеко он будет от своих!

Пользуясь случаем, посылаю тебе свою работу. Перепечатана она перед отъездом в отпуск со многими ошибками, кот. не успел выправить (в частности буква «ш» без хвостика) и много опечаток. Не обращай на них внимания, они все будут исправлены в новой редакции.

Б.м., у тебя будет время ее просмотреть и хотелось бы знать оценку хотя бы очень краткую гл. обр. по разделу объяснения символики.

До твоего ответа показывать никому не буду. Если толкование может б. использовано, то можно уменьшить «богословскую» часть для передачи лицам, интересующимся творчеством Рублева – по твоему указанию.

Коренным образом переделывать не смогу, т.к. много времени у меня взяла и, б.м., никакой ценности для ценителей искусства не представляет.

Прилагаю рукопись Тарабрина, подаренную Надеждой Григорьевной. Ты ее лучше [чем я] поймешь и используешь.

Если работа заслуживает внимания, нужно ли ее кому посылать на отзыв?

Любящий брат Николай

P.S. Владыка [Макарий] никуда не ездил, отдыхает на даче. Вл. Пимен [Извеков] обосновался в Сокольническом храме и служит часто по Москве. Имеет большой успех проповедями.

Привет от Вл. Мануила и Вл. Михаила.

На приходе без перемен, много треб.

24/X (1958 г.)338

Дорогой Павлик!

Хорошо ли доехал [?], я, к сожалению, не смог с тобой увидеться. Посылаю список литературы, пока в черновом виде, печатного еще нет. Буду надеяться, что ты все–таки прочтешь мою работу, хотя, б.м., она не представляет научного интереса как размышления обычного зрителя, но может навести на некоторые мысли в части толкования символов.

Когда прочитаешь, посоветуй, что с ней дальше делать. Через неделю постараюсь выслать конспективное изложение ее, стр[аниц] на 20, которую можно показать искусствоведам (там устранено богословие, но, конечно, и не виден ход рассуждения, а только истолкование).

Нужно ли дать еп. Пимену (Епископ с 17–XI–57 г.) и вл. Макарию, можно ли напр. Патриарху – об этом сообщи.

Дома пока без перемен. Володя устроился на временную работу. Сегодня решил послать письмо в райвоенкомат с характеристикой и автобиографией Володи, чтобы ему не отказали в призыве.

Валя получила первые оценки своей работы – по шитью – 3 и по черчению выкроек– 4. Занимается усердно. Относит, прописки Лилли Эдуардовны получили разрешение из Обл. Упр. Мил. и надеемся, что она будет прописана по сев. ж. д. ст. Ашукинская. Маруся была у врача, кот. ее оперировал и нашел, что все благополучно. Прошу благословения. Всего лучшего!

Брат Н. Голубцов

* * *

23/IV-1959

Дорогой братец!

Посылаю с Сергей Иванычем книгу Ветелева339, книгу от Исторического музея, кот[орую] дарит Щейкина, семена цветов (по примеру прошлого года) и сокращенное извлечение из своей работы (поел, вариант). Б.м., он больше подойдет для показа высокопоставленным лицам и художникам. Там выпущена вся вводная часть и много сокращений против того варианта, кот. у тебя. Я заново переработал материал.

После Пасхи, возможно, сделаю еще один вариант, о котором ты пишешь, а именно «от образа к прообразу» – специально для художников и священников, т.е. лиц, кот. уже имеют запас богословских знаний. Мне важно получить от тебя указание общего порядка – нет ли в работе грубых ошибок богословско–догматического порядка. Указанный сокращенный вариант показывал Владыке Макарию, хотя он не сделал особых замечаний, но и работы не понял. Он говорит, что тема Рублева не по плечу, гораздо понятнее Троица 19–го века, когда представлен Бог – Отец, Бог – Сын, Бог – Дух Св. Я даже пожалел, что показал ему. Напиши свое мнение, можно ли ее после переделок представить в редакцию «Вестника Патриархии» – там весьма интерес[уются] такими работами.

Спасибо за подробное письмо о Владыке Елевферии. Вл. Макарий очень близко принял к сердцу его кончину и очень переживал. Инфаркт он перенес и всегда волнуется, когда слышит об уходе в тот мир.

С комнатой у Мани пока ничего не получается, не так–то легко найти свободную площадь, чтобы прописаться.

Желаем спокойно встретить праздник.

Люб. брат Николай.

(о Троице, Церкви и богословской науке)

Волнует и предстоящий тебе вопрос!

Между прочим, в отношении Церквей, их соединения пришли след. мысли (из занятий Св. Троицей).

1) Троица не есть счет неравных, но равных, тождественных, равночестных. Церкви, их отношения и принципы соединения должны базироваться341 на подобии Св. Троицы, а именно: равночестность, тождество, нераздельность.

Главные свойства Св. Троицы:

1. Единство Божества, под кот. понимается св. отцами: дух, сила, власть, состояние, расположение, направление, согласие, существо. (Единство зиждется на единой сущности).

2. Нераздельность по существу, подобна Самой Себе, тождественна.

3. Единоначалие –(различ. по числу, но не по власти) разумеется направление к Единому Виновнику Объединяющему Сына и Св. Духа. Единоначалие основ, на любви, согласии, послушании.

4. Единое действие и одно движение, вытекающее из существа воли опять-(таки ?) по природе.

Великое дело – единство по природе, а не [по] добровольному согласию.

Представляются мне христ. Церкви [как] существующие на подобие храма В[асилия] Блаженного. Много у него отдельных церквей, у каждой «своя» голова, выше всех – голова православной церкви; опять–таки своя голова. Красивый храм, а есть ли в нем христианское единство, есть ли одна голова? Правда, невидимая Глава – Христос – объединяет христ. церкви, объединяет ли ?

Нет единства, потому что не все из одного источника, не все от одной природы.

Но как «реорганизовать» храм В. Блаженного, как его подвести под одну главу, это значит сломать и новый построить.

Так и Господь принимает хвалу от каждой церкви особот но они не сливаются до поры до времени.

Трудная задача предстоит, нужно обязательно требовать единства веры, а остальное приложится.

У нас пока идут единством, основанном на договоре, согласии, признании и т.д. Но... ведь ад и рай сосуществуют тоже! А вряд ли кто хочет поменяться местами ?

Форма служения, устройство храма, облачения, язык – это все историч. cло–живш. форма. А вот содержание д.б. единое по сущности, по природе.

Вот почему хотелось бы, чтобы материал этот просмотрели – б.м., кое–какие мысли о единстве, равночестности, тождестве (западут ?) и помогут выбраться из лабиринта человеческих рассуждений.

2) Больной вопрос – состояние нашей богослов. науки. Нас в этом обвиняют, говорят, что у нас ее нет и говорить как с равными им не приходится. Но любопытно, что протест, профессор, кажется, в № 4 – статья «Ожививш. надежды» (на стр. 61) пишет: «Я как–то сразу в 1000 раз лучше понял иконы и величие русской православной] Литургии, столь незнакомую нам и сокровенную жизнь и деятельность Церкви в Советской России». Вот ведь почувствовал человек, б.м., совсем не религиозный, внутр. красоту нашей религии нашего вероисповедания. А откуда она, как не из одного источника: Св. Троица, Воплощение, Искупление, Освящение и никогда непереставаемое творчество внутри Церкви.

Вот это то и нужно прощупать – есть ли у них живая струя веры.

У них нет исторического опыта, нет таких переживаний, как у русского народа, и если они говорят, что у них работают Духовные Академии и Богослов, мысль, то наша русская православная] Церковь прошла такую Духовную практику послушания Божией воле, какую они никогда не проходили!

Поэтому в духовном отношении мы с ними говорим на разных языках – мы на профессорском, а они еще младенческими понятиями живут.

Желаю крепости, бодрости и выступить если придется, то исполняйся духа крепости и разума, духа ведения – Господь с нами.

Брат.

Николай Ал–др. Голубцов, 1934 г.

Дом отдыха. Дорохово

Как ни странно, а образ мамы в памяти остался бледнее, чем папы. Мне было 10 лет, когда умер папа, а отдельные «моменты», слова помню ярко. Особенно день или вернее ночь смерти, когда разбудила Наташа342 со словами: «Папа умирает». Я вскочил, ничего не соображая и не веря, стал отбиваться и говорил, что спать хочу. Когда проснулся окончательно, то убедился, что в доме неладно. Ходят расстроенные, Наташа и Нюра плачут. Нас скоро повели прощаться. Папа лежал в «занятной» на постели. Лицо, как будто, еще не было подвязано, но голова немного на бок. Имел вид совсем спящего. Поцеловал руку – она была теплая. Только тут подкатился комок к горлу, и я наряду с прочими не мог сдержать себя от слез. Нас скоро уведи. Пошел в залу и сел около божницы. Горела лампадка. Никак не мог осмыслить потери. Тяжело в сердце ударил вид мамы. Ее кто–то из старших вел под руку. Она с трудом передвигала ноги и говорила: «Ох, ох, как тяжело, я не могу его видеть...» Опустилась около божницы...

Уже потом рассказали мне, что папа прощался с мамой, как обычно перед сном. Когда она задула свечу и пошла было из комнаты, папа охнул и схватил ее за руку. Тут же ему сделалось дурно и она едва посадила его. Она думала, что ему дурно, и, так как не могла держать его сидя, побежала за Ваней. Скоро началась рвота. Побежали за Успенским343 (доктором). Когда он пришел, было уже поздно. Он установил смерть от паралича сердца. В этот день папа принес большую кипу книг из Академии, что, очевидно, плохо повлияло на сердце. Никто, ни мы, ни родные, не верили в смерть папы. Мама же все боялась похоронить его живым, до того хорошо было выражение лица – оно было спокойно и порой улыбалось.

Гроб был скоро заказан – я видел, как папу обмерял Кузьмин. С утра же начались панихиды. Первую служил о. Сергий Пикунов, с кладбища.

Папа лежал еще в «занятной», потом его перенесли в залу. Я не раз подходил и смотрел и не верил, что он не подымется. Слез у меня было мало – помню только я заплакал, когда о. Евгений344 говорил слово, и при отпевании в церкви. Я никак не мог представить, что папы больше не будет. Непрерывно читали псалтирь.

Противно было выслушивать сочувствия приходящих: «сиротки».., «что с вами будет», «сколько ведь их осталось у мамы»...

Помню очень удивился как клали лед на голову и на грудь папы. Не раз снимали папу и эти снимки запечатлели в памяти его вид в гробу на всю жизнь. Маму с трудом отводили от гроба – она разглаживала волосы, прижималась и все твердила, зачем папа ее оставил и что она будет делать.

Помню поразил меня приезд митрополита и его встреча. Большое впечатление произвел вынос в церковь, служба в Академической церкви, отпевание. Последнее было очень торжественно – до 30 священ, и еп. Фео–дор345. Речей не помню. Помню только (речи) Мишина и Знаменского на кладбище. Во время отпевания стоял с мамой. Она тихо плакала и временами ей было дурно. После прощания она встала на колени и низко припала головой около гроба. Я прижался к ней и помогал за руку вставать с колен. Какое лицо у ней было! Она тихо отстраняла меня и снова припадала лицом к земле. Тяжелы были ее переживания. К сожалению, я не расспрашивал ее потом и вообще многое узнавал по рассказам Наташи уже позже. Жгучую боль о потере папы я почувствовал много позднее при воспоминании о смерти, о потере. После похорон мы часто ходили на кладбище и плели венки из тысячелистника и васильков. Поле было рядом и по дороге рвали. Каждый день ходили к службе в нашу церковь346 на Красюковке и каждый раз мама плакала и сильно расстраивалась.

От папы мне очень часто доставалось, особенно, когда начал учиться, поэтому в сердце всегда был страх к нему. Горячей любви к нему я не чувствовал, хотя он меня часто ласкал и давал «гостинцы». Редко помню его смеющимся, больше серьезным или усталым. Особенно не выносил он, когда я грубил маме. В таких случаях драл особенно больно и всегда заставлял просить прощенья. Последнее предложение было самое неприятное, и я делал все усилия, чтобы его избегнуть. Предпочитал, например, простоять в углу лишние часы, лишь бы о мне забыли. Это упорство осталось у меня на всю жизнь, и мама потом билась напрасно, стараясь выбить из меня эту черту. Ни угрозы, ни ласки не помогали. После проступка часто сам плакал, что огорчил маму, но в момент преступления всегда чувствовал ожесточение и не шел на примирение.

Наказания, применяемые ко мне, были разнообразны. Обычно – дернут за ухо и поставят в «угол» за стул мягкий или чаще за дверь к печке. Простояв с 1/2 ч – 1 час я «оттаивал», уставал и начинал «напоминать» о себе: гремел заслонкой, кочергой, ронял щетку, и т.д. «Мимоходящих и хулящих, покивающих главами» собратьев и сестер старался зацепить обидным словом, даже ухитрялся ущипнуть или плюнуть в щелку. За последний поступок, который мама не переносила, получал дополнительное «воздаяние». В более серьезных случаях папа зажимал голову между ногами, снимал ремень и порол, иногда очень больно. В исключительных случаях спускались и невыразимые. Иногда он бил по щекам рукой или линейкой, книгой по спине, дергал за волосы и т.п., смотря по проступку. Слезы раздражали его, но еще более упорство. В таких случаях он очень выходил из себя и возмездие было чувствительное. Но я не помнил, чтобы наказание было «жестоким». Всегда было «по силам» его перенести. Если бы не мое упорство, отказ признать вину, выкрики вроде того, что я что–нибудь ему сделаю и т.п., наказание было бы легче. После наказания папа быстро прощал «преступника», приходил «мириться» и этим очень меня конфузил. Иногда я плакал, т.к. ласка меня сильнее трогала, чем побои.

Особенно доставалось мне во время уроков. Я часто писал коряво, почерк у меня был неправильный, сажал кляксы. Папа требовал чистоты и порядка. Каждый раз, как я приходил из гимназии, папа выходил из кабинета, спрашивал об успехах, просматривал дневник, тетради. Редко просмотр сходил благополучно – или тетрадь помята, или дневник небрежно записан и т.д. Но особенно доставалось за отметки. Я был слаб в арифметике. Частенько приносил тройки. Пятерок я совсем не имел, тогда как по другим предметам у меня шло хорошо.

Раннего детства своего не помню. По рассказам, папа любил меня и баловал, несмотря на крик. Любимое занятие было перебирать папины книги, строить «домики», стирать пыль. Когда папа уходил на службу, становилось легко на сердце. Можно было кричать, смеяться. В моей памяти остался образ папы в том виде, как он выходил из кабинета в своем клетчатом истрепанном халате, иногда с козырьком на лбу (надевал по вечерам от света). Или же помню его в белом чесучовом пиджаке (летнее платье), в черном сюртуке (идет на службу) или в шубе с каракулевым воротником и шапке (идет по улице). У папы была высокая, представительная фигура и мы издали его различали. Иногда переходили на другую сторону, чтобы не было на улице «экзамена» по поводу оторванной пуговицы и проч.

Когда папа ложился отдыхать среди дня, то звал меня и клал к стенке. (Было мне лет 5–6.) Я этого терпеть не мог. Обычно притворяешься, что спишь, выждешь, когда папа заснет и перепрыгнешь через него. Когда мне шили новую обувь, покупали калоши и т.п. наступало время страданий. Ежедневно папа осматривал обновки и, конечно, всегда находил непорядки. Часто новая калоша прогуливалась по щеке – особенно весной. Пуская «кораблики», делая «запруды» – мудрено не зачерпнуть. Особенно избегал я осмотра рта. Папа очень искусно рвал корешки перочинным ножичком, я же терпеть этого не мог. Бывало скажет: «Ну–ка я посмотрю, хорошо ли рот вычищен», а сам пальцами щупает, какие зубы качаются. Поэтому я предпочитал сам раскачивать и выдирать зуб, чем дожидаться папиного вмешательства. Всегда следил он за нашими успехами, здоровьем, поведением. Только потом я мог оценить эти заботы. Привычка к чистоплотности, опрятности, к труду, аккуратности, – все это следствие папиных и маминых забот.

Но главное, что заложил папа – любовь к справедливости, серьезное отношение к труду, сострадательность к убогим, нищим, нуждающимся. Не раз помню собирались посылки нашим деревенским родственникам, нищим никогда не было отказа. Особенно запомнился один странник «папин землячок» – придурковатый некий Сидоров. Он у нас иногда ночевал, приносил всегда охапку всякого хлама – палки, железо и пр. Папа всегда его принимал и поил чаем. Благодарен я папе и за наказание: мой упорный нрав требовал воздействия. Во всех трудных обстоятельствах жизни я мысленно привык спрашивать, как поступил бы папа или какой совет он бы дал в этом случае. Часто на могилке у него я получал успокоение от тяжестей жизни. Приезжая в Посад, я всегда старался побывать на кладбище. Это не был обряд, а живое общение с папой, Маней, Петей347.

От одной привычки папа не мог отучить меня, так она и осталась на всю жизнь. Я говорю об упрямстве, неуступчивости, грубости. От нее страдала мама и все сестры и братья. Я всегда старался скрыть хорошее расположение под этой маской. Стыдился выказать хорошие чувства, привык все делать тайком. Скрытность глубоко въелась внутрь, и все, что ни делал, плохо ли, хорошо ли то – старался скрыть от постороннего глаза. А так как у человека плохого всегда бывает больше, то во мне выработалась недоверчивость к людям, отчуждение. Тоже чувствовалось и дома, и в гимназии, и на курсах, и в Академии, и в жизни. Я никогда не имел товарищей, друзей. Приближающихся ко мне с открытой душой я уважал и свято хранил всякую тайну, даже мелочь. Но открывать себя, свой образ жизни, тем более сердце – никогда не любил. Эта черта осталась в характере и сейчас. Всегда с напряжением и болью высказываешь свое «Я», свой образ мыслей. Быть может, поэтому о мне составились весьма разноречивые представления, как у знакомых, так и у родных.

Родился я в 8 ч. утра, когда зазвонили к обедне. О величине моей всегда говорила с восторгом тетя Вера348: «15 фунтов весу и в купель не уместился». Был я беспокойный ребенок. Тяжелый и крикливый. Маня нянчила и надрывалась со мной, и тяжело, и не уймешь. До тех пор кричу, пока папа не прийдет и не нахлопает. Тогда сразу смолкал. Достаточно папе подойти к кровати и сказать, выразительно погрозив пальцем: «Да, ты будешь у меня спать?», как я затихал. Очень раннего детства своего не помню. Вернее, всегда я помню отдельные моменты. Сознательно помню уже то время, когда играл с Петей, Наташей и Нюрой. Возню мы поднимали страшную. Я легко выходил из себя и в сердцах кричал: «Я тебе голову оторву и кровь выпью». Пугал этой фразой самого себя, а прочие смеялись. Обычные занятия наши были – катанье на санках с «горы». Гору делали сами из снега, когда он таял; катали шары, делали стенки, а внутрь набивали снегом и поливали. В постройке все принимали участие. Чистили снег, ходили кататься на санках на улицу.

Летом обычные развлечения – купание, чижики, городки, палочка–выручалочка, лапта, позднее уже – крокет. Иногда ходили на прогулки всем «кагалом». Я среди всех выделялся озорством, особенно доставалось Павлику и Леле. Подставить ножку, ударить в бок, щипнуть – было нипочем.

Рано полюбил я физический труд – сгребать листья, снег, чистить дорожки, позднее – колоть дрова, чистить снег с крыши. Хворал я сравнительно мало. Серьезных детских болезней у меня не было. Нас не особенно баловали, хотя в комнатах было сравнительно тепло. Согревали количеством [дров], да и печки топили в сильные морозы по 2 раза. Кутаться не позволяли.

Рано полюбил чтение, а потом на всю жизнь оно сделалось единственным развлечением. Я перечитал все книги, а их было не мало – и детских, и «наградных», и приложений к «Ниве». Классики у нас почти все были. Любил журналы: «Воскресный день», «Ниву», позднее – «Паломник». Все книги переплетались, папа любил книги и не позволял трепать или небрежно обращаться.

Учить меня начали, как и всех, с 5–6 лет. Научился читать довольно быстро, а письмо мне не давалось. Мама много мучилась, чтобы исправить почерк, но он так и остался на всю жизнь «корявый». Я был нетерпелив, а главное упрям, поэтому письмо мне не давалось. То перо не так держу, то сяду не так. Обычно занималась мама. Учился я с охотой. Особенно писать диктанты или списывать было для меня удовольствием. Не любил грамматики. К арифметике склонности не чувствовал, да и способностей не было. Любил Закон Божий, историю. В играх всегда старался чем–нибудь проявить себя. Мечтал быть генералом, любил читать путешествия, походы Суворова и т.п. Снаряжал себя и братьев шашками, ружьями. Стрельба из лука, кидание глины, камешков были любимым развлечением. Собаки не пропускал ни одной, кошки – тоже. Так и чесались всегда руки, когда оное животное пробегало через сад или по улице. Главное не ударить, а испугать, чтобы «оно» летело как оглашенное. Однажды шел с папой, мимо бежала большая собака. Папа боялся их и отошел в сторону, я же подбежал и схватил ее за хвост. К счастью, собака была из пугливых и на мой крик пустилась в бегство. Часто я падал со стула, постели и ходил в синяках. Одним из любимых мест была кухня и постель кухарки. В кухонном столе хранился черный хлеб, который мы ели без счету (да еще с «постным» маслом), там кололи лучину, приходили «водоноска» и другие люди. Папа почти никогда не спускался в кухню. Поэтому это было надежное убежище. Другим убежищем был шкаф с платьем, мамина шаль и разные темные углы – передняя, где висело всегда много пальто, а летом – терраса и чердак.

Так шло время моего детства. Я не вынес из него больших впечатлений, больше отразилось время учения, особенно когда поступил в гимназию. Нас было много и потому индивидуальной обработке не могло уделяться много времени. Но в то же время больше развивались индивидуальные привычки, а не коллективные.

Кстати, нужно вспомнить о моих встречах с братьями – мне удалось видеться с П. и В. Тяжелы и радостны эти свидания. Особенно ободрило меня свидание с Павл[иком]. Эти картины незабываемы и они воспитывали мужество и чувство помощи братьям. Бывало пишешь на записке, что нужно передать, чтобы не забыть, волнуешься, кричишь. Но еще тяжелее проводы. При скудных средствах они ограничивались только самым необходимым – бельем, одеждой и т.д. Сбор вещей, а главное, сторожка особенно были мучительны, тем более в лицо не видал никого. Но утешительно, что «он» тут, близко и видит тебя. Забывались все труды, заботы, стояния в Б[утырскую тюрьму], передачи и т.д. Вообще, близость к Б[утырке]. вещь очень полезная. Она прогоняет спячку душевную, возбуждает сострадание, придает энергию, оживляет духовную жизнь. Этот период 1929–32 гг. был для меня подъемом в жизни. Но эти же годы взяли у меня максимум энергии, истощили физически, подорвали нервы. Много было перемены и по службе. Радостных дней было мало. Жизнь не баловала меня...

(Карпинская Лидия Вл.)

Если назвать то, что я собираюсь написать – воспоминаниями об о. Николае, то это будет неправильно.

Это, вернее, вечная память в моей душе о таком необыкновенном батюшке, с которым по милости Божией я познакомилась 21 октября 1951 г. и с которым была знакома до дня его смерти.

Родилась я в Ленинграде в 1930 году в семье Владимира Ивановича Карпинского, окончившего в Костроме т.н. Чижевское училище и работавшего на заводе «Электросила». Его отец, Иван Ал-др., из Кологрива, происходивший из потомственного духовного сословия, окончил Костромскую духовную семинарию и работал учителем. В 1937 году они оба были репрессированы. Имущество, нажитое моими предками, было национализировано. С началом войны мы эвакуировались в Кологрив, а в 1945 году переехали с бабушкой в Кострому.

Серьезное духовное воспитание я и получила благодаря моей бабушке, Елизавете Андреевне († 1960), которая была дочерью костромского I гильдии купца. Его семья была очень церковная, здесь устраивались приемы духовенства, ее посещали при крестных ходах с Феодоровской иконой Божией Матери. Моя бабушка вышла замуж за сына потомственного дворянина. В той семье (это было уже в Санкт–Петербурге) была высокая культура, любовь к книгам, к животным, музыке...

Окончив 10 классов, я в 1949 году поступила в Педагогический институт им. Ленина в Москве. Училась на повышенную стипендию. Вечерами ходила на акафисты – в московских храмах очень мне было хорошо. В понедельник у Ильи Обыденного – акафист преп. Серафиму Саровскому; во вторник – Споручнице грешных в Хамовниках; в среду – в Елоховском соборе; в четверг – в «Утоли моя печали» и т.д. Жила я тогда на Зубовской площади, и основным моим храмом была церковь Ильи Обыденного, где служил тогда о. Александр Толгский. Он был моим как бы духовным отцом.

Однажды, 21 октября, я поехала на всенощную в ц. Ризоположения. Получилось так, что я ехала обратно с о. Николаем в трамвае. И мы стояли на задней площадке. Я стала его спрашивать о том, что мне было интересно, т.е. о духовной жизни, о которой я много читала. Он сказал мне, между прочим, так: «Грехи отмываются во время исповеди так же, как вода отмывает запачканные руки». И еще то, что «масло и вода никогда не соединятся, сколько бы их не смешивать, и для соединения души с Богом душа должна быть по своей сущности как бы подобна Богу по своему стремлению к Нему». Мне как–то сразу открылось, что именно отец Николай и есть тот духовный наставник, которого жаждала моя душа. И я стала ходить, можно сказать, исключительно к о. Николаю в ц. Ризоположения или Донской монастырь. О. Николай как–то сказал мне, что я должна сказать о. А. Толгскому, что я из его духовных чад перехожу к о. Николаю. Для меня сделать это было психологически очень трудно, но я все же смогла это выполнить.

Потом в институте мое положение резко ухудшилось, т.к. узнали, что я хожу вцерковь. Это были 1952–1953 гг. Жила я тогда у родных. Мой дядя был профессором института, где я училась. Ректор «побеседовал» с ним обо мне. Семью дяди охватил страх и трепет, и они попросили меня от них съехать.

А вскоре (осенью 1953 г.) меня исключили из института, и я уехала в Кострому. Писала письма о. Николаю и очень ждала писем от него, но он писал очень редко, т.к. не имел времени для этого. И я, конечно, очень стремилась вернуться в Москву. В Костроме меня взяли в Епархиальное управление архивариусом при владыке Антонии (Кротевиче350). Потом вместо него назначили владыку Иоанна (Разумова), и я уехала в Москву, проработав ровно год. Благодаря вл. Антонию меня приняли на работу в фотоцех мастерской церк. утвари, которая размещалась в моек. Новодевичьем монастыре, поскольку я еще с 8–го класса школы увлеклась фотографией (имела сначала «Фотокор», а затем и более современные аппараты) и стала заниматься пересъемкой иконочек и затем их раскраской. О. Николай был доволен, что я стала там работать, а я тем более.

Жить устроилась на квартире у знакомых на Софийской набережной и жила там 6 лет, каждый год продлевая свою временную прописку, пока совсем не отказали, т.к. я работала в церковной организации. Тогда я стала снимать комнату в Тайнинке, и когда я стала там сильно мерзнуть, то о. Николай купил мне ватное голубое одеяло. С работы пришлось уйти и с помощью Данилы Андреевича устроиться на время в Академии, в Церковно–Археологический Кабинет, а затем – вернуться в Кострому, где стала работать в Епархиальном управлении.

С отцом Николаем, как оказалось, была знакома и моя тетя (жена упомянутого мною профессора). Он приходил ее причащать и крестил на дому их внука – Диму. Ходил он и к другой моей тете, жившей на Цветном бульваре, причащать, и, когда у меня были именины, то у нее я устраивала угощение и приглашала о. Николая. Эта моя тетя была духовной дочерью о. Иоанна Крылова, который служил в храме Пимена и был духовным отцом о. Николая. Он раньше был репрессирован. Потом вернулся, и ему нельзя было жить в Москве – его семья жила в Быково. Ночью он приходил к о. Николаю и его пускали переночевать. Первый раз я пришла к о. Николаю домой именно с о. Иоанном. Я была знакома и с о. Сергием Голубцовым. И когда я обижалась на о. Николая, то ехала рассказывать об этом или к о. И. Крылову, или к о. Сергию.

Когда вначале я очень часто стала ходить на службы о. Николая, то долго с ним разговаривала, то это вызвало разные кривотолки и недовольство сотрудницы по храму Марии Ильиничны и Марии Францевны, но это все преодолелось.

Службы были очень длинные. Молебен с акафистами часов до двух.

После окончания службы во всех углах стояли духовные чада о. Николая. И ожидали своей очереди с ним поговорить. О. Николай выходил и с каждым беседовал и многим помогал деньгами. Все это делалось незаметно. Помню, как он поручал мне купить для одной бедной женщины ткань для пошива платья. Помогал он, приходя и на требы. Для записи треб о. Николай заказывал переплетенную записную книжку на целый год – объемом в 365 страниц. Он очень много ходил по требам и поздно возвращался домой. Часто я его провожала, чтобы поговорить с ним.

Такой, как о. Николай, был единственный священник. У нас в епархии служит о. Г. Эдельштейн, он тоже был знаком с о. Николаем (что–то связано и с о. А. Шмеманом).

Счастливейшим воспоминанием был для меня тот день Ангела о. Николая, когда он пригласил меня к себе домой на именины. Кроме родных приходили к нему Мария Ильинична (есть фото) – она помогала Вале готовить, Люба, я, Надя Астапкович. Тогда у о. Николая жила (года три) – девочка Варя, ровесница, примерно, Валюте. Она училась дома у о. Николая и основным предметам, и музыке. Она почему–то не жила в своей семье и как–то мне сказала, что на картине «Девочка с персиками» изображена ее прабабушка.351 Помню, приходила еще М.И. Юдина – пианистка. Жила у о. Николая такая строгая и прекрасная Лили Эдуардовна.

Ездили мы с о. Николаем как–то в Лавру, в Академию на Акт в день Покрова Божией Матери. Там [нам] были очень рады, и даже такой сердитый человек, как Анат. Петр. [Горбачев] – инспектор.

Ходила я с семьей о. Николая и в Третьяковскую Галлерею, и в дом–музей художника В. Васнецова. Ходила с Валей и о. Николаем кататься на лыжах, а с Валей – и на коньках в Измайловский парк.

На Рождество в этой семье бывала замечательная елка; собиралась молодежь – родные и знакомые.

В его доме, на кухне, левая стена до потолка была занята книжным шкафом. Из него О. Николай давал мне духовные книги по своему усмотрению.

Отец Николай был горячим сторонником высшего образования и всячески меня поддерживал и укреплял на этом пути. Интересовался занятиями. И когда мне надо было проходить педпрактику в детском саду (я училась на факультете дошкольного воспитания), то он нарисовал схему какой–то игры, которую надо было самостоятельно придумать.

У о. Николая была особая устремленная вперед походка, очень скромная одежда. Он всегда опаздывал, т.к. люди старались увидеть его и поговорить, когда он шел на службу.

Про старца Амвросия Оптинского я читала, что у него было «внимательное сердце». Вот такое же сердце было у о. Николая. Это было, как вода, текущая из чистейшего ручья на самом деле, а не нарисованный такой ручей на картине. Все то, что говорится в проповеди, но не исполняется в жизни – это нарисованный ручей.

Святитель Игнатий Брянчанинов писал, что настанет время, когда духовный сан будет определяться не по житию, а по одежде.

Он никогда не помышлял себя «старцем», предсказателем и т.д.

Это был человек высокого светского и духовного образования, мудрости и кротости. И внутренней глубокой и искренней религиозности.

Наступило печальное время, когда о. Николай заболел инфарктом.

Как раз в это время я вышла замуж. Он побеседовал с моим будущим мужем и сказал мне, что его беспокоит вопрос об отношении к детям этого человека. И действительно, со временем мой муж отказался от своих двоих детей. Признал только старшего сына. О. Николай знал только о рождении старшего сына, которого я назвала в память об о. Николае – Николаем.

Я хотела быть монахиней, а он хотел, чтобы я вышла замуж. И чтобы были дети. И у меня 3 сына, которых я очень люблю. Муж мой умер очень давно. Я пережила все, что надо был пережить.

Многое и забыто. Рассказывал о. Николай, как он жил по соседству с Надей Астапкович; как вез козу в трамвае, поскольку в голодные годы, после войны, они завели козу, которую держали в своем сарае в Измайлове.

В заключение должна кратко сказать, что мое знакомство с о. Николаем это мой жизненный стержень. Моя работа в течение 46 лет в системе Моск. Патриархии – заслуга о. Николая.

(фрагмент)

В тридцатые годы Голубцовы жили в коммуналке на углу Савельевского переулка и Остоженки, занимая половину 17–метровой комнаты; за занавеской жил сосед Григорий Яковлев, к которому его жена с 4–мя детьми переехала жить в 1932 году. Мне, старшей было 10 лет. Восьмилетний братишка тут же пошел посмотреть, что там за занавеской. Слышу женский голос – это Мария Фр. в очень вежливой форме говорит ему: «Это не твоя половина комнаты». Мы не раз, конечно шумели, но не помню, чтобы Голубцовы на нас повышали голос. Наоборот, брали нас за ручку и водили на Старый Арбат в кино – не далеко от дома, где родился, как говорят Пушкин, был старый кинотеатр «Арс"(?). На Остоженке тоже был кинотеатр – «Чары» (там, где теперь памятник Ф. Энгельсу), нас и туда водили.

Когда в начале войны Голубцовы переезжали в Измайлово, то Ник. Ал–др. сказал моему брату: «Спи на моей кровати». Впоследствии их площадь перешла к нам. Н.А. постоянно общался с моим братом, последний учился плохо, и мама расстраивалась. Н.А. ей говорил: «Не волнуйтесь, он будет мастер на все руки». Действительно, так и стало...

Мы и в дальнейшем поддерживали общение. Я с сестрой приезжала в Измайлово, ходили с ними на лыжах. Подпоясав повыше рясу, катался и батюшка – только борода в разные стороны развивалась...

Отец Николай был очень рад, что я, бывшая (в 1960–м году) в положении, буду крестить ребенка. Когда настал этот день, о. Николай сам затопил печь в своем храме, нагрел воды и наполнил купель. И во время обряда все просил крестную мать не оставлять ножки ребенка голыми, видимо боялся простудить..

Когда батюшку похоронили, то его родные место захоронения держали в секрете – боялись паломничества, времена для Церкви были тяжелыми...»

Приложение к сс. 169 и 199

Сергей Михайлович родился в г. Можайске Московской губернии в 1878 г.

В 1888 г. поступил в моcк. Донское дух. Уч–ще, потом перевелся в Заиконоспасское (из–за неэтичного поведения Смотрителя уч–ща).

1898 – окончил Московскую дух. семинарию и служил до 1902 г. там же надзирателем.

В 1902–1904 гг. был псаломщиком в храме св. Климента в Москве.

20. 03. 1905 г. рукоположен во диакона митрополитом МосковскимВладимиром (Богоявленским).

В 1905–1910 служил в храме Покрова Пресвятой Богородицы на Лыщиковой горе в Москве.

С 3.11.1910 до 1929 служил в храме ик. Божией Матери «Неопалимая Купина» в Москве до его закрытия.

Состоял учителем в моск, ц.–прих. школе при Клементьевской ц–ви в 1902–05 гг., законоучителем в 6–м Крестовском с 15 сент. 1907 г. и с 1 сент. 1916 г. – в Александре–Пречистенском городск. женских уч–щах.

В 1917 (1918?) возведен в сан протодиакона.

30.08.1920 рукоположен во иерея.

В 1924 (1925?) возведен в сан протоиерея; настоятель храма.

В 1929 –1932 настоятель храма Спаса на Песках на Арбате.

Проживал в пос. Томилино Московской обл. (у Елизаветы Жудро).

С 1933 г. служил в Николо–Щеповской церкви в Москве на Смоленской, настоятель которой, по слухам, якобы донес на него. Как–то после поздней литургии его вызвали причастить больного. Когда он вышел из храма со Святыми Дарами, его посадили в машину и увезли на Лубянку. Осужден Тройкой при ПП ОГПУ СССР по Моск. области на 3 года ИТЛ. Отбыв один год в лагере около г. Каргополя Северного края, был освобожден по болезни.

После освобождения состоял за штатом и жил в Можайске (Московской обл)., откуда он был родом. В 1937 г., 29 ноября там был вновь арестован. 16 декабря осужден Тройкой при УНКВД СССР по Московской обл. и заключен в тюрьму г. Можайска. Приговорен к расстрелу. 19 декабря 1937 расстрелян на т.н. «Бутовском полигоне» Ленинского р–на Московской обл.

О. Сергий имел очень хороший голос и артистические способности. В молодости он выступал в Консерватории, в 1900 г. был принят без конкурса солистом в Большой Театр. Однако карьера артиста была ему не по душе, его привлекала духовная жизнь. Он женился и стал священником. О. Сергий был добрым и отзывчивым человеком, с начала 20–х годов самоотверженно помогал семьям репрессированных (в частности, многие годы содержал семью заключенного на Соловках настоятеля храма иконы Божией Матери «Неопалимая Купина» протоиерея Забавина); через руки о. Сергия прошло много пожертвований.

Жена С.М. Успенского – Анна Петровна Розанова, род. 2.2.1880 г., сконч. 5 мая 1947 г., дети: сын Николай (19 апр. 1905–1947 г., от туберкулеза), сын Борис (9 июня 1906 – 26 декабря, 1990), электроэнергетик, долго хлопотавший о реабилитации отца, дочь Елена (род. 4 июня 1910).

С.М. Успенский крестил автора настоящей статьи в младенческом возрасте в 1932 году, якобы в Елоховском соборе.

[Источники: 1) справка, составленная в 1989 г. его сыном; 2) воспоминания Анатолия Борисовича Свенцицкого «Они были последними?» – в ж. «Путь Православия» № 3 (1994 г.), с. 156–-157. и отд. изд., М. 1997 г.].

Приложение к примечанию № 329 (в книге номер прим 46, в электр версии 329)

Сын статского советника и инспектора народных училищ Московской губернии Николая Матвеевича Жудро (1861 г. рождения), окончившего в свое время Московский университет со званием уездного врача и служившего врачом и потом Губернским уездным врачом и врачом–инспектором по Владимирской губернии, с 1900 г. – инспектором народных училищ по Пензенской, Харьковской и с 1906 г. в Московской губернии. Очевидно, они – из города Суздаля, где родился К.Н. Жудро, в семье этого врача и его жены Анны Александровны и где восприемниками были протоиерей Матвей Иванович Жудро и девица Зинаида Матвеевна Жудро353.

С серебряной медалью354 в 1909 году он окончил 1–ю московскую гимназию, в которую поступил в 1906 году (вероятно, обучался ранее в других местах, где жил его отец). Тогда же поступил на юридический факультет Московского университета, который окончил в 1913 г. с дипломом 1–й степени.

Затем работал, неизвестно где, а с 1916 г. был назначен на должность юрисконсульта Казанского военного округа.

К 1918 году он – помощник присяжного поверенного, жил в Москве по Б. Афанасьевскому пер. в д. № 26, кв. 3, а в 1933 г. – по Земледельческому пер. д. № 18, кв. 4, когда просил выписать ему копию диплома, утерянного в делах б. Совета Присяжных поверенных.

Ирина Журавлева, Д.Б.Н.

Габрияник Алексей Иванович, священник Катакомбной Церкви355

Иерей Алексий Габрияник, мой отец, женатый на Анне Голубцовой, претерпел долгие годы гонений и тяжелые репрессии за служение Христу. Он родился в 1895 году в белорусской крестьянской семье в деревне Манчицы Толочманской волости Волковысского уезда Гродненской губернии.3562 Основные вехи его жизненного пути, выявленные, большей частью, на основании сохранившихся протоколов допросов при его арестах, таковы.

До 1915 г. он получил среднее образование, где именно – пока неизвестно. В 1915–1917 служил рядовым в армии, а с 1917 по 1920 гг. был учителем в одной из деревень Ирбитского уезда Пермской губернии, и одновременно с 1917 г. начал учиться на заочном отделении Московской Духовной Академии357. Благодаря своим прекрасным способностям и уму он выделился и был командирован в «Академию (Институт?) народного образования» на социально-исторические курсы в 1920 г., которые закончил в 1922 г. После окончания курсов снова работал учителем. В 1922 г. работал кассиром в г. Сергиеве Московской губернии и осенью того же года поступил на вечернее отделение медицинского факультета МГУ, но, не закончив пятого курса, ушел. В 1924 г., 11/24 февраля, женился на дочери покойного профессора МДА – Голубцовой Анне Александровне. По рассказу тети Наталии Александровны, он долго не мог выбрать себе невесты и за советом пошел к своему духовнику, кажется, отцу Алексию из Зосимовой пустыни. Он то и направил папу к нашей будущей маме, сказав при этом, что: «Если уж она не подойдет, то тогда отправляйся в монахи». Стал готовиться к принятию сана священника и потому временно с 1924 по 1925 г. нигде не работал, но при этом посещал лекции в МДА для получения полного богословского образования. В 1925 г. был рукоположен во иерея патриархом Тихоном. (Данные взяты из протокола допроса от 29 марта 1946 г. 358 Первое время он служил в селе Погостлипы 359, а с 1925 по 1928 г. в церкви Петра и Павла г. Сергиева. В начале 1928 г. за отказ поминать на богослужении гражданскую власть получил запрещение в священнослужении и некоторое время не служил. Через неделю запрещение было снято, и он был переведен в Москву, где около 2-х недель служил в церкви Кира и Иоанна на Солянке, где было Сербское подворье.

Настоятелем церкви был отец Серафим (в миру – Битюгов Сергей Михайлович),360 будущий духовник и наставник о. Алексия.

В 1928 г. в г. Сергиеве было совершено покушение на партийца Костомарова. В этом обвинили многих лиц, в том числе и папу. На основании ордера ОГПУ № 3127 от 21 мая 1928 г. был произведен обыск в квартире, где проживал папа с семьей (Березовский пер., д. 12/2), после чего вскоре же был арестован, хотя никаких улик обнаружено не было. Этот ордер подписан самим Ягодой. В архиве имеется всего один протокол допроса, и общее постановление о мерах наказания в отношении всего около 80 человек. Решением особого совещания при Коллегии ОГПУ папа был выслан в Кашка-Дарьинскую обл. в Среднюю Азию на 3 года.

По отбытии наказания, не имея права на прописку в Москве и Московской обл., он поселился близ Воронежа. Туда же перебралась наша мама с моей старшей сестрой Марией. По воспоминаниям сестры, жили они очень бедно и порой папе приходилось собирать милостыню. В 1933 г. его вновь арестовали – в Павловске Воронежской обл., обвинив в принадлежности к монархической организации, и он был приговорен к 3 годам ИТЛ, которые он провел в Темниковских лагерях Мордовской АССР. На некоторое время посадили и маму, и 5-тилетняя девочка осталась совершенно одна. По ее рассказам, «распорядок» ее дня был таков. С утра она шла в церковь, где ей давали просфору, затем бежала на почту получить письма и, получив корреспонденцию, шла к маме, которая все что могла отдавала ей от своего скудного пайка.

В 1935 г. папу освободили, и все перебрались в г. Сергиев (с 1930 г уже – г. Загорск). Дом, который принадлежал еще нашему дедушке, Голубцову Александру Петровичу (и где ранее жила наша семья), отобрали, и мама со своими детьми долго кочевала по разным квартирам, до тех, пока нам дядя Павлик не купил полдома [на Кокуевской ул.]. Папа же, не имевший права жить в Московской обл., проживал на станции Струнино Северной жел. дороги, где работал на лесоскладе чернорабочим.

С 1936 по 1937 г. был лаборантом в эпидемиологической лаборатории при СНК, а с 1937 по 1940 гг. работал в клинике инфекционных болезней 3-его Медицинского института, живя уже ближе к Загорску, в дер. Арсаки. В 1940 г. папу временно прописали в г. Загорске, и он устроился фельдшером на работу на «Скобянку» (завод скобяных изделий), где прослужил несколько месяцев, а затем был назначен санитарным врачом завода.

В сентябре 1941 г., в связи с эвакуацией завода, отец был уволен по сокращению штатов. С 1942 г. нигде не работал, т.к. из-за военного положения ему было отказано в окончившейся к тому времени прописке, и он по благословению своего духовного отца архимандрита Серафима (Битюгова), жившего к тому времени нелегально в Загорске, тоже перешел на нелегальное положение. С 1942 г. и до момента своего последнего ареста в марте 1946 г. (по доносу одной из его духовных дочерей) ходил по деревням Владимирской обл., выполняя религиозные требы и получая за это подаяние. Последние 4 года своей жизни папа провел во Владимирской тюрьме, по окончания срока был выслан на вольное поселение в Сибирь, но на этапе, в тюрьме г. Кирова, умер от туберкулеза легких 17 мая 1950г., прожив всего около 55 лет.

А. Следственное дело 1928 года

№ Р–40228, архивный №–Н 5006. т, 2. по обвинению Александрова П.В.361 и др.362

Протокол допроса

1928 г., мая мес., 28 дня,

«Я, уполномоченный 6-го отд. Секр. Отдела ОГПУ Жикин П.М., допрашивал в качестве обвиняемого гражданина Габрияника Алексея Ивановича».

Далее приводятся анкетные данные.

Так, в графе «Показания по существу дела» со слов обвиняемого записано: «Первое время по вступлении в священники служил в селе Погост-Подлипы; последнее время перед отстранением меня от священнослужения служил в церкви Петра и Павла г. Сергиева. Во время отстранения меня от священнослужения я получал два раза приглашение от свящ. Кремышынского363 (из г. Серпухова) занять свободное место в Серпухове, но так как священник Кремышинский порвал каноническую связь с митр. Сергием, то я отказался от его предложения.

...Лично я никогда не говорил, что за жидовскую власть грешно молиться, а говорил ли я, что за цареубийц также грешно молиться, вообще не помню таких выражений.

...О выстреле в Костомарова я ничего не знаю.

Если я говорил, что за советскую власть не следует молиться, лишь потому, что она отлучена (предана анафеме) и, к тому ж, Сов. власть не нуждается сама в поминовении

Подпись: священник А. Габрияник».

После этого выносится ПОСТАНОВЛЕНИЕ об избрании меры пресечения.

«1928г. мая 28 дня, я, уполномоченный 6 Отд. ОГПУ Жикин П.М., рассмотрев дело по обвинению Габрияника Алексея Ивановича, 33 л., служителя религиозн. культа (священник), нашел, что Габрияник Алексей Иванович ведет агитацию среди верующих с целью возбуждения таковых против Сов. власти, указывая: Сов. власть это власть жидовская и власть цареубийц, а потому, принимая во внимание следственный материал, постановил: привлечь Габрияника А. Ив. в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение по 58 ст. Угол. Кодекса, и избрать меру пресечения и уклонения от следствия и суда содержание под стражей.

Уполномоченный 6 отд. Секр. Отд. ОГПУ Жикин.

Настоящее постановление мне объявлено «28» мая 1928 г.

Подпись: А.И. Габрияник».

Далее было вынесено следующее

Заключение

«Я, помощник начальника 6 отд. СООГПУ – Полянский, рассмотрев дело № 501100 (куда и причислен А.И. Габрияник) по обвинению Елова Михаила Савельевича, Введенского Дмитрия Ивановича и др. в количестве 80 чел. по ст. 58/10, нашел:

Согласно имевшимся агентурным данным СООГПУ было известно, что нижепоименованные граждане, проживая в г. Сергиеве и будучи по своему социальному происхождению «бывшими людьми» (княгини, князья, графы), в условиях оживления антисоветских сил начали представлять для Сов. власти некоторую угрозу, в смысле проведения мероприятий власти по целому ряду вопросов. Имеющиеся в распоряжении СООГПУ агентурные данные стали подтверждаться на страницах периодич. печати. Так, например, о засилье в Сергиевом уезде черносотенцев было указано в газ. «Безбожник у станка» (№ 3) и в «Рабочей газете» (№ 109) от 12 и 17.V, и, что вероятно, все обвиняемые, будучи заняты в большинстве случаев или торговлей, или кустарным ремеслом (выделки игрушек, вязание... или, наконец, отправлением религиозных обрядов в церкви, как служителей культа, одновременно с этим занимались антисоветской агитацией. Эта последняя увязывалась со всякого рода поводами. Так, духовенство (Заозерский, Дичев, Архангельский, Троицкий) использовали церковный амвон и отдельные группы верующих, агитируя против действий Сов. власти, зажиточные крестьяне (Буточников, Жучкин) срывали мероприятия Соввласти по проведению самообложения, землеустройства и т.п., бывшие монахи Лавры (Марченко, Егоров, Ларичев, Кононенко, Селичинский и др.), устроившись на Сов. службу в музей, образованного на месте бывшего Троице-Сергиевой Лавры, создали целую группу антисоветски настроенных лиц, агитировавших также против Сов. власти. Почти все обвиняемые благодаря своему происхождению, а также положению, ... как в дореволюционное время, так и сейчас, идеологически были родственны между собой и составили целую группировку черносотенного элемента, настроенную резко враждебно по отношению к Сов. власти. Об этом, не скрывая, заявляют на допросе и сами обвиняемые. Так, например, обвиняемый Истомин СП. показал: «точно определить свои политические взгляды я затрудняюсь, но во всяком случае я более всего близок к монархистам.....В Сергиеве я выступил с защитой памяти Николая Романова. Осуждал политику Сов. власти в том, что так называемая бывшая аристократия подвергается гонениям, репрессиям и т.п.». Обвиняемые: Истомин С.И., Лопухин Л.С, Мамонтова А.С. открыто причисляют себя к монархистам.

Естественно поэтому, что выстрел из револьвера, производившийся в целях убийства зам. зав. агитпромом Укома ВКП/б тов. Костомарова, смаковался больше всего в этой среде. Естественно, что малейшее послабление Сов. власти в расследовании данного дела могло бы усилить активность контрреволюционного черносотенного элемента Сергиева Уезда. Поэтому дело надо передать на рассмотрение тройки при СООГПУ. Все обвиняемые перечислены в прилагаемом списке.

Пом. нач. 6 отд. СООГПУ Полянский».

Наконец, выносится приговор по списку арестованных: кого отпустить, кого посадить в тюрьму, а кого отправить в ссылку. В ссылку в Среднюю Азию был отправлен и Габрияник Алексей Иванович...

Б. Материалы из Следственного дела 1946 года.

А.И. Габрияник был обвинен в принадлежности к подпольной антисоветской церковной организации, в проведении антисоветской агитации и распространении разного рода клеветнических измышлений, как было сказано в ПОСТАНОВЛЕНИИ на его арест.

Далее даны протоколы некоторых допросов, проведенных в Москве, (на Лубянке и в Лефортовской тюрьме) после его ареста 11 марта 1946г. и привлечении к уголовной ответственности по ст. 58 п. 10 и II УК РСФСР.

Подобным же образом были обвинены и арестованы и другие лица в это же время, в частности, священник-нелегал Криволуцкий Владимир Владимирович.364Поэтому было заведено Следственное дело за N°8303 по обвинению Криволуцкого В.В. и др., хранящееся в архиве под архивным № Н–18691, [всего 22 тома]. Материал, касающийся А.И. Габрияника, находится в 18 томе. Следствие было закончено в сентябре 1946 г., о чем имеется протокол от 25 сентября.

Протокол допроса

обвиняемого ГАБРИЯНИКА Алексея Ивановича от 29-го марта 1946 года.

Допрос начат в 14 ч. 00 мин.

окончен в 01 ч. 40 мин.

Допрос прерывался с 16.50 до 22.00

Вопрос: Покажите, чем вы занимались после окончания Московской духовной академии?

Ответ: Осенью в 1922 г., еще продолжая учебу на вечернем курсе Московской духовной академии, я поступил на учебу в Московский Государственный Университет на медицинский факультет и одновременно готовился к сдаче экзамена в духовной академии, которую окончил, как уже показал, в начале 1922 г. После этого по 1924 г. я продолжал учебу в МГУ, но, не закончив 5-го курса, я из университета ушел.

Вопрос: Почему?

Ответ: В связи с тем, что в 1924 г. я женился, а в начале 1925 г. по своим религиозным убеждениям я был рукоположен патриархом Тихоном во священника. С тех пор по 1928 г. я служил священником в Загорске, в Петропавловской церкви.

Вопрос.: Где вы, кроме Петропавловской церкви, служили?

Ответ: В 1928 г., являясь настоятелем Петропавловской церкви, мне митрополитом Сергием был прислан циркуляр за № 549 о поминовении за богослужением его и гражданской власти. Я выполнять этот циркуляр отказался, после чего на меня было наложено церковное запрещение в священнослужении.

Не желая в то время порывать канонической связи с митрополитом Сергием, я церковное запрещение принял. Но через неделю запрещение с меня было снято, и я был переведен в г. Москву, где временно служил в церкви Сербского подворья на ул. Солянке.

Вопрос: В течение какого времени вы служили в церкви Сербского подворья?

Ответ: Примерно около двух недель, а затем я был арестован и сослан в Среднюю Азию на 3 года.

Вопрос: Кто являлся настоятелем церкви Сербского подворья?

Ответ: Отец Серафим, в миру БИТЮГОВ Сергей (отчество не знаю),365 умер в 1942 г.

Вопрос: Кроме вас, кто еще из священников служил в этой церкви?

Ответ: В период моей службы в церкви Сербского подворья там служил священник Алексей,366 но фамилию его не знаю. В 1925 г., незадолго до моего ареста, был также арестован органами советской власти. Где находится в данное время, не знаю.

До моего прихода в церковь Сербского подворья, как мне говорил отец Алексей, служил священник отец Владимир, который тоже арестован.

Вопрос: Как фамилия отцу Владимиру?

Ответ: Не знаю, так как отец Алексей его фамилию не называл.

Вопрос: А что вам известно о священнике Владимире?367

Ответ: Ничего я об отце Владимире показать не могу, ибо лично его я не знаю и слышать о нем мне ничего не приходилось.

Вопрос: Назовите, кого вы знаете из священников-нелегалов, находящихся в оппозиции с легально-действующей церковью.

Ответ: К оппозиционерам по отношению к легальной действующей церкви относятся: иеромонах отец Андрей, в миру Борис Яковлевич (фамилию не знаю)368, служивший в церкви Николо-Подкопай, на Солянке. Отец Петр – ПЕТРИКОВ Петр (отчество не знаю)369, служил тоже в церкви Николо-Подкопай. Отец Сергий – МЕЧЕВ Сергей Алексеевич370, служил в церкви, находящейся на Маросейке, иеромонах Алексей – мирское его имя и фамилию не знаю, служил по 1928 г. в церкви Сербского подворья (на Солянке), архимандрит Серафим, в миру – БИТЮГОВ Сергей (отчество не знаю), настоятель церкви Сербского Подворья; священник отец Петр –

Шипков Петр Алексеевич,371 служивший ранее где-то в Московской церкви, конкретно указать не могу.

Вопрос: Кого вы еще не назвали из священников – противников легально действующей церкви?

Ответ: Всех, кто мне был известен, я назвал и больше никого не знаю.

Вопрос: Покажите, более конкретно, что вам известно о названных выше лицах и где они находятся в данное время?

Ответ: О названных мною лицах я могу показать следующее:

Иеромонах отец Андрей до 1930–31 гг. служил, как я показал, в церкви Николо-Подкопай, а затем был в административном порядке выслан в г. Муром, Владимирской области.

В 1937 г. был вновь арестован органами советской власти и дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Священник той же церкви Николо-Подкопай – ПЕТРИКОВ Петр, также вначале был выслан в Муром, а затем арестован и где находится в данное время, не знаю.

Настоятель церкви на Маросейке отец Сергий – МЕЧЕВ Сергей Алексеевич по 1930–31 гг. служил в указанной выше церкви, а затем, как мне известно со слов других, от кого конкретно не знаю, он был арестован и сослан. По возвращении из ссылки, насколько мне известно, в 1939 или в 1940 г. он работал где-то в одной из больниц г. Калинина (б. Тверь) в качестве фельдшера. Где находится МЕЧЕВ в настоящее время, мне неизвестно.

Отец Алексей, священник церкви Сербского подворья, в 1928 г. был арестован и сослан в Среднюю Азию. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Предполагаю, что он умер, ибо ему в данное время уже около 75 лет, если не больше.

Архимандрит Серафим – БИТЮГОВ по день моего ареста в 1928 г. был настоятелем церкви Сербского подворья. Чем он занимался после этого, я не знаю. Во время встречи с БИТЮГОВЫМ в 1940 г. в г. Загорске, я узнал, что он проживает на нелегальном положении и руководит подпольной церковной деятельностью. После этого я имел с ним несколько встреч в доме, где он проживал.

В 1942 г., насколько мне известно от духовных дочерей, он умер.

Вопрос: В связи с чем вы посещали БИТЮГОВА?

Ответ: К отцу Серафиму – БИТЮГОВУ я ходил для исповеди и причастия.

В 1941 г., во время его болезни, я оказывал ему врачебную помощь.

Вопрос: Во время посещения БИТЮГОВА, вы встречали кого-либо у него в доме из священников-нелегалов?

Ответ: В квартире БИТЮГОВА я встречал только одного отца Петра – ШИПКОВА Петра Алексеевича.

Вопрос: Что вам известно о Шипкове?

Ответ: ШИПКОВА Петра Алексеевича я знаю с 1940 года, познакомился с ним в доме отца Серафима. Проживал он в Загорске и работал на гражданской службе в качестве бухгалтера. Дом, где проживал БИТЮГОВ, ШИПКОВ посещал в связи с тем, что являлся единомышленником Серафима и совместно с ним совершал нелегальные богослужения. В 1944 г. арестован.

Вопрос: А кроме ШИПКОВА кого вы встречали в доме БИТЮГОВА?

Ответ: Встречался с духовными дочерями отца Серафима, Прасковьей и Ксенией, кажется, по фамилии – ГРИШИНЫ, и девушку Прасковью (фамилию не знаю). Кроме того, несколько раз видел там из светских граждан – одну женщину с мужем, по фамилии, кажется, ОКАТОВА или 3АКАТОВА Мария Алексеевна, мужа имя и отчество не знаю. В связи с чем они бывали у БИТЮГОВА, мне неизвестно.

Вопрос: Кого вы еще не назвали из священников-нелегалов?

Ответ: Кроме названных лиц, на нелегальном положении проживал священник ИЛЬИН Александр Михайлович,372 который умер в 1943 г. После смерти его, как я уже показывал, принял под свое руководство созданную им церковную группу и возглавлял ее по день своего ареста. Больше мне никто из священников-нелегалов не известен.

Вопрос: Неправда, вы еще не назвали известного вам священника Владимира КРИВОЛУЦКОГО, также проживающего на нелегальном положении. Почему вы его не называете следствию?

Ответ: Священника Владимира КРИВОЛУЦКОГО я не знаю и эту фамилию слышу впервые. Возможно, что КРИВОЛУЦКИМ является отец Владимир, который служил в церкви Сербское подворье, но я его лично не знаю и одно время мне с ним очень хотелось видеться. Однако разыскать его мне не удалось.

Вопрос: Почему у вас было желание иметь с ним встречу?

Ответ: Зная от отца Алексея, служившего тоже в церкви сербского подворья, что отец Владимир является моим единомышленником, я хотел иметь с ним встречу с тем, чтобы у него поисповедываться.

Вопрос: Только ли с это целью вы хотели иметь с ним встречу?

Ответ: Да, другой цели я не имел.

Вопрос: Когда вы имели попытку разыскивать отца Владимира и каким образом?

Ответ: Я дважды пытался разыскивать отца Владимира, это в 1944 г. и в 1946 г., т.е., когда бывал в Москве. О месте его нахождения я интересовался у своих духовных дочерей, но они также место его нахождения указать мне не могли.

Вопрос: Это вы верно показываете?

Ответ: Да, я показываю так, как было в действительности.

Вопрос: Выше вы назвали священника ИЛЬИНА Александра Михайловича. Скажите, кого вы знаете из его родственников?

Ответ: Насколько мне известно, у ИЛЬИНА имеются два брата: Тихон Михайлович и Сергей Михайлович ИЛЬИНЫ и три сестры: Александра Михайловна, Елена Михайловна и Надежда Михайловна ИЛЬИНЫ.

Вопрос: Вы лично знакомы с ними?

Ответ: Да, знаком, несколько раз бывал у них на квартире.

Вопрос: Где они проживают и чем занимаются?

Ответ: Знакомство с ИЛЬИНЫМИ я поддерживал до 1928 г., поэтому сказать точно, где они проживают в данное время и чем занимаются, затрудняюсь. В то время они проживали недалеко от площади Разгуляй и работали в различных учреждениях, в качестве служащих.

Со слов ИЛЬИНА Александра мне известно, что его брат Сергей Михайлович373 в 1937 г. был арестован органами советской власти и с тех пор о нем ничего не слышно.

Вопрос: Во время пребывания вас в Москве в 1944 г. и 1946 г. вы бывали у ИЛЬИНЫХ?

Ответ: Нет. После 1928 г. я у них в доме ни разу не был.

Вопрос: А ваши «духовные дочери» рассказывали вам что-либо об ИЛЬИНЫХ?

Ответ: Нет, не рассказывали.

Допрос прерван.

Протокол допроса с моих слов записан верно и мною прочитан

(Габрияник)

Допросил: СЛЕДОВАТЕЛЬ 2 ОТД. II ОТДЕЛА

2 УПР[авления]. МГБ СССР Майор (НИКОЛАЕВ)

Протокол допроса от 3 апреля 1946 года.

Допрос начат в 14 ч.

Допрос окончен в 17 ч. 00 м.

Вопрос: На предыдущем допросе вы показали, что не окончив Московский Государственный Университет, в 1924 году женились. Скажите на ком?

Ответ: Я женился на ГОЛУБЦОВОЙ Анне Александровне, дочери бывшего профессора духовной академии и Московского Государственного Университета, где он читал лекции по археологии на историко-филологическом факультете. В 1911 году умер.

Вопрос: Кто из родственников вашей жены проживает в Москве?

Ответ: В данное время в Москве проживают четыре брата моей жены:

ГОЛУБЦОВ Иван Александрович, примерно 60 лет, научный сотрудник Московского Государственного Университета.

ГОЛУБЦОВ Николай Александрович, в возрасте 45 лет, имеет высшее образование, окончил в 1924 или 1925 г. Московскую сельскохозяйственную академию им. Тимирязева.

В данное время работает в Наркомате СССР в качестве агронома.

ГОЛУБЦОВ Алексей Александрович, примерно 42–43 лет, имеет среднее образование. Где он в данное время работает – мне неизвестно, так как я в течение десяти лет с ним не виделся. Адрес его местожительства я также не знаю.

ГОЛУБЦОВ Павел Александрович, в возрасте около 40 лет, имеет среднее образование, с 1942 по 1945 год служил в рядах Красной Армии. По возвращению из армии поступил на учебу в Богословский институт, где учится по настоящее время.

Вопрос: Чем занимался Павел Александрович до призыва его на службу в ряды Красной Армии?

Ответ: До 1942 года он работал художником в Историческом музее по реставрации картин.

Вопрос: Где он проживает в данное время?

Ответ: Насколько мне известно, в общежитии института, но адрес его я не знаю.

Вопрос: А где проживают ГОЛУБЦОВЫ Иван Александрович и Николай Александрович?

Ответ: Иван Александрович проживает – Зубовский бульвар, номера дома и квартиры не знаю. Николай Александрович – 4-й Измайловский проезд, дом № И, кв. 1.

Вопрос: Вы посещали квартиры ГОЛУБЦОВЫХ?

Ответ: Да, бывал. В квартире Николая Александровича я останавливался, когда приезжал в Москву; т.е. в феврале 1944 года и в феврале 1946 года. В это же время раза два посещал квартиру Ивана Александровича.

Вопрос: В связи с чем вы посещали его квартиру?

Ответ: В 1944 году квартиру Ивана Александровича ГОЛУБЦОВА я посетил, во-первых, как родственника и, во-вторых, чтобы узнать у него, где и у кого можно получить медицинскую помощь, в связи с тем, что в это время я был болен воспалением легких. На это он мне ответил, что в настоящее время в Москве я медицинской помощи получить не могу, так как врачебная помощь и лечение оказывается лицам, постоянно проживающим в Москве. Таким образом, положительного ответа он мне не дал. Позже я узнал, что имею возможность обратиться в платную клинику коммунального хозяйства, где мне могут оказать врачебную помощь. Действительно, обратившись за медицинской помощью в указанную клинику, находящуюся на Арбате, я получил врачебную помощь.

Вопрос: Следовательно, заявление ГОЛУБЦОВА И.А. о невозможности в настоящее время получить медицинскую помощь больным гражданам, не проживающим в Москве, было клеветническим?

Ответ: Я не могу считать, что заявление ГОЛУБЦОВА являлось клеветническим, так как он отвечая на мой вопрос, могу ли я получить медицинскую помощь, имел ввиду бесплатное лечение в районных клиниках.

Вопрос: Какие еще у вас были разговоры с ГОЛУБЦОВЫМ И.А. во время посещения его квартиры в 1944 году?

Ответ: Во время этой встречи с ГОЛУБЦОВЫМ у меня была беседа о моем задержании Александровским Горотделом НКВД. При этом я ему рассказал, что, находясь в НКВД, наблюдал массовое задержание лиц, переодетых в военную форму, занимавшихся воровством и грабежом. Тут же рассказал такой случай, что при мне привели одного военного с орденом и когда предложили ему снять орден, то он отказался это выполнить. Будучи оставлен без надзора, он застрелился.

Кроме этого, имели место разговоры на бытовые темы, но содержание их сейчас не помню.

Вопрос: Вы много не договариваете, известно, что с вашей стороны имели место разговоры и на другие темы. Почему вы о них умалчиваете?

Ответ: Были ли у меня с ГОЛУБЦОВЫМ еще какие-либо разговоры, я сейчас не помню.

Вопрос: Скажите, что вам говорил ГОЛУБЦОВ И.А. во время встречи с вами у него на квартире?

Ответ: О чем мне рассказывал ГОЛУБЦОВ Иван Александрович во время беседы, происходившей у него на квартире, сейчас припомнить не могу.

Вопрос: Вы вели с ним разговоры на религиозные темы и о легально действующей церкви в данное время?

Ответ: Характер нашего разговора с Иваном Александровичем я сейчас не помню.

Вопрос: Вы показываете неправду и стараетесь это объяснить тем, что не помните.

Следствие предлагает вам не ссылаться на свою забывчивость и рассказывать правду.

Ответ: Я не отрицаю, возможно, разговор на религиозные и церковные темы у меня с Иваном Александровичем ГОЛУБЦОВЫМ был, но содержание его сейчас вспомнить не могу.

Вопрос: Покажите о вашей встрече с ГОЛУБЦОВЫМ Иваном Александровичем в 1946 году.

Ответ: Находясь в Москве в 1946 году, я так же посетил квартиру ГОЛУБЦОВА Ивана Александровича с той целью, чтобы проведать его. Во время этой встречи он поинтересовался, как я проживаю, на это я коротко ответил: по-прежнему. Тогда ГОЛУБЦОВ сказал: «Значит вы все еще продолжаете проживать на нелегальном положении», при этом заявил, это есть не нормальное положение и его нужно изменить, что я, якобы, заблуждаюсь, не имея церковного общения с патриархом Алексием. Поэтому мне, – говорит ГОЛУБЦОВ, – необходимо пойти принести церковное покаяние и иметь каноническое общение с церковью, ибо это есть нарушение перед церковью и гражданской властью.

Вопрос: Как вы отнеслись к сказанному ГОЛУБЦОВЫМ ?

Ответ: Я заявил, что подумаю, но пока остаюсь по-прежнему на своей точке зрения, т.е. в оппозиции по отношению к легально-действующей церкви. На этом наш разговор был окончен, и ГОЛУБЦОВ после всего сказал, чтобы я к нему больше не приходил. Вскоре я от него ушел и больше с ГОЛУБЦОВЫМ не встречался.

Вопрос: Охарактеризуйте ГОЛУБЦОВА с политической стороны.

Ответ: У меня никогда бесед на политические темы с Иваном Александровичем ГОЛУБЦОВЫМ не было, поэтому охарактеризовать его с политической стороны не могу.

Вопрос: Во время встреч с ГОЛУБЦОВЫМ Николаем Александровичем о чем вы беседовали ?

Ответ: С Николай Александровичем у меня были разговоры только по вопросу моего отношения к легально-действующей церкви. В беседах со мной он всегда был против моих взглядов на легально действующую церковь и советовал мне пойти на примирение с патриархом Алексием. Я ему пообещал это сделать, но этого не исполнил. На другие темы я с ним разговоров не вел.

Протокол допроса с моих слов записан верно, мною прочитан.

Габрияник Допросил Следователь XI Отдела 2 Управления] МГБ СССР Майор...

Протокол допроса от 8 апреля 1946 года.

Допрос начат в 13ч. 30м. окончен в 17ч: 00м.

Вопрос: Скажите, кого вы знаете из родственников вашей жены, не проживающих в Москве?

Ответ: Мне известно, что брат моей жены Серафим Александрович ГОЛУБЦОВ, примерно 36–38 лет, проживает в Ростове-на-Дону.

Имеется еще сестра Наталья Александровна ГОЛУБЦОВА, в настоящее время находится в ссылке в Архангельской области, где точно, не знаю.

Вопрос: Что вам известно о ГОЛУБЦОВЕ С.А.?

Ответ: ГОЛУБЦОВ Серафим Александрович, насколько мне известно, имеет среднее образование. В 1935–37 году учился в заочном индустриальном институте, но, кажется, не окончил.

В начале войны мобилизован в ряды Красной Армии и служил до 1945 года. После возвращения из армии уехал вместе с семьей в г. Ростов-на-Дону.

Вопрос: Чем занимается ГОЛУБЦОВ С.А.?

Ответ: Точно не знаю, но как будто-бы служит в церкви.

Вопрос: Вам приводилось встречаться с ГОЛУБЦОВЫМ до его отъезда в Ростов-на-Дону?

Ответ: Да, но очень редко. Мои встречи с ним относятся примерно к 1935–36 году.

Вопрос: Где вы с ним встречались?

Ответ: С ГОЛУБЦОВЫМ Серафимом Александровичем я встречался в Загорске или в Струнине, куда он приезжал, если не ошибаюсь по роду своей службы. Сказать что-либо конкретно по этому вопросу не могу, так как сейчас не помню, когда и зачем он приезжал.

Вопрос: Покажите, за что сослана сестра вашей жены Наталья Александровна?

Ответ: За что была арестована и сослана ГОЛУБЦОВА Наталья Александровна – я не знаю.

Вопрос: Когда она была арестована и кем?

Ответ: ГОЛУБЦОВА, насколько мне известно, была арестована в 1936 или в 1937 г: органами НКВД в Юрьевском р-не Владимирской области, т.е. по месту своего жительства.

Вопрос: Чем там занималась ГОЛУБЦОВА?

Ответ: Служила в одной из церквей в Юрьевском районе псаломщицей.

Вопрос: Когда вы последний раз встречались с ГОЛУБЦОВОЙ Натальей Александровной?

Ответ: Когда я виделся с ней последний раз – сейчас не помню, так как мои встречи с ней могли быть только до 1928 года, т.е. до моего ареста первый раз. С тех пор я ее не видел.

Вопрос: Скажите, у вас имеются родственники?

Ответ: У меня имеется один брат – ГАБРИЯНИК Ефим Иванович, 1909 года рождения, урожд. д. Манчици, Гродненской области. Где он находится сейчас – не знаю.

Вопрос: Где он проживал?

Ответ: Предполагаю, что ГАБРИЯНИК Ефим Иванович все время проживал в д. Манчицы и занимался.сельским хозяйством. Точно сказать не могу, так как я с ним с 1919 года и по настоящее время никакой связи не поддерживал.

Протокол допроса с моих слов записан верно, мною прочитан.

Габрияник Допросил Следователь XI Отдела 2 Управления] МГБ СССР Майор...

Из протокола допроса от 22 мая 1946 г.374

Вопрос: Какие беседы велись у вас с БИТЮГОВЫМ в 1941 г и какие установки за это время вы от него получили?

Ответ: До начала Отечественной войны беседы между мной и Битюговым носили прежний характер. Примерно в июле м-це Битюгов в личной беседе со мной охарактеризовал внешнюю и внутреннюю обстановку. Он указывал, что Красная Армия отступает, остановить наступление немцев не сможет и что приход немцев в Москву неизбежен. Отсюда он делал вывод, что немцы предоставят возможность легализоваться.

При этом он дает следующие установки: при приближении немцев лучше всего оставаться на месте или если придется выехать по независящим от нас обстоятельствам, то стараться далеко не уезжать, чтобы иметь возможность легко возвратиться на занятую ими территорию.

Тактику поведения с приходом немцев он предлагает следующую: вначале, по возможности, ничем себя не проявлять и держаться в стороне до тех пор, пока не будет ясна политика немцев по отношению к Православной Церкви. После этого я его спрашивал о том, можно ли гражданским лицам, т.е. не священнослужителям (не служителям религиозного культа), поступать на какую-либо службу к немцам. Он мне ответил, что конечно, можно.

Вопрос: Придерживался ли Битюгов только немецкой ориентации?

Ответ: Битюгов считал, что внешнеполитическая обстановка того времени была далеко не в пользу Советского Союза, что даже если немцы не победят, то все равно под давлением союза Англии и США, Советский Союз должен будет изменять свою политику в смысле большей демократизации, т.е. освобождения всех политических ссыльных, в том числе и духовенства, тогда будет возможность легализоваться и нам. Известно, что Битюгов немецкой ориентации не придерживался и лишь в начале Отечественной войны переориентировался на немцев. Раньше он имел ориентировку на Англию и США.

Вопрос: Были ли согласны со всеми установками Битюгова и придерживались ли его ориентации?

Ответ: Со всеми установками Битюгова я был согласен и его ориентации придерживался.

Вопрос: Какие практические указания после этой встречи вы получили от него?

Ответ: В конце августа м-ца 1941 г. при встрече со мной на своей квартире Битюгов мне сказал, что меня как бывшего ссыльного и священника, находящегося в оппозиции к митрополиту Сергию, могут арестовать или куда-либо выслать. Чтобы избежать этого, мне необходимо выехать из г. Загорска. Тогда он предложил мне ехать в г. Сасово Рязанской обл., где проживала родственница Гришановой Ксении. К ней я имел от Гришановой записку. Тут же Битюгов мне предложил, чтобы никому не было известно о моем выезде из г. Загорска, в том числе и моей семье, нелегально на несколько дней поселиться на квартире Фуделя Сергия Иосифовича. Эти указания Битюгова я выполнил.

Вопрос: Были ли в Сасово?

Ответ: Да, в Сасово я был, но устроиться на работу там, как мне рекомендовал Битюгов, не смог.

Вопрос: Что вы делали в дальнейшем?

Ответ: По истечении примерно 2-х месячного срока я возвратился в г. Загорск и прямо направился на квартиру к Битюгову. Моим возвращением Битюгов был очень недоволен и заявил мне, что в Загорске на работу устроиться уже нельзя и что меня могут арестовать и выслать, и что мне следует сейчас перейти на нелегальное положение. Сразу же после этого он направил меня на квартиру к какой-то Анне Федоровне (фамилии ее не помню) для нелегального проживания там. Указанная Анна Федоровна являлась женой врача-терапевта, лечившего Битюгова до 1940 г. Этот врач умер. На квартире у Анны Федоровны я находился до конца января 1942 г.

Вопрос: Кто помимо Битюгова знал, где вы скрываетесь, находясь на нелегальном положении.

Ответ: По моему мнению, о моем местопребывании на нелегальном положении, помимо Битюгова, знала еще Ксения Гришанова и Параскева, Шипков П.А. и о. Владимир (фамилии не знаю), который меня причащал во время моей болезни.

Протокол допроса записан с моих слов... (подпись) Габрияник

Допрос производил ст. оперуполномоченный 4-го отд. 2-го Упр[авления] Смирнов

ст. оперуполномоченный 5 отд. 2 Упр[авления] капитан Рябинин

Протокол допроса от 25 мая 1946 г.

Допрос начат в 14 ч 30 мин, окончен в 17 ч. 30 мин.

Вопрос: Кроме антисоветской группы Битюгова Сергея, какие еще подобные антисоветские группы вам известны?

Ответ: Мне были известны еще две антисоветские группы, подобные группе Сергея Битюгова. Первая группа Мечева Сергея Александровича, вторая группа иеромонаха Андрея, которую с 1937 г. возглавлял Ильин Александр Михайлович, ставший служителем религиозного культа (священником) с 1930–31 гг. В отношении Мечева мне известно, что он в 1938–39 гг. находился в г. Калинине, где служил в качестве фельдшера какой-то больницы. О дальнейшей его судьбе мне не известно. Ильин А.М. был арестован примерно в 1939 г. и административно выслан куда-то в Сибирь на 3 года. По возвращении из ссылки проживал под Москвой в г. Можайске до 1941 г. В первой половине 1941 г. выписался в Калужскую область. Примерно в 1942 г. или начале 1943 г. там же умер. Проживал на территории, оккупировавшейся немцами. О его связи с немцами и деятельности мне ничего не известно. Возможно, что кроме этих двух, подобные группы могли быть, но о существовании их не знаю.

Вопрос: Существовала ли антисоветская организация, в которую входили все эти группы?

Ответ: О существовании такой организации, которая могла бы объединить все подобные антисоветские группы, я ничего не знаю и ничего не слышал.

Вопрос: Вы говорите неправду?

Ответ: Я утверждаю, что говорю правду.

Допрос прерван

Протокол с моих слов записан.....Габрияник

Допрос производил ст. оперупол. 4 отд. 2 Упр[авления] Подполковник Смирнов

Допрос продолжен в 00. 30 мин и окончен в 06 ч.05 мин.

Допрос касался лиц, упомянутых нами в обвинительном заключении по следств. делу № 8303 (см. в конце этого пункта). Отметим только то, что касается С.О. Фуделя, а именно, упомянуто , что в начале 40-х годов он работал в качестве счетного работника в совхозе Загорска, а его супруга Вера Максимовна была домохозяйкой и не совсем психически здорова.

Протокол допроса от 1 июля 1946 г.

Допрос начат в 23.00, окончен в 1.00.

Вопрос: Когда вы перешли на нелегальное положение?

Ответ: В марте 1942 г.

Вопрос: А до 1942 г. чем вы занимались?

Ответ: До 1935 г. я отбывал наказание, а затем работал в различных сов. учреждениях.

Вопрос: Когда и за что вы подвергались аресту?

Ответ: Я арестовывался дважды. Первый раз в 1928 г. в Москве за проведение антисоветской агитации я решением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ был осужден к 3 годам высылки. Второй раз меня арестовали в г. Павловске Воронежской обл. по обвинению к принадлежности к контрреволюционной церковно-монархической организации. По второму делу я был осужден Особым Совещанием при Коллегии ОГПУ к 2 годам лагерей.

Вопрос: В предъявленном обвинении вы себя признали виновным?

Ответ: В процессе следствия по делу в 1928 г. я признал себя виновным в проведении антисоветской агитации. Предъявленное мне обвинение в 1933 г. в принадлежности к антисоветской организации я отрицал, т.к. участником организации я не был и о существовании такой мне было не известно.

Вопрос: Где вы отбывали наказание?

Ответ: С 1928 по 1932 гг. я находился в ссылке в гор. Гузар(ы) Кашка-Дарьинской области375 Средней Азии, а затем с 1933 по 1935 гг. отбывал наказание в Темниковском лагере (Мордов. АССР). ,

Вопрос: Уточните, где и в качестве кого вы работали после отбытия вами последнего срока наказания.

Ответ: С 1935 по 1936 гг. я служил чернорабочим на лесоскладе в поселке Струнино Александровского р-на Ивановской обл. С 1936 по 1937 г. пребывал в поселке Струнино, работая в Москве, в эпидемиологической лаборатории Народного Комиссариата Здравоохранения в качестве лаборанта. С 1937 до 1940 гг. я жил в деревне Арсаки того же Александровского р-на и работал в Москве в клинике инфекционных болезней в качестве медицинского фельдшера. В 1940 г. я переехал на жительство в г. Загорск Московской обл. и перевелся туда же на работу на завод скобяных изделий, где служил несколько месяцев фельдшером, а затем был назначен санитарным врачом завода. В сентябре 1941 г. по сокращению штатов был уволен.

Вопрос: Чем же вы занимались после увольнения с завода?

Ответ: Находился без определенных занятий, вплоть до моего ареста в марте.

Вопрос: На какие средства вы существовали?

Ответ: Месяца два я жил на свои сбережения от заработка в сов. учреждениях, а затем, перейдя на нелегальное положение и скрываясь в деревнях Владимирской и Московской областях, я существовал на деньги, полученные мною от верующих, за совершенные мною религиозные требы у них на дому.

Вопрос: Бывали ли вы в гор. Загорске после высылки оттуда в феврале месяце, 1942 г.?

Ответ: Да, бывал там несколько раз: в марте месяце, в мае месяце, осенью 1942 г. и последний раз в январе месяце 1943 г.

Вопрос: С кем за этот период встречались вы в гор. Загорске?

Ответ: За этот период в г. Загорске я встречался со следующими лицами:

1) с Шипковым Петром Алексеевичем 2 раза; 2) с Романовым Тимофеем Михайловичем зубным техником гор. Загорска – один раз; 3) с жильцами дома № 34 по Большой Кокуевской улице, где я ранее проживал, – Катей и [ее мужем] Иваном Дементьевичем (фамилии их не помню) – 2 раза.

Вопрос: С какой целью вы посещали Шипкова Петра Алексеевича и характер бесед с ним?

Ответ: Шипкова П.А. я посещал с целью исполнить свой религиозный обряд – исповедь. Беседы между нами носили бытовой характер. Одновременно с этим при первой встрече в мае месяце 1942 г. он мне сообщил о смерти руководителя нашей антисоветской группы Битюгова Сергея. Вторая встреча состоялась в январе месяце 1943 г.

Вопрос: Передавал ли Шипков П.А. какие-либо распоряжения Битюгова?

Ответ: Нет. Никаких распоряжений Битюгова Шипков П.А. мне не передавал.

Вопрос: Когда вы встречались с Романовым и о чем с ним беседовали?

Ответ: С Романовым я встречался в марте м-це 1942 г. Беседа между нами была очень краткой ввиду того, что он был при смерти. Он смог мне сообщить лишь только то, что Битюгова Сергея увезли в Москву для лечения. Почему он мне сообщил о Битюгове неправду, я не знаю, возможно, что он сам не знал, или ему была дана установка не говорить о его смерти.

Вопрос: Когда вы встречались с жильцами дома № 34 по Большой Кокуевской: Катей и Иваном Дементьевичем и о чем с ними беседовали?

Ответ: С ними я встречался в мае м-це и осенью 1942 г. Они меня расспрашивали, где я проживаю и чем занимаюсь. Я сказал, что проживаю в Киржачском р-оне Владимирской обл. и имею надежду устроиться где-нибудь на медицинском пункте по своей специальности или где-нибудь на приходе священником. Помимо этого, я спрашивал, где находятся мои дети. Они мне ответили, что в г. Загорск приезжал мой шурин Николай Голубцов и взял их с собой в г. Москву. Других разговоров между нами не было.

Вопрос: Имели ли Катя и Иван Дементьевич какое-либо отношение к антисоветской группе Битюгова?

Ответ: Нет, никакого отношения к антисоветской группе Битюгова они не имели.

Вопрос: С кем еще в 1942 г. и начале 1943 г. вы встречались в г. Загорске?

Ответ: Осенью 1942 г. или в январе 1943 г. я был на квартире Битюгова, где встречался с Гришановой Ксенией.

Вопрос: Изложите характер беседы с ней.

Ответ: Гришанова Ксения мне сообщила о смерти Битюгова и о том, что она это тяжело переживает. Помимо этого она интересовалась, где в деревнях можно купить картофель, и его цена. О местонахождении могилы Битюгова она мне ничего конкретного не сказала, но из ее намеков можно было предположить, что он похоронен где-нибудь около дома или под домом, где они проживали. Других разговоров между нами не было.

Протокол допроса записан с моих слов правильно, мною прочитан

Габрияник

Утвержденное начальником 2 Гл. Упр. МГБ СССР генерал-майором Питоврановым от 30 сентября выносится следующее

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По следственному делу № 8303 по обвинению Криволуцкого В.В., Романовкого Л.С, Фуделя C.O., Закатовой М.А., Криволуцкого И.В., Корнеевой Е.А., Тыминской М.А., Литвиненко П., Тепниной М.В., Габрияник А.И., Крючкова Д.И.376, Некрасова Л.С., Андреевой Д.К., Сахарновой О.И.377 – всех в преступлениях , предусмотренных ст. 58 п. 10, часть II.

В период с марта по май 1946 г. Управлением МГБ СССР за антисоветскую работу были арестованы нелегалы священники Криволуцкий В.В., Габрияник А.И. и их единомышленники: капитан Красной Армии Романовский С.В., секретарь кафедры Военного института иностранных языков – Фудель C.O., ретушер артели «Фото» в г. Пушкино – Закатова М.А., студент авиаинститута Криволуцкий Илья Вл., педагог 442 школы г. Москвы – Литвиненко П.Г., зубной врач Рублевской больницы Тепнина Мария Витальевна и другие – в количестве 17 человек.

Произведенным по делу расследованием вскрыто действовавшее в Москве и возглавлявшееся нелегалами священниками антисоветское церковное подполье, участники которого, будучи враждебно настроены к советской власти и, не признавая легальную церковь, создавали на квартирах своих единомышленников подпольные церкви, где кроме тайных богослужений проводили антисоветскую агитацию.

В период Отечественной войны участники подполья, рассчитывая на поражение Сов. Союза, разрабатывали планы своей практической деятельности при немцах и активизировали враждебною работу, продолжая вести до последнего времени...

В отношении арестованного по данному делу нелегала священника Габрияника А. И. следствием установлено, что к антисоветскому подполью он примкнул в 1942 г., когда установил преступную связь с руководителем названного подполья архимандритом Битюговым. В том же 1942 г. Габрияник по указанию Битюгова перешел на нелегальное положение и занялся подпольной антисоветской церковной деятельностью. Возглавив подпольную группу, Габрияник на квартирах своих сообщников проводил тайные моления и враждебную агитацию.

Во время войны Габрияник имел встречи в Загорске с Битюговым, вместе с которым ориентировались на поражение Сов. Союза и ожидали прихода немцев. Кроме того, в тот же период Габрияник установил преступную связь с нелегалом священником Криволуцким В.В. Находясь на нелегальном положении, Габрияник скрывался на квартирах своих сообщников в Москве и в г. Загорске. В 1946 г. Габрияник, продолжая находиться на нелегальном положении, стал расширять круг своих единомышленников из числа некоторой части верующих и монашеского элемента, устраивая при этом подпольные сборища.

Изобличаются Криволуцкий В.В. ... и Габрияник Алексей Иванович 1895 г. уроженец дер. Манчицы, Гродненской обл., русский, гражданин СССР, беспартийный, дважды судим за антисоветские преступления, в момент ареста находился на нелегальном положении, тайный священник...

Оба – в том, что являясь участниками антисоветского церковного подполья и будучи тайными священниками, организовывали подпольные церкви, где кроме богослужений проводили враждебную агитацию, т.е. оба в преступлениях, предусмотренных ст. 58–10 ч. и II УК РСФСР.

Изобличается Габрияник показаниями арестованных Криволуцкого В.В. Закатовой М.А., Фуделя С.О.,378 осужденного Бочарова379, очными ставками с Криволуцким В.В., Фуделем C.O., а также свидетельскими показаниями Булыга А.В., Меньших С, Фудель В.М.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 208 УПК РСФСР и приказом НКВД СССР за № 001613 от 1941 г. следственное дело № 8003 по обвинению Криволуцкого В.В. и др. в количестве 17 человек направить на рассмотрение Особого совещания, предложив применить меру уголовного наказания в отношении: Криволуцкого В.В. – 10 лет ИТЛ, Романовского Н.С. – 8 лет ИТЛ, Корнеева И.А. – 7 лет тюрьмы, Арцыбушева А.П., Закатовой М.А., Некрасова Л.С. – по 6 лет каждому, Жилиной-Евзович Т.Е., Корнеевой В.А., Андреевой Л.Е. и Тепниной М.В. по 5 лет ИТЛ каждой, Габрияника А.И. – 4 года тюрьмы и Криволуцкого И.В. – 3 года ИТЛ. Учитывая преклонный возраст и состояние здоровья предлагается применить в отношении Крючкова Д.И., Тыминской М.А. и Фудель С.О. по 5 лет ссылки каждому, Сахарновой О. И. – 3 года ссылки, Литвиненко П.П. ограничиться зачетом отбытия ею срока в предварительном заключении.

Нач. 2 Отд. Следователь 2 Гл. Упр. подполковник Маклаков. Зам нач. Отдела «О» МГБ СССР подполковник Бартошевич.

О последующей судьбе осужденных мы располагаем сведениями, помимо А.И. Габрияника и С.О. Фуделя, только в отношении:

священника В.В. Криволуцкого – см. с. 317;

его сына Ильи Владимировича (1924 г.р.), который после 3-х лет ИТЛ в Казахстане, окончил Авиационный Институт и до сих пор работает на Яковлевской фирме специалистом по аэродинамике;

Тепниной Марии Витальевны, которая, после отбытия своего срока в Казахстане, последние годы была преданной сотрудницей о. Александра Меня при храме в Новой Деревне, и скончалась в преклонном возрасте в середине 90-х и похоронена рядом с храмом.

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 1 Особого совещания при Министерстве Государственной безопасности ГП от 30 ноября 1946 г.

Слушали: Дело № 8303 Главн. Упр. МГБ СССР по обвинению Габрияника Алексея Ивановича 1895 г. Уроженец Гродненской обл., русский, гр-н СССР, беспартийный, в момент ареста находился на нелегальном положении – тайный священник. Обвинен по ст. 58–10 ч. 2 и 58–11 УК РСФСР.

Постановили: Габрияник Алексей Иванович за участие в антисоветской церковной организации и антисоветскую агитацию заключить в тюрьму сроком на 4 года, считая срок с 10 марта 1946 г.

АКТ

Настоящий составлен врачами Владимирской тюрьмы МГБ СССР, начальником санитарной части капитаном медслужбы Богатовой Е.Н., лейтенантом мед. службы Бутовой Е.Н., врачом Горбуновой Е.А. 2 декабря 1949 г. на предмет определения состояния здоровья осужденного заключенного Габрияник Алексея Ивановича 1895 г. рождения.

Объективные данные: Мужчина астенической конституции, питание незначительно понижено. Кожные покровы бледные, тургор ослаблен. Видимые слизистые с цианотичным оттенком. Костный аппарат в пределах нормы. Мышечный тонус ослаблен. В легких при аускультации рассеяные влажные разнокалиберные хрипы, везикулярное дыхание с бронхиальным оттенком. При перкуссии легочный звук с коробочным оттенком. Граница сердца слева по сосковой линии, справа по правому краю грудины. Сердечный толчок разлитой, напряжен. Прослушиваем систолический шум на верхушке. Пульс – удовлетворительного наполнения, напряжен, ритмичен. Язык слегка обложен, влажный. Живот при пальпальции мягкий, безболезненный. Селезенка и печень не прощупываются. Стул нормален, мочеиспускание нормальное. Симптом Пастернацкого отрицателен, нервная система в пределах нормы.

Заключение. 3/К Габрияник Алексей Иванович 1895 г. рождения имеет бронхоэктозийную болезнь, эмфизему легких, субкомпенсированный порок сердца.

По состоянию здоровья годен к легкому труду. В этап следовать может без посторонней помощи, в постороннем уходе не нуждается.

Врач Нач. Санитарной части капитан медслужбы (Богатова) лейтенант медслужбы (Бутова) врач (Горбунова)

Постановление о реабилитации

Габрияник Алексей Иванович под действием ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий , имевших место в период 30–40 и начала 50 годов» реабилитирован. Прокурор Управления по надзору за исполнением законов о государственной безопасности, межнациональным и международно-правовым вопросам Прокуратуры СССР.

Сотрудник След. Отдела КГБ СССР Бородин Сотрудник Отд. КГБ СССР Соколов II июня 1989 г.

(Ирина Журавлева, 1999 г.)

Мои детские воспоминания о папе достаточно скудны, т.к. я видела его в последний раз девочкой в свои неполные 10 лет. Мое первое воспоминание связано с Загорском, когда мы жили уже в своем доме, купленном нам дядей Павликом. Помню, как я однажды бежала встречать папу и встретила его у выхода из скверика Лавры. Он был в сером плаще и серой шляпе, возвращавшийся, видимо, из Москвы По отзывам некоторых родственников, он любил хорошо одеться, но чаще, не имея такой возможности, всегда, все же, выглядел аккуратно одетым. Он был среднего роста (рост 170 см.), худощав, с большими серыми глазами, прямым носом и полными губами. Глаза были глубоко посажены и светились добротой. По характеру был вспыльчивым, но быстро отходил и очень часто со слезами на глазах просил прощения за нанесенную им обиду. В то же время был очень добрым и, видя нужду других, мог отдать последнюю рубашку. В своих взглядах был тверд, упрям и последователен. Мог вступить в спор при отстаивании своих взглядов.

Смутно помню прогулку в лесу всей семьей. Я сижу на плечах у папы и откуда-то спереди доносится голос мамы: «Ленок» – это она так ласково называла папу. И еще помню грустного папу, несущего на плече маленький гробик для своего последнего сына, родившегося мертвым, вероятно, незадолго до войны. Был ясный солнечный день. Я весело бежала среди высоких сосен (где это было, не знаю), собирала цветочки «кошачьи лапки» и радовалась прогулке с папой, ничего не подозревая о тяжком горе. Это все мои воспоминания, связанные с папой и Загорском.

Следующая встреча с папой произошла во Владимирской области. Шел третий год войны. Меня с сестрой забрал к себе дядя Коля, т. к. папа был вынужден перейти на нелегальное положение и скитался. Мама заболела и 5 января 1943 г. она, не дожив до 45 лет, умерла. Был страшный голод, летом питались в основном крапивой, за которой меня часто посылала тетя Маруся, когда я у них жила.

Странствуя по Владимирской области, переходя из деревни в деревню, папа пришел как-то в село Флорищи, находящееся в 25 км. от Киржача и в 10 км от г. Кольчугина. Там он познакомился с добрыми и благочестивыми людьми: Трухиной Марией Федоровной и Клыгиной Анной Григорьевной 40 лет, соломенной вдовой, т. к. муж ее, известный повеса, уехал с эвакуированным Кольчугинским заводом на Урал и там обзавелся новой семьей. Этих-то женщин папа и попросил принять нас с сестрой на лето с целью несколько подкормить. Добрые женщины согласились.

Помню, как дядя Коля (у которого мы жили в Измайлово) готовил меня к этому путешествию. Поскольку нужно было пройти несколько десятков верст пешком, то для развития моих ног д. Коля вменил мне за правило ходить по Главной аллее Измайловского парка пешком. Вечером, придя с работы, он меня спрашивал, до какого места я дошла и очень радовался, когда я перевыполняла норму. Милый добрый дядя Коля! Как я ему благодарна за все, что он сделал для меня. В июне 1943 г. началось наше с сестрой путешествие – мне 7 лет, Мане – 16. До Загорска мы, видимо, доехали поездом, а дальше пошли пешком. Первая ночевка была в дер. Снетиново уже во Владимирской обл. Продолжаем свой путь дальше. Идем густым ельником и вдруг навстречу выходит женщина в белой косыночке и радостно восклицает: «Батюшка, батюшка! Это верно ваши девочки.» Из-за елочки появляется папа с длинными поседевшими волосами, заплетенными в косичку и спрятанными под шапку и с длинной не вполне еще седой бородой. Папа от радости заплакал, увидев нас. Первым долгом нас хорошо накормили и все вместе продолжали путь. Поскольку я была очень худа и слаба, то меня время от времени кто-нибудь из встречавших нес гошком на спине. Папе такая ноша была не под силу. И вот я уселась на горбу Анны Григорьевны Клыгиной. Я спросила: «Как Вас зовут», она светила: «Нюра». – «А мою маму тоже звали Нюрой, так Вы будете моей второй мамой». – Тетю Нюру, как мы ее называли, поразили мои слова. Папа тоже был удивлен: «Кто тебя научил так ответить?» – «Никто, я сама».

И, действительно, она и ее необыкновенно добрая мама – Трухина Мария Федоровна– заменили мне маму. Но вместо одного лета я прожила с ними целые 7 лет, окончив там неполную среднюю школу; жили с ними даже после ареста папы.

Так началась наша совместная жизнь с папой. Папа довольно редко бывал дома. Была война, а с нею много людского горя. Действующих церквей не было на десятки километров. Поэтому и в дождь, и в слякоть, и в стужу ему приходилось уходить, чтобы по просьбе совершить ту или иную требу. Иногда помогать ему ходила т. Нюра, у которой был прекрасный голос, еще девочкой до закрытия церкви в с. Флорищи певшая на клиросе высоким дискантом. Папа был прекрасным проповедником и исповедником, поэтому на его службы стекалось много народу из близлежащих деревень. Все это делалось конспиративно в доме какой-либо верующей старушки. В одном селении он долго не задерживался, а поскольку просьб всегда было больше, чем достаточно, то он кочевал от деревни к деревне, оказывав страждущим не только духовную помощь, но и телесную, как врач. За это папу благодарили, кто чем мог: мукой, крупой, а иногда давали какие-нибудь старые платья. Будучи очень добрым, он мог их тут же отдать кому-нибудь. Если при этом оказывалась т. Нюра, то она часто упрекала его, говоря, что мол твои дети тоже разуты и раздеты.

Исполнив требы, папа возвращался в дом, где жила я, а если это было лето, то и моя сестра. Обычно он возвращался поздно вечером, чтобы сельчане его не видели. Помню его худенькую сутулую фигуру, в сумерках показывающуюся в любое время года. Дом наш всегда был заперт, чтобы кто-либо из чужих не застал папу дома. На стук в наружную дверь сначала украдкой смотрели в окно, кто пришел, и, если это был чужой, то папа быстро накинув что-либо на плечи, убегал во двор к скотине, и сидел там до тех пор, пока его не позовут. Иногда посетитель бывал очень разговорчив, и папе приходилось чуть ли не по часу сидеть на улице, а если это была зима, то и в мороз. Вследствие всех этих скитаний у него был сильный кашель, особенно по ночам...

Любимым его занятием дома было чтение житий святых. Обладая прекрасной памятью, он все их почти наизусть рассказывал потом нам обычно по вечерам. Рассказчиком он был прекрасным. Многие слушатели умилялись и плакали, в том числе наша бабушка – Мария Федоровна. Рассказывая что-нибудь смешное, он сам очень смеялся, чуть ли не до слез и часто закашливался. Говорить он мог часами, вызывая интерес у слушателей. При этом он не читал нравоучений, а на примере других показывал, как надо жить. Помню, он рассказывал, как во время его очередной пересылки в качестве заключенного их поезд остановился на какой-то станции. Всех по какой-то причине выгнали на улицу, и политзаключенные группами стояли у своих вагонов. Кто-то запел « Волною морскою» и этот напев, подхваченный многочисленными голосами, утешал души измученных узников к большому неудовольствию их конвоиров, которые их пинками и прикладами стали быстренько запихивать обратно в вагон. Он говорил о большой силе воли и человечности этих мучеников, состоявших в основном из священнослужителей. Да и сам он был таков. Он никогда не унывал, на роптал на свою судьбу, за все благодарил Бога и всегда надеялся на лучшее. Он любил повторять, что после бури всегда бывает солнышко. К сожалению, он не дожил до таких светлых дней. Будучи тяжело больным, он писал нам из Владимирской тюрьмы (в самом начале срока это разрешалось и мы получили несколько писем от него, а затем это прекратилось) утешая, что, мол, скрипучее дерево долго скрипит, хотя проскрипеть ему удалось после этого всего 4 года.

К нам, дочерям, он относился с большой любовью, но был по-отечески строг. Он не терпел лжи, хвастливости, зазнайства. Ему очень хотелось, чтобы мы получили образование. Как он был счастлив, когда сестра поступила в медицинский институт. Вспоминаю такую картину. Маня приехала на каникулы. Как мы всегда ждали и радовались ее приезду! Летний ясный день. Все сидим у т. Нюры в горнице за столом. Шумит самовар. Бабушка хлопочет у стола, угощая праздничными яствам

Стали есть курицу. Папа вытащил какую-то куриную косточку и стал экзаменовать юную студентку, как называется эта кость и ее составляющие по-латыни, и был очень горд правильными ответами дочери.

Со мной он тоже много занимался. Всегда интересовался моими успехами. Хотя я училась достаточно хорошо и среди деревенских ребятишек была первой ученицей, но иногда я могла схватить и тройку, за что мне доставалось. Папа усаживался со мной за уроки и, если я делала что-нибудь не так, он горячился и мог стукнуть по голове книжкой или тетрадкой, за что уже ему доставалось от т. Нюры. Папа вскоре же успокаивался и начинал просить прощения у нас обеих. Папа усаживал меня на колени и, обливаясь горючими слезами, меня целовал и говорил: «Ты уж меня, доченька, прости». Как были сладки эти минуты примирения! Однажды папа обругал меня за то, что я вместе со своими сверстниками вырвала на колхозном поле руно зеленого гороха. «Как ты могла взять чужое, ведь это не тобой посажено и выращено, отнеси обратно». Нести обратно мне было стыдно, и т. Нюра уговорила его не делать этого.

Учил он меня Священному Писанию. При нем я стала немного читать по-церковно-славянски и выучила наизусть много молитв, в том числе и «Верую». Незабываемы были церковные богослужения, которые очень редко совершались дома. Совершая их, папа весь преображался, глаза его сияли, он как бы весь устремлялся вверх. Он с большой силой, теплотой и сердечностью говорил проповеди, от которых многие плакали. Его обычным походным богослужебным одеянием была риза, сшитая из холста, с нашивками из голубой ленты. Однажды где-то папе подарили настоящую парчовую ризу голубого цвета. Наступил какой-то Богородничный праздник, то ли «Успение», то ли «Покров». Началась всенощная. Папа весь сиял, в глазах стояли слезы умиления. Это, вероятно, была последняя его служба, на которой я присутствовала.

Папу изредка навещали его духовные дети, даже приезжали из Москвы.

Однажды к нам пришла из Киржача 80-летняя матушка-монахиня, не помню ее имени, кажется, Мария. С ними папа долго беседовал, исповедовал и причащал. А если приезжали певуньи, то бывали маленькие концерты. Папа и сам любил очень петь. Он очень любил «Вечерний звон», часто напевал «Вот бедный юноша ровесник» и «Слети к нам, тихий вечер». Вообще, он был оптимист и по натуре живой.

Вместе я прожила с папой во Флорищах неполных 3 года. В феврале 1946 г. он поехал в Верею в Подмосковье, где его обещали прописать, но перед этим остановился в Москве, чтобы навестить своих духовных чад. Тетя Нюра отговаривала его не делать этого, но он не послушался, и по доносу одной из своих духовных дочерей был остановлен, когда шел по Петровке и арестован в марте 1946 г. Маня долго его разыскивала по всем больницам, моргам, заявляла и в милицию, но ей долго не сообщали, где он. Потом все-таки разрешили сделать несколько передач. После окончания следствия в Москве, длившегося с марта по октябрь 1946 г., его в декабре переправили во Владимирскую тюрьму усиленного режима, где он отсидел 4 года. Его должны были отпустить 10 марта 1950 г., но вместо этого отправили «на вольное поселение» в Сибирь. Приехавшая было к нему Маня, чтобы повидаться с ним, его не застала, т. к. его ночью уже отправили по этапу. Доехал только до г. Кирова, где и скончался в тюремной больнице от туберкулеза легких. К счастью, ухаживающая за ним медсестра оказалась добрым человеком; она сообщила Мане о его кончине, и когда Маня тут же приехала в Киров, то показала ей его могилу. Сестре удалось тогда сделать памятник из белого местного камня – опоки. По этому-то памятнику и удалось найти могилу папы много лет спустя – в 1994 г. Теперь мы почти каждый год ездим навещать дорогой нам холмик. Вечная память тебе, дорогой папа!

1. Сборник «За Христа пострадавшие», изд. ПСТБИ, М.1997, т. 1,

2. База данных ПСТБИ, Москва.

3. Осипова И.И. «Сквозь огнь мучений и воды слез», М.1998.

4. Фудель С.О. «Русские судьбы», изд. З. Крахмальниковой, 1978 г., с. 381

5 Алексеева В. «Воспоминания о храме... Кира и Иоанна» – В-к РХД N° 142 (1984 г.), с. 209-.

6. Василевская В. «Воспоминания...» в сб. воспоминаний об о. Александре Мене «И было утро...» М. 1992 г., с. 40–.

7. Паламарчук П. «Сорок сороков», т. II, с. 268–269.

8. Голубцов С.А. «Сергиев Посад и Лавра за последние сто лет», м.п., гл. IV. раздел «Д«(с. 264–265, 617).

9. Осипова И.И. и др. «Новые данные о преследованиях...» – Ц.-ист. В-к, № 2–3

ЦЕРКОВНЫЕ ИСТОРИКИ IV–V ВЕКОВ

Внучка Александра Петровича Голубцова. См. книгу о её предках, написанную её двоюродным братом дьяконом Сергеем Голубцовым.

Несмотря на то, что с момента внезапного ухода Елены Сергеевны прошло уже несколько лет, ее коллеги, друзья и ученики до сих пор в полной мере ощущают всю невосполнимость этой утраты. И память о ней, выдающемся ученом и Человеке с большой буквы, безусловно, будет жить в умах и сердцах всех, кто ее знал.

Тематика данной книги неразрывно связана со сферой научных интересов Елены Сергеевны. В течение многих лет основным объектом ее исследований являлись различные аспекты социально-политической истории Малой Азии эллинистического и римского периодов3811. И в ходе изучения данных вопросов значительное внимание уделялось Еленой Сергеевной истории раннего христианства382. Поэтому, когда Перечислим лишь наиболее крупные работы: Очерки социально-политической истории Малой Азии в I–III вв. н.э. М., 1962; Сельская община Малой Азии (III в. До н.э. – III в. н.э.). М., 1972; Идеология и культура сельского населения Малой Азии 1-Ш вв. М., 1977.

Задумывалось издание книги «Церковные историки IV–V веков», авторы данного проекта обратились к Елене Сергеевне с просьбой стать ответственным редактором этого издания. Елена Сергеевна, считавшая перевод, научную обработку и издание источников одним из приоритетных направлений отечественного антиковедения383, дала свое согласие. К сожалению, ее безвременный уход из жизни помешал осуществлению данного замысла. Тем не менее авторы данного проекта претворили в жизнь задуманное и, исполняя свой моральный долг перед светлой памятью Елены Сергеевны Голубцовой, посвящают ей эту книгу.

М.Ф. Высокий, М.А. Тимофеев

В связи с погребением о. Николая на этом кладбище даем сведения и о других церковных лицах, или его родственниках и свойственниках, захороненных там же.

Примерный план кладбища дан нами на последней странице обложки. Пояснение: Для нахождения места захоронения используется сетка координат – «х» – по горизонтали, «у» – по вертикали, причем размер даётся в двойных шагах (примерно, 1,5 метра), отсчет же ведется, как правило, от ближайшего угла – начала (или конца) участка: вверх (+у) и вправо (+х) – с плюсом (который не ставится!), влево (–х) и вниз (–у) – минусом. Поэтому, если даны обе положит, координаты, напр.: «х=4» и «у=6», то значит, отсчет ведется от угла «А», (т.е. расположена могила, примерно, в 6 метрах вправо и 9 метрах вверх от «А», т.е. в точке «а»), если «х=4» и"у=–6», то отсчет ведется от угла «В», (т.е. могила расположена, примерно, в 6 метр, вправо и 9 метр, вниз от «В» , т.е. в точке «Ь»); если «–4"и «–6», то – от угла «С», (т.е. могила в 6 м влево и в 9 м вниз от «С» , т.е. в точке «с») если « –4» И «6», то – от угла «D», (т.е. могила в 6 м влево и в 9 м вверх от «D» , т.е. в точке «d»).

Иногда, за опорный пункт принимается какой–нибудь заметный памятник, тогда «х» заменяется на «в», а «у» на «а».

Сокращения:

алл. – аллея,

Ел. алл. – Еловая аллея

Берез. – Березовая (Боковая)

Ел ох. соб. – Богоявлен. собор м–ла – могила, м–рь – монастырь

наст. – настоятель, п–к – памятник пр–д – проход,

В книге следующая информация дана в табличной форме

№ участка–могилы: 1–2. Х: –3. У: –32. Гришин Вадим Яковл. (сконч. от рака) – 25.02.1929–7.7.1987. «выездной» (за гран.) прот., наст. Коломен. ц., до этого –храма на Преображенке .

№ участка–могилы: 3–1. Х: 5. У: 2. Добровольский Ал–др Ал–др. и родственники (сестра Варя и др.). – 9.09.1886–1964,8.01 – Детский и духовный писатель, автор «Десяти мин».

№ участка–могилы: 3–2. Х:–0. У: 0. Евдокимов Василий Федоров. (– дерев, крест в правом дальнем углу мог. ограды) – 1/14.8.1903–1990,18.12 – Священник. Род. в Козлове у мелк. купца, иподиаконствовал. Свирлаг (1929–32), 2–й арест 1933 г. (Бутырка–Ташкент, канал М. Волга до 1935 г., ссылка в Ковров до 1938 г., в 1941–42– на фронте., затем Владимир, Ташкент, с 1987 – в Москве.

№ участка–могилы: 4–1. Х:5. У: 44. Щукин Сергий, духовник А. Чехова (задавлен машиной, давшей задний ход). «Один из любимых ораторов на Соборе (1917 г.)» – о. Г.С. Голубцов. Воспоминания о поездке на Собор», с. 213 – 1871– 1931, 25.09 протоиерей, в 1923, как тихоновец, выслан из Ялты, с 20–х гг. в М–кве на Арбате, в Николо–Песк. Ц–ви; – наст.после репресс. А–дра Кедрова.

№ участка–могилы: 4–2. Х:19. У: 18. Сергий (Савельев Вас.Петр.) и др. (рядом с разрушенной часовней, где раньше стояла известная фигура Христа, удаленная властями. Ныне, якобы, в Церк.–археолог, музее в МДА) 1899–1977,7.01 – архимандрит, настоятель ц. Покрова в Медведкове С 1962. (После 5 лет ссылки, с 1947 г. в Елох. соб., с 1952 г. – в Богородском, с 1957 г.– в Лыщиковом пер.).

№ участка–могилы: 4–3. Х:19. У: 20. Разрушенная часовня (см. выше)

№ участка–могилы: 4–4. Х:–7. У: –6. Соколов Вонифатий Ив. 1879–1970, 31.12 (ок. СПБДА в 1905, преп. в Екатериносл. ДС, служил в Козлове (1918–34), в 1934–44 в с. Рюминское Иванов, обл. – наст. Лефор. ц. в 1958–61 С 1944 – в Москве, в ц. Иоанна–Воина и в Лефортовск. храме, с 1961 г. – за штатом. Его супруга Вера Георг, (сразу за желтой часовней) 1885–1950

№ участка–могилы: 5–1. Х: 1 . У: 2. Василенко Серг. Никифорович (на углу, там же Шамбинаго и др.) 1872–1956. Проф. Консерватории и композитор (опера–кантата «Сказание о граде Китеже» и др.) и его супруга, ранее бывш. за Павлом Каптеревым, двоюр. братом о. Николая, Ел. Серг.(дочь С.К.Шамбинаго) 1901–1983.

№ участка-могилы: 5–2. Х: 34 . У: 13. Покровский Ал–др Серг. (пройти 7–1 и свернуть влево, 13 ш., справа, за участком известных Феррейнов – сероват, памяти, с мал. крестом и фото). 1894–1956, 22.02 протоиерей Елох. соб.

№ участка–могилы: 5–3. Х: 4 . У: 0. Шамбинаго Сергей Конст., 1871–1948 в одной угловой ограде с Василенко. Литературовед, писатель, профессор, (его предки из Дагестана). Там же: Фадеева Ант–на Вл., мать А.А. Фадеева, 1873–1954 и Нина 1923–1976, и Таня 1900–1982 Ал–дровны Фадеевы (могильный участок Литфонда).

№ участка–могилы: 5–4. Х: 10. У: 15. Дервиз Вл. Дм. 1859–1937 искусствовед, зав. Загорским музеем в 20–х гг., Ел. Вл.(дочь)1889–1975 художница/ Вл. Дм. 1917–1985, Фаворская Мария Вл. 1887–1959 (общ. П–к – известняков, крест в 1,5 метра с двумя клеймами с именами).

№ участка–могилы: 6–1. Х: 10. У: –23. Померанцев Алексей Степ. 1878–1949 (свернуть п–ка Урмаевым, левый крест) – Прот., род. в с.Корба Нерехск. Р–на, служил в с. Мальгино Парфеньев. Р–на, после ВОВ – в Кунцеве, был репрессирован.[3, ч.2]. П–ва Валентина Ал. 1901–1980; (+Добровольская С.Д., † 7.2.1996).

№ участка–могилы: 7–1. Х: 31. У: –1. Свенцицкий Валентин Павлов. † 20.10.1931 протоиерей, дух. писатель., Евг. Серг. (супруга) † 11.10.1986 , Серг. Вал. † 31.08.1986(сын) и еще 7 чел.

№ участка–могилы: 7–4. Х: 20. У: 4. Чмелёв Яков Ал–др. 1877–1944, (в 1920–30 гг. в ц. Покрова на Грязях, Каз. ик. Б.М. на Калужск. пл.). Засл. деятель иск–в, церк. композитор и регент, В 1940–44 гг. был в Киргизии, – жена 1878–1976 и сын 1913–1995 .

№ участка–могилы: 10–1. Х: –0. У: 18. Гааз, Феодор Петр., «святой врач» (главврач 4–й Градск. Б–цы, с 1829– главн. врач моск, тюрем). Доктор, сотрудник митр. Филарета по благотвор. учреждениям. 1780–1853.

№ участка–могилы: 10–5. Х: 45. У: 14. Станиславский Ал–й Маркианов. 25.02.1865–1953,24.05 Протоиерей, участник Украин. Собора в 1918 г., Соборов 1917 (от Богодухова Харьк. губ.) и 1945 гг., член ВЦС, с 1917 г. настоятель моск. цц.: в Епарх. Доме, с 1920 –в Марьиной Роще, с 1935 в Новогиреево, с 1941 – в Коломенском и Черкизове, в 1945–52 ? в ц. Покрова в Лыщиковом пер. (65 л. в сане). Аполлинария Ал–др. Станская 5/18.01.1868–1958,3.7 (два белых креста на высоком постаменте от ц–ви Покрова). Поворот с Ел. алл. у памятника Перехватовым.

№ участка–могилы: 10–10. Х: –4. У: 18. Казновецкий Анатол. Серафим. 14.02.1926–1995,19.03 протоиерей, наст, ц–ви на Соколе, благочинный, жена Мария Ник. 1929–1980 (+Понятовский и др.).

№ участка–могилы: 11–0. Х: 2. У: 1. Часовня семьи Эрлангер (глава же их моск, рода, дирижер, похоронен недалеко от Холмогорова) 1911 г. по проекту Фед. Шехтеля, мозаика Петрова-Водкина.

№ участка–могилы: 11–3. Х: –8. У:30. Акимов Александр Гаврилович памятник –коричн. гранитная плита, высотой 1,8 м, скругленная сверху. Подход извилист, (см. план) 17.6.1925–1987, 26.02 ключарь Елох. собора, затем –наст, храма в Сокольниках (1973–1987) (уч. ВОВ, диак. в Петрозаводске, с 7.4.1952 – в Елох. соб.)

№ участка–могилы: 11–6. Х: –15. У:40. Чертковы: Николай Феоктист., 8.10.1873–1930, 28.12 наст. ц. Николы в Котельниках с 1902 (МДС, СПБДА–1898), диак. в Богородск. (1900–02). Над. Мих. 1879–1968, дочери: Анаст–я † 9.10.1989 и Ал–дра † 1991 (– Оводова, Ал–дра в замужестве) (или с Гл. алл. свернуть перед п-ком Кожевникову и идти 40 ш. до Гинзбургов).

№ участка–могилы: 12–1. Х: –36. У:–0. Воскресенский Ал-др Георг. 6.9.1875–1950,23.02 прот., настоятель ц. Иоанна Воина (в сане 52 года) и родные (сыновья умерли от чахотки).

№ участка–могилы: 13–1. Х: –13. У:–5. Холмогоров Мих. Кузмич известный протодиакон, изображен П. Кориным впереди всей группы «Уходящей Руси», [ок. МДС (1891)]. 16/28.08.1864 – 1961, 13.04 н. ст. диак. Никитской ц. на Басманн.( 1910–29), Духосошест.ц. в Пушкино, арест (IX. 1938–IX. 1939), Филипповск. ц. Арбате (1943–51).

№ участка–могилы: 13–2. Х: 15. У:b= –5. Зосима (Иджилов Ф.Д.) приехал из Болгарии в 90–х годах XIX века (от памятника с пропеллером) 6.01.1864 – 1961, 13.04 н.ст. старец, духовник Алексия I, стоял у раки Святителя Алексия в Елоховском соборе. И монахиня Евлампия (Переверзенцева) 1894–1992.

№ участка–могилы: 13–6. Х: 12. У:b= 26 (от пр–да 14/6 участков). Кулаковы (потомки С.К Смирнова) Ал–др Ник., (муж Ольги Серг. Смир–вой † 1919, дочери прот. Серг. С. С–ва, † 1925) 1884–1950 хирург Иверск. и Марфо–Мар. общин и б–цы у Петр, ворот.

2–я жена Надежда Вас. Кулакова 1900–1980 дочь: Евг. Ал–др. (Головкова) 1917–1977

дочь: Таисия Ал–др., 1913–1999

ее муж Ал–др Ив Квасников 1912–1986 рентгенолог, футболист «Динамо»

и сын Станислав (утонул) 1934–1982.

№ участка–могилы: 14–1. Х: 25. У:10. Свет Мария Ив., † 11.02.1960 (+ Зинаида Ив., Анна) [сверн. за «А–ром Лившицем"]. = инокиня Алексия

№ участка–могилы: 14–2. Х: 20. У:10. Быков Вл–р Петр. 8/20.7.1872–1936.6.09. духовный писатель ? автор «Тихих приютов» (1913), быв. изд. «Спиритуалиста»?

Апушкины Конст. Конст. 26.10.1898–1965.10.6 и др. Лебедева (Быкова) 1899–1943

№ участка–могилы: 14–3. Х: 17. У:8. Мечёв Алексий, сын регента Чудовского хора Алексея Ив., 17.03.1859–1923, 22.06 протоиерей ц. Николы на Маросейке, дух. старец.

там же:

Анна Петровна 2.09.1965–1902.29.08

Евфросиния Никол. 28.12.1890–1959.06.02.

Алексей Сергеевич 23.10.1921–1988.21.06.

№ участка–могилы: 14–4. Х: 19. У:8. Фамарь (Марджанова Тамара Александровна) 1.04.1869–10.06.1936 игумения Сераф.–Знам. М–ря на ст. Перхушково подвижница милосердия

№ участка–могилы: 14–5. Х: 20. У:7. Дефендова Ольга Серафимов. (2 белых креста, за ними Евгения Андр-на † 1968) 1864–1960, 27.05

№ участка–могилы: 14–7. Х: –10. У:22. Любимов Ал–др Вас., 1887–1952 прекр. баритон (бол. теми, гранитн. крест) и Валентина Петровна Любимова 7.02.1892–1982,12.12 (участок с Евг. Андр. – Ир. А. Габр.) протодиак. (с 1942 в Лефорт, ц., с 1913 – псалм., с 1917 – диак. в Новод. М–ре, в 1933–39 у Ильи Обыден.

№ участка–могилы: 14–8. Х: 15. У:–23. Гузняков Борис и др. и его жена и др. (поворот перед п–ком Перхоровичу) 7.8.1932–1996, 03.01 наст. ц."Всех скорбящих...», где служил 35 лет, (до этого – в провинции), скрипач, препод, в МДА.

№ участка–могилы: 14–9. Х: 15. У:–16. Штраус Дм. Адольф. и др. Штраусы † 10.05.1985

№ участка–могилы: 14–10. Х: –-7. У:15. Рыбчинский Евфимий Ал–др. (свернуть с гл. алл. за большой могильный монумент со ступенями, за ним – вторая ограда с ажурным металл, крестом) 14.04.1866–1940,30.11 Протоиерей. По ок. Киев ДС служил на Украине, с 1891 полк, св–к, с 1911 в Кроншгадтск. соборе, с 1918 в Новодевич. М–ре до 1929 г. ? (III–ХII 1922 г. под арестом), в ц. 7 Вселенск. соборов, в Благовещ. на Бережках, немного в Хамовниках, священник-нелегал ИПЦ, В 1910 г. ок. юрфак ИМУ и служил в Мин–ве финансов. В 1921–22 гг. слушал курсы Правосл. Народ. Ак.7 прислуживал в ц. Кира и Иоанна у о. Сергия Битюгова. С 6.3.1922–диакон. С 9 .9.1923 –иерей.[3, 645]; В 1924–1930 гг. и. о. наст. Знаменск. ц. в Шереметевском пер.;

№ участка–могилы: 15–2. Х: –0. У:–17. Криволуцкий Вл–р Вл–мирович. Был в оппоз. к митр. Сергию. 25.11.1888–1956,29.03 В 1930–33 гг. в ссылке на Пинеге. В 1933–1946 – нелегальн служил в Москве и Егорьевске. Арестован 21.04. 1946 г., 10 лет ИТЛ. (Красноярск, Москва, Казахстан). В 1955 г. освобожден по болезни, (в ограде два белых креста) и Пелагея Борисовна (супруга) 1898–1975,6.01.

№ участка–могилы: 16–1. Х: –20. У:–10. Захария-Зосима (Егорченков) на мог. участке Екатерины Висконти 1850–1936, 15.06 архимандрит–старец из Тр.–Серг. Лавры, в 1996 г. (?) над могилой сооружена палата.

№ участка–могилы: 16–2. Х: –24 У: –6. Иона (Зырянов Вл. Ал-др.) 1924–1975,01.06 еписк. Ставропол., с 1968, Художник (3–метр. дер. крест)

№ участка–могилы: 17–1. Х: 7. У:–13. Бутурлина Вера Сергеевна 1879–1940 , регент ц. Знамения в Шереметьев. до ее закрытия, там же:

Тепнина–Каменева Лидия Витальев. 1908–1977 ее сестра – Мария Витальевна;

Каменева Екат. Ниловна 4.10.1912–1971.08.10

Каменев Владимир Нилович 11.01.1911–1987.22.08. вед. инженер метрополитена;

Каменева Наталия Ниловна 24.11.1904–1965.14.04 фармацевт.

Козьмин Алексей Леонид. 1894–1942.

№ участка–могилы: 17–-4. Х: +0. У:–26. Цветков Дмитр. Павл., 19.10.1893–1958,20.08 прот., наст. Лефорт, ц–ви с 1937 г., св–к с 1922 г.(когда и ОК. МДА ?). В 1944 г . назначен полк, св–ком (и майором) в югосл. воин, часть, созданную у нас. В 1957 г. с П–хом Алексием был в Югославии.

Ник. Дмитр. 1921–1995 (сын ?) и др. (ориентир – могила Фивейского, через дорожку).

№ участка–могилы: 18–2 Х: –2 У: –25 Юдина Мария Вениаминовна 1899–19.11.1970 знамен, пианистка и филантроп–миссионер

Салтыкова Елена Ник. (дат нет) подруга Юдиной, владелец уч–ка.

Никитин Серг. Ал-др. 1901–1979 профессор.

№ участка–могилы: 18–4 Х: –26 У: 4 Васнецов Виктор Михайлович 1848–1926 знам. художник, I роспись Владимир, собора в Киеве, Каф. соб. в Варшаве

Вл. Виктор. В–в 1889–1953

Федор Андр. В–в 1959–1996

Надежда Петр. В–ва 1886–1951

Ал–ра Вл. В–ва 1850–1933

Татьяна Викт. В–ва 1879–1961

Борис Викт. В–в 1880–1919

Надежда Ив. В–ва 1850–1927

№ участка–могилы: 19–4 Х: –2 У: 53 Демин Алексий Семенович и др. (напротив пр–да к архм. Сергию) 30.03.1888–1983,17.04 протоиерей Богоявл. собора с 4.03.1957 г.

№ участка–могилы: 19–6 Х:– 7 У: –35 Герасим (Прокофьев Гр. Григ.), архимандрит (с 1967 г.) с 1999 г. на могиле высокий (2 м.) серый из полирован, гранита крест 23.10.1901–1987, 8.01 до войны ок. Электротехн. И–т Связи, МДС и ДА (1952), монах с 1965, служил в Москве, в Елох. соб, в Изм. Ц–ви, в Сокольниках (1973–86).

№ участка–могилы: 20–1 Х:–17 У: –0 Васнецов Аполлинарий Мих. 1856–1933изв. художник

сын Всеволод 1901–1989 полярник–океанограф и Елена Константиновна 1907–1996

№ участка–могилы: 20–2 Х: –24 У: –2 Третьяковы: Александр Мих. 1870–1948прот., (МДА не конч., диак. и свщ. в ц. Благовещ. в Петр, парке до 1928), затем – на «Соколе» и с сер. 30–х гг. до 1947 – в Марьиной Роще.

Мария Сергеевна Тр–ва (жена А–ра Мих.) 1875–1956

Мария Ал–др. Смирнова–Тр–ва 1895–1967

Ал–дра Ал–др. Бай–Балеева (Тр–ва) 1898–1979

Нина Ал–др. Тр–ва 1901–1989(31.12) школьный секретарь;

Петр Мих. Тр–в, (жена – Лидия Яков. Reck) 1878–1956 ок. МДА в 1902, засл. учит, лит–ры (Тр–вы из дух–ва с. Воронцова, М.)

Reck – купцы ? из немцев

№ участка–могилы: 20–3 Х:–39 У: 23 Васильев Борис Ал–др., автор кн. «Духовный путь Пушкина» МЛ994 1899–1977, 17.11 (в книге указан 1976 г.) ученый–этнограф, историк, антрополог, иерей ИПЦ, мечевец, в ссылке в Шенкурске (1929), Вятка, Москва, 2–я ссылка (1941), Калинин, Рязань, МГУ( 1953–1960),

Куприянова Татьяна Ив. (1–я жена) 1900–1954 (на повороте с Берез, алл. большой п–к Эггольму, могила с левой стороны в конце прохода, там же слева:

Пульхритудов Николай Михаил. 7.05.1898–1969, 02.05 подвергался репрессиям в 20– и 30–е годы. протоиерей. Род. и служил в Пензе, иподиак. еп. Иоанна Поммера. В посл, годы жил на покое в Москве у родных

№ участка–могилы: 21–5 Х:10 У: 4 Иаков (с 1973 г.) .– Сенаторов 19.10.1909–1974, 08.02 Иаков Иванович и Решетова (жена) (иеро) диакон ц. Николы в Хамовниках с апр. 1969.

№ участка–могилы: 22–1 Х: –30 У: –5 Голубцов Сергей Ал–-др. 22.04.1893–1930, 16.10, историк, (брат о. Николая) литературовед историк, антиковед, д.и.н., и урны: жены, Людмилы Вас. (ур. Крестовой) † 21.02.1978, дочери Елены Серг. Голуб.(5.5.1998) 8.05.1921–1998, 16.09

№ участка–могилы: 22–2 Х: – 6 У: – 0 Соколовский Павел Семен. (на границе с 20–м уч.) 20.11.1929–1973,19.02 (авиакатастрофа в Чехии) прот., настоятель ц–ви в Сокольниках (с III 1969) род. в Дрогичин. Р–не; Мин. ДС и МДА (1953), активный член ХМК, КЕЦ и ВСЦ

№ участка–могилы: 23–1 Х: –18 У: 24 Трифон (Туркестанов Борис Петрович, из Грузин, князей), белый крест на постаменте с надписью: «Дети, любите храм Божий. Храм Божий –земное небо». 29.11.1861–1934, 14.06 Рядом могила архим. Иеремии, см. 23–6 митрополит (с 1931); род. в Москве, ок. Поливанов, гимн., уч. в ИМУ и МДА (1891–95), инок Опт пуст, с 1887. Ректор Виф. (1897) и МДС (1899), еп. Дмитр. (1901–14) и настоят. Богоявл. М–ря, на фронте (1914–15 и 1916), контужен (один глаз), на покое, архиеп. с 1923 г.

№ участка–могилы: 23–2 Х: –18 У: 26 Чепурин Николай Викторович (ок. Харьк. ДС, Киев, и Кембридж. Ун–ты. В сане с 1903 г. Проректор Петрогр. Богосл. Ин–та (1919–28?), арест, в 1929, 8 лет ИТЛ, раб. в Ташкенте). 1881–1947, 7.02 прот., с 1.09.1946 – настоятель Пименовского храма и инспектор МДА и ДС, ректор МДА с 23.10.1946. и Марина Федотовна Ч–на

№ участка–могилы: 23–3 Х: –19 У: 26 Владимир (Москвитин) и родств. 1886–1968 † 12.04.1976 иеромонах, брат архим. Афанасия из–под Солнечногорска

№ участка–могилы: 23–5 Х: –20 У: 14 Доброхотов Иван Ал-др. до 1917 ? – диакон, затем прот. Елохов. собора.

Зин. Ил. Доб–това, 1876–1948

Ал–й Ив. Доброхотов 1896–1983,14.10

Екат. Серг. Доб–това 1893–1967

Анна Ник. Кичигина 1872–1946

№ участка–могилы: 23–6 –17 У: 24 Иеремия (Лебедев Вл. Ал.), (рядом с митр. Трифоном, черный крест) 14.07.1885–1953, 01.03 архим., казначей П–хии ок. юрфак

№ участка–могилы: 23–7 Х: –23 У: 16 Сергий (Гришин Алексей) высокий черный крест, (в проход – поворот за памятником Штарку) 12.02.1889–1943, 14.10 архиеп. Нижегор. и Арзам. С 1942 (ок. Олонец ДУ и ДС, ПД (1915), воен. иеромонах, наместник Пафнут. –Боров. М–ря в 1917–1925 гг с 1927 – еп. Серпуховск. и др.; с IV. 1936 – в заключении, с 1941 –еп. Можайский).

№ участка–могилы: 23–8 Х:–20 У: 20 Савинский Сергий Вас. (вплотную к ограде митр. Трифона, у Савинской – плита развернута в противоположную сторону). В том же проходе–Смирновы (см.) 26.02.1877–1954, 25.08. Прот., с 1944 г. – инспек., проректор и ректор МДА, наст. акад. Ц–ви в 1947–51 гг. (род. в Ярос. губ. ок. КДА (1900), маг. богосл. (КДА 1907).

№ участка–могилы: 23–9 Х:15 У: 48 Серебренников Василий Ник. прот., настоятель ц. ап. Филиппа на Арбате, бывш. врач; и Маргарита Вас. (жена) † 3.06.1978

Николай Николаев. Серебренников 1873–1956 врач–профессор, отец

Мария Ал. С–ва 1887–1971

№ участка–могилы: 23–10 Х: 0 У: –0 Скворцов Ал–др Григ. (в 1930–х гг. – арестован, работал в Нарофоминск. Р–не на лесоповале до 1942 г.) 1880–1965, 25.06 заслуж. прот., наст. ц. в Аксаковск. пер. (1942–1965), ок. МДС, в 1917–30 гг. – благочинный моск, еп., в 1951–56 благочинный, член ХОЗУ и Пенс, к–та, и супруга Татьяна Конст.1889–1971

№ участка–могилы: 23–11 Х: –38 У: 20 Смирнов Ал–р Вас., сын св–ка из Тропарева (убитого молнией), ок. 4 кур. ИМТУ, с кон. 20–х гг. – св–к в Пошехонье Костр. обл. 1882–1948, 28.02 прот. Троицкой ц. близ Манихино (и на Вороб. горах, где жил в ВОВ – в Парфеньеве Костр. обл., 23.01.1925–1989, 26.09. ранее в Пошехонье. Нина Ал–др., дочь. 23.01.1925–1989, 26.09.

№ участка–могилы: 23–12 Х: –32 У: 20 Смирнов Сергий Вас. (брат Ал–дра Вас., сан не указан!) 11.03.1873 – 1945, 29.04. Прот., сл. в ц. Иоанна Кр–ля на М. Лубянке до закр., затем...?

+ сын Вл–р 10.07.1910–1991, 02.02 и др.

№ участка–могилы: 25–1 Х: –14 У: 8 Толгский Александр Васильев. 9.03.1880 – 1962, 15.94. Настоятель ц. Илии Обыд. с 20.03.1936 (МДС (1902), диак. с 1913, иерей с 1924).

№ участка–могилы: 25–2 Х: –18 У: 15 Голубцов Николай Ал–др. 12.10.1900 – 1963, 20.09 протоиерей 1949–1963 (в ц. Ризоположения и в малом Успен. соборе Донского м–ря).

и Мария Францевна (супруга) 09.06.1904–1972, 25.11

Лили (Анна) Эдуардовна, дом. работница † 1976, 24.12

№ участка–могилы: 25–3 Х: –11 У: 16 Виноградов Кон–н Ал–др. I?-з, 253] 1897 ? – 4.01.1947 ? Послушник Лавры, б. проф., ? (умер перед своей хиротонией)

+родители: Ал–др Ник. и Елена Мих.1878–1968, 16.03.