«Октябрь волею людей, а не силою стихии стал неминуем».

А. Ф. Керенский.

Я не поведу читателя в глубины тех социальных процессов, которые двигают историю и, может быть, отчасти объясняют, почему большевизм охватил Россию. Для некоторых исследователей нашего прошлого эти социальные процессы почти фатально предопределяют ход событий. В исторической жизни, конечно, нет такого детерминизма, и не всякая революция должна неизбежно идти по определенному пути и пережить все «естественные стадии».

Марксистская «диалектика» неожиданно увлекла даже Милюкова, когда он писал свою вторую работу по истории революции, озаглавленную им «Россия на переломе», и когда он пытался установить закон необходимости, которому следует стихийный революционный процесс16. Борьба с историческим роком лежит как бы вне пределов индивидуальных человеческих возможностей, и следовательно историку октябрьских дней 1917 г., признавшему такую концепцию, оставалось бы только повторить образные слова современника: «все, что мы... делали, было: тщетной попыткой остановить какими то ничтожными щепочками разрушительный стихийный поток». Такой итог подвел Церетелли в беседе с Набоковым после большевистского переворота. Нет! «Октябрь» не был реализацией «февраля». Я не боюсь прослыть «революционным Иловайским»17 и предпочитаю повторить слова, взятые эпиграфом: «неиэбежным» захват власти большевиками сделали лишь ошибки тех, кто могли его предотвратить.

В настоящей работе я ставлю себе более простую задачу – если не объяснить, то конкретизировать ту общественную обстановку, в которой могло создаться необычайное явление, поразившее в свое время известного общественного деятеля Вина вера: «будущий историк, – писал он в «Последних Новостях», – не поверит нам. Не поверит, что все это для нас не было неожиданностью, что мы задолго до 25 октября знали о готовящемся выступлении, ибо против ожидаемого бедствия защищаются, готовятся к защите. А здесь...» Сила сопротивления, по выражению Троцкого (правда, позднейшему и преувеличенному), оказалась «ровным счетом нуль». И то, что вызывало недоумение Винавера, Троцкий в своих воспоминаниях об октябрьском перевороте формулирует в иных терминах: «мировая история знает немало революционных переворотов и восстаний. Но тщетно память пытается найти в истории другое восстание угнетенного класса, ... которое было бы заранее во всеуслышание назначено на определенное число и было бы в положенный день совершено и притом победоносно» – назначив государственный переворот, «мы открыто на глазах общества и его правительства готовили вооруженную силу для этого переворота».

Как могло это произойти? «Кто виноват, что нас слопали большевики, еще недавно «quantité négligeable? – записал в те дни на фронте ген. бар. Будберг, автор одного из интереснейших дневников современности.

Тогдашний глава Временного Правительства склонен вообще рассматривать победу большевиков, как результат корниловского «мятежа»: не будь корниловского выступления, не было бы и большевистского восстания – 27 августа породило собой 25-ое октября. Много раз уже такую точку зрения Керенского оспаривал первый историк нашей революции Милюков. Я не имею возможности останавливаться здесь на этом вопросе. Но совершенно объективно можно отметить после неудачного корниловского выступления повсеместное развитие большевистских ячеек и постепенный, все больший захват большевиками советов Р. и С. Д. Августовские дни нанесли непоправимый удар идее коалиционного правительства, провели глубокую трещину в настроении руководителей так называемой революционной демократии и открыли широкое поле для деятельности безответственных демагогов из большевистского лагеря. Решающее значение, однако, имело не столько само выступление ген. Корнилова, сколько меры, – пусть даже «вынужденныя», принятые правительством для ликвидации корниловского движения. Недаром Ленин из своего подполья в сентябрьском письме, обращенном к ЦК партии большевиков, настаивал на необходимости изменить тактику: «агитировать надо сию минуту не столько прямо против Керенского, сколько косвенно... требуя активной, активнейшей войны с Корниловым. Развитие этой войны одно только может нас привести к власти». Надо предъявлять частичные требования к Керенскому – арестуй Милюкова, вооружи питерских рабочих, позови кронштадтские, выборгские и гельсингфоргские войска, разгони Государственную Думу, арестуй Родзянко и пр. и пр. «И не только к Керенскому, не столько к Керенскому должны мы предъявлять эти требования, сколько рабочим, солдатам, крестьянам, увлеченным ходом борьбы против Корнилова».

Некоторая доля «частичных требований» Ленина как хорошо известно, получила практическое осуществление. Большевики были призваны к борьбе с Корниловым во имя защиты революции, и Скобелев, по образному и ядовитому замечанию Троцкого в заседании Петроградского Совета 24 октября, приходил со шляпой в руке просить большевиков о том, чтобы матросы «Авроры» охраняли Зимний Дворец – те самые матросы, которые в ночь на 26-ое октября потом расстреливали в Петербурге последнюю цитадель Временного Правительства. «Координировать» свою агитационную работу с действиями других революционных организаций было предложено большевикам и в Москве – сделано было это по инициативе соц. революционеров и меньшевиков. Наряду с правительственными агентами и представителями социалистической партии большевики приняли самое непосредственное и деятельное участие во всех временных органах борьбы о «контрреволюцией». Можно даже сказать, что они сыграли в эти дни главенствующую роль – не даром большевистский «Рабочий Путь» утверждал 16-го сентября, что «в корниловские дни власть уже перешла к советам» – «Если бы не гнусные, бесчестные и подлые колебания с. р. и меньшевиков, власть повсюду бы была в руках советов».

Большевикам была дана, таким образом, общественная индульгенция со стороны социалистической демократии – они были как бы окончательно реабилитированы в глазах широких масс от июльских обвинений в измене и предательстве18. Троцкий вновь не без язвительности рассказывает, как он, «гогенцоллернский агент», из тюрьмы – «Крестов» – сразу попал в комитет по обороне революции. Все эти «пятерки» и «девятки» на местах имели самые губительные последствия для авторитета правительственной власти. Уже тогда оппортунистически настроенный ген. Половцев, бывший командующий войсками в Петербурге в момент июльского большевистского выступления, счел для себя «предприятием невыгодным» поддерживать Правительство, обреченное «на гибель». Но самое главное заключалось о том, что большевики, стремившиеся закрепить позиции, занятые в «корниловские дни», до некоторой степени получили возможность легально вооружаться: именно это и было, по словам советского- историка гражданской воины Анишева, одним из серьезнейших завоеваний сентябрьского «единого фронта»19. В распоряжение столичного пролетариата, по словам Урицкого, попало 40.000 винтовок. В корниловские дни начались массовые формирования в рабочих районах красной гвардии. (К началу октября красная гвардия, напр., в Петербурге, по утверждению Подвойского, насчитывала 12–14 тысяч, человек). О разоружении ее после ликвидации корниловского «мятежа» не могло быть и речи.

В период «единого сентябрьского фронта» (как видим, выражение большевистских исследователей) были сделаны попытки придать коалиции с большевиками на местах характер общегосударственный путем организации однородной социалистической власти. В комментариях к своим показаниям по «делу Корнилова» Керенский рассказал, что за месяц до большевистского восстания, в дни не изжитого еще правительственного кризиса, он в закрытом заседании бюро ЦИК с президиумом Демократического Совещания и представителями социалистических партий (в том числе и большевиков) «ставил вопрос об отношении присутствующих к власти» и заявил, что со своей стороны сделает «все возможное для безболезненного и быстрого перехода государства к новой системе управления», если собравшиеся примут на себя ответственность за разрыв коалиции с цензовыми элементами и укажут лицо, которое выполнит задачу сформирования нового состава Врем. Правительства, так как эту задачу сам Керенский «по совести выполнить не мог бы». «Решительности и смелости взять на себя ответственность за все последствия создания однородного правительства, – добавляет Керенский, – у собрания не оказалось». Почему? Отвечают на это отчасти воспоминания Дана: «Каменев много говорил о необходимости покончить с коалицией и убеждая президиум ЦИК взять власть в свои руки, обещая демократическому правительству поддержку большевиков... Тогда я в упор поставил Каменеву вопрос: обязуются ли большевики поддерживать новое правительство до Учредительного Собрания. После совещания большевиков между собою Каменев ответил от их имени, что поддерживать демократическое правительство они берутся, но не до Учредительного Собрания, а лишь до советского съезда – на каких-нибудь 3–4 недели. Это была явная насмешка и, конечно, о создании такой власти-поденки не могло быть и речи, тем более, что при таких условиях «поддержка» сводилась бы в лучшем случае к отказу от попыток насильственного свержения до недалекого уже съезда и только»20.

Ленин в подполье был решительно против всякого рода обволакивающих маневров и затемнения боевого сознания пролетариата «конституционными иллюзиями». Всем своим авторитетом он давит на партию, требуя постановки «на очередь дня вопроса о восстании в Питере и Москве». С упрямой настойчивостью ведет он осаду партийных организаций в своих сентябрьских (и начала октября) письмах, адресованных Центральному, Московскому и Петербургскому партийным комитетам. Помимо официальных писем, очевидно, были и другие обращения к единомышленникам, за спиной уже партийных организаций – иначе непонятно, почему эти письма вождя обсуждаются иногда в «секретных» частных групповых собраниях, как это было, напр., в Москве. Троцкий со своей стороны определенно говорит, что Ленин «пускал обходными путями» в партию свои лозунги. «Вопрос идет не о дне восстания, не о моменте его в узком смысле», – начинает, как будто бы, рассуждать Ленин. Надо в первую очередь убедить только «филистеров» не пугаться неизбежности гражданской войны и обдумать, как агитировать за восстание, «не выражаясь так в печати». Но в действительности с упорством маньяка в состоянии какого то самогипноза он ставит дилемму: теперь или никогда – ставит ее еще в дни Демократического Совещания и разговоров о едином фронте революционной демократии. Восстание становится для Ленина навязчивой идеей. Он набрасывает конкретные, весьма, впрочем, фантастические и быстро переменяющиеся в его собственном сознании, планы захвата власти, впоследствии представленные поклонниками, как «великие образцы революционной стратегии и тактики».

Прямолинейность подпольщика смущает даже его политических единомышленников.

Алданов в своих «Картинах октябрьской революции» приводил уже характерный рассказ Бухарина о том, как ЦК партии большевиков постановил «единогласно» даже сжечь одно из обращений Ленина, которое могло быть написано, действительно, только в состоянии какого то пароксизма невменяемости: «вы все будете предателями и негодяями, если сейчас же всю фракцию большевиков не распустите, по фабрикам и заводам и не окружите Демократическое Совещание и не арестуете всех мерзавцев». Надо думать, что речь идет о тех письмах Ленина, которые обсуждались в заседании ЦК 15 сентября. Комментатор протокола называет письма: «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание». В напечатанном тексте этих писем нет тех строк, которые приводил Бухарин на «вечере воспоминаний»21, но суть одна и та же. Что значит отнестись к восстанию «по-марксистски»? Надо, «не теряя ни минуты», организовать штаб повстанческих отрядов, распределить силы, двинуть верные полки в самые важные пункты, окружить Александринку, занять Петропавловку, арестовать Генеральный штаб и Правительство, послать к юнкерам и дикой дивизии такие отряды, которые способны погибнуть, но не дать неприятелю двинуться к центру города; мы должны мобилизовать вооруженных рабочих, призвать их к отчаянному последнему бою, занять сразу телеграф и телефон, поместить наш штаб восстания у центральной телефонной станции, связать с ним по телефону все заводы, все полки, все пункты вооруженной борьбы».

Как будто бы Ленин развивает свои наивный план только для «примера», в качестве «иллюстрации», но в сущности он делает конкретное предложение – так рассматривали вопрос и члены ЦК, собравшиеся 15-го сентября. Сталин предлагал «письма» Ленина разослать «в наиболее верные организации и обсудить их». Решение этого вопроса откладывается до ближайшего заседания. Затем ставится на голосование, вопрос: «кто за то, чтобы был сохранен только один экземпляр писем». За – 6, против – 4, воздержалось – 6. Таким образом единогласия нет. Мало того, формально резолюция Каменева, предлагающая отвергнуть «практические предложения», которые заключают в себе письма Ленина, подтверждающая недопустимость каких-либо выступлений на улицу, отклоняется. Но тем не менее никто по существу не поддержал предложения Ленина, и практически членам военной организации и петербургского комитета «поручается принять меры к тому, чтобы не возникло каких-либо выступлений в казармах и на заводах»22.

В дальнейших заседаниях большевистского центра вплоть до 10-го октября больше вопрос о восстании не поднимается – о «письмах» Ленина постарались как бы забыть. Очевидно, ЦК не очень сочувствовал и по соображениям полицейским и по соображениям тактическим распространению взглядов Ленина. 21-го сентября обсуждается вопрос об отношении к Демократическому Совещанию, и вопреки мнению Ленина о бойкоте решено в Совещании оставаться, но в Предпарламент не входить. Последняя поправка принята лишь одним голосом, поэтому окончательное решение вопроса передается фракции на Дем. Совещании. Фракция 77 голосами против 50 останавливается, однако, на решении – «позорном», по квалификации Ленина – принять участие в Предпарламенте. Бойкот Предпарламента, – формулирует мнение большинства Ногин, – «это призыв к восстанию», т. е. повторение июльских дней. «Мы июльских дней не забыли и новой глупости не сделаем», – добавляет в разговоре с Даном выражающий скорее мнение среднего большевика И. Жуков. Через три дня на совещании Центрального и Петербургского комитетов с местными партийными работниками, прибывшими на Демократическое Совещание, выступает с докладом о текущем моменте Бухарин: самое большее, до чего доходит Докладчик, это до признания, что «ход событий, по-видимому, ведет к открытому столкновению классов», и что политическим лозунгом должен остаться призыв «вся власть советам», который одно время большевики хотели анулировать, так как в советах у них не было большинства. Как это далеко от дилеммы: теперь или никогда! По протоколам сентябрьских заседаний петербургского комитета скорее можно заключить, что основной тенденцией руководящего органа столичного пролетариата была теза о «мирном развитии революции»: говорить о «борьбе за власть еще рано», – утверждал, например, Невский 10-го сентября.

Ленин все еще неистовствует: «мы губим революцию». Он не может примириться с наблюдаемым в верхах партии «равнодушием» к восстанию, и его, конечно, не могут удовлетворить «курсы» для «подготовки кадров» будущего вооруженного восстания, которые организует во второй половине сентября в Петербурге большевистская военная комиссия. Бомбардировка письмами партийных органов не прекращается – за немедленное восстание, за немедленный захват власти. В письме от 29 сентября, где вождь заявляет о своем выходе из ЦК для того, чтобы вести агитацию в низах партии, так как ему зажимают рот и «оставляют» его настояния даже «без ответа», он суммирует все практические аргументы в пользу восстания: победа «обеспечена теперь» – «1) мы можем ударить внезапно из трех пунктов, из Питера, из Москвы, из Балтийского флота; 2) мы имеем лозунги, обеспечивающие нам поддержку и подавляющее крестьянское восстание; 3) мы большинство в стране; 4) развал у меньшевиков и эсеров полный; 5) мы имеем техническую возможность взять власть в Москве (которая могла бы даже начать, чтобы поразить врага неожиданностью); 6), мы имеем тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере, которые могут сразу взять и Зимний Дворец, и Генеральный штаб, и станции телефонов, и все крупные типографии; не выбить нас оттуда, а агитация в армии пойдет такая, что нельзя будет бороться с этим правительством мира, крестьянской земли и т. д. Если мы ударим сразу, внезапно из трех пунктов, в Питере, в Москве, в Балтийском флоте, то 99/100 за то, что мы победим с меньшими жертвами, чем 3–5 июля, ибо не пойдут войска против правительства мира». Эти «99 шансов из 100» говорили уверенно Ленину и о том, что немцы пойдут «по меньшей мере на перемирие», а «получить перемирие теперь – это значит уже победить весь мир».

Протоколы ЦК умалчивают о том, как реагировали большевистские цекисты на заявление Ленина о своем выходе – слишком очевидно, что и самое заявление имело целью только воздействовать на колеблющихся: «allssprechen was ist», по выражению Ленина, «сказать, что есть», «признать правду», и «побороть» течение в верхах партии за «ожидание съезда советов» и против немедленного восстания – иначе большевики опозорят себя «на веки и сойдут на нет, как партия». Только в протоколе от 3 октября имеется пометка, косвенно освещающая этот вопрос: «предложить Ильичу перебраться в Питер, чтобы была возможной постоянная и тесная связь». Эти слова как бы говорят, что Ленину необходимо выйти из подполья и более непосредственно ощутить биение реальной жизни. Ленину поручается разработать в «особой брошюре» поставленный в его письмах вопрос «об оценке текущего момента и политики партии» – таково происхождение известной статьи «Удержат ли большевики государственную власть»23.

Трудно назвать «идеологией» ту амальгаму, которую дает в общем Ленин, – амальгаму пережитков былого русского народнического утопизма с зап.-европейским анархо-синдикализмом, приправленную лишь марксистской терминологией в виде привычного аккомпанемента, что восстание возможно тогда, когда революционная партия имеет большинство в передовых отрядах революционного класса и в стране. «Алхимику революции», конечно, все условия для удержания власти большевиками представляются на лицо. «Настоящая революция» пробудит «скрытый социализм» народных масс и «авангард угнетенных классов» встретит лишь «безнадежный бунт кучки корниловцев». Победоносный пролетариат через советы «технически овладеет государственным аппаратом», т. е. той «машиной насилия», которая произведет общественную нивеллировку и дисциплинирует анархическую «бедноту». Но вовсе не «идеологией», не «марксистским» анализом склонен руководиться в действительности Ленин в своей тактике дня – все дело в «дантоновской» смелости дерзания. В 1923 году в маленькой заметке в «Правде» по поводу «записок о революции» Суханова он с большой яркостью определил свой девиз: «Помнится, Наполеон писал: «он s’engage et pu on voit». В вольном русском переводе это значит: «сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже будет видно...». Следовательно по отношению к самому Ленину более, чем к кому-либо, применимы пренебрежительные экивоки, обращенные им по адресу «крикливых пессимистов» в рядах партии: у них «авось да небось, в этом вся сила довода».

У вождей массовых движений типа Ленина, скорее фанатиков, чем гениальных провидцев, нет чувства исторической перспективы и какой-либо моральной ответственности за свои действия – поэтому и могло казаться Ленину, что начать революцию в России словно «перышко поднять»; поэтому так мало считался он в практических лозунгах с конкретной обстановкой и так легко предавался «примитивной и бесшабашной» демагогии, которую не сдерживал, по характеристике Суханова, «здравый смысл». В первые сентябрьские дни «тысячи вооруженных рабочих и солдат в Питере», в представлении Ленина, легко могли разгромить «правительственную банду». Но не обязательно начать с Петербурга – здесь можно «выждать». С конца сентября у Ленина большие надежды на Москву. В специальной «письме», направленном по адресу московского и петербургского комитетов в начале октября, он пишет: «Если нельзя взять власть без восстания, надо идти на восстание тотчас. Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания, напр., если бы московский совет сразу тотчас взял власть и объявил себя (совместно с питерским советом) правительством. В Москве победа обеспечена, и воевать некому. В Питере можно выждать. Правительству нечего делать и нет спасения – оно сдастся; ибо московский совет, взяв власть, банки, фабрики, «Русское Слово», получит гигантскую базу и силу, агитируя перед всей Россией, ставя вопросы так: мир мы предлагаем завтра... землю крестьянам тотчас» и т. д. Если Москва начнет бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска24 идут на Питер». Это наступление извне на Петербург, организация главного штаба возстания в Финляндии – одна из ad hoc установленных и пропагандируемых Лениным возможностей. «Мы можем оказаться в смешных дураках», – пишет он в Выборг Смилге25 – « прекрасными резолюциями и с советами, но без власти». Ленин дает «директиву», – «все внимание отдать военной подготовке финских войск, флота для предстоящего свержения Керенского. Создать тайный комитет из надежнейших военных... собрать точнейшие сведения о составе и расположении войск под Питером». Ему рисуется возможность воспользоваться ожидаемым немецким десантом для того, чтобы начать действия. С исключительной откровенностью передает он Смилге, что в Петербурге считают опасность десанта через две недели «равной нулю» – «значит, времени на подготовку у нас совсем немного». «Мы ни в коем случае не можем позволить увода войск из Финляндии», – прибавляет политический циник. Ленин предусмотрительно просил Смилгу «сжечь письмо». Адресат этого не сделал – к счастью для истории, но не во славу большевистского вождя26

Финляндская авантюра отнюдь не ослабляла у Ленин надежд на Москву – самых преувеличенных и совершенно необоснованных27. «Надо обратиться к московским товарищам» – вновь взывает Ленин на петербургской партийной городской конференции в первых числах октября – убеждая их взять власть в Москве, «объявить правительство Керенского низложенным и Совет Раб. Деп. в Москве объявить Временным Правительством России». Конференция должна «немедленно послать делегации в Гельсингфорс, Выборг, Кронштадт, Ревель, в войсковые части к югу от Питера и в Москву для агитации... за необходимость быстрым общим восстанием и свержением Керенского открыть дорогу к миру, к спасению Петрограда и революции, к передаче земли крестьянам и власти советам». «Революция погибла, если правительство Керенского не будет свергнуто пролетариями и солдатами в ближайшем будущем». «Надо все силы мобилизовать, чтобы рабочим и солдатам внушить идею о безусловной необходимости отчаянной последней решительной борьбы за свержение правительства Керенского».

В энергии Ленину отказать нельзя. Эти настойчивые, достаточно сумбурные и почти истерические призывы, – едва ли в них можно найти проявление «глубокой марксистской диалектики» и следы плодотворного изучения военных доктрин немецкого стратега-философа Клаузевица – в конце концов заражали те «верхи» партии, с инертностью которых в идеале восстания с такой фанатической страстностью боролся Ленин. «Трезвый, ясный, смелый, гениальный учет и прогноз Ленина» побеждая, и ЦК постепенно становился на рельсы ленинской политики.

Большевики ушли с первого заседания Совета Республики, заявив, что они не имеют «ничего общего» с правительством «народной измены», и, взывая к «бдительности и мужеству рабочих, солдат и крестьян всей России», так как «революция в опасности». 10 октября в квартире жены меньшевика-интернационалиста Суханова состоялось то тайное заседание ЦК большевиков, которое формально санкционировало тактику Ленина. На заседании присутствовал и Ленин. Он, конечно, настаивал на самых «решительных действиях», хотя «время значительно упущено». Узнав из сообщения Ломова, что Москва склонна занимать «выжидательное положение»28, а что Минск может «послать корпус (?) на Петроград», Ленин тут же готов воспользоваться этим предложением для начала решительных действий – для наступления на Петербург извне. Никакой практический план выступления 10-го не обсуждался, хотя по свидетельству Троцкого в истории революции, им написанной, между собой было условлено, что восстание, произойдет не позже 15 октября (?) – другими словами через пять дней... Формально резолюция собрания ставила только «на очередь дня вооруженное восстание». Признавая, что оно «неизбежно и вполне назрело», ЦК предлагал «всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы». Для политического руководства восстанием было избрано семичленное бюро в составе Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого, Сталина, Сокольникова и Бубнова, и тем самым было положено начало технической подготовки выступления.

Только два члена ЦК (Каменев и Зиновьев) голосовали против революции, обосновав свои возражения в особом резюмэ, которое было ими разослано в партийные организации: «мы глубочайшим образом убеждены, – писали они, – что объявлять сейчас вооруженное восстание, значит, ставить на карту не только судьбу нашей партии, но и судьбу русской и международной революции.. Говорят: 1) за нас уже большинство народа в России и 2) за нас большинство международного пролетариата. Увы! Ни то, ни другое не верное и в этом все дело... Перед историей, перед международным пролетариатом, перед русской революцией и российским рабочим классом мы не имеем права ставить теперь на карту вооруженного восстания все будущее. Ошибкой было бы думать, что теперь подобное выступление в случае неудачи привело бы только к тем последствиям, как 3–5 июля. Теперь дело идет о большем. Дело идет о решительной бое, и поражение в этом бою было бы и поражением революции... Глубокой исторической неправдой будет такая постановка вопроса о переходе власти в руки пролетарской партии: или сейчас или никогда. Нет! Партия пролетариата будет расти... И только одним способом может прервать она свои успехи именно тем, что она в нынешних обстоятельствах возьмет на себя инициативу выступления и тем поставит пролетариат под удары всей сплотившейся контрреволюции, поддержанной мелкобуржуазной демократией. Против этой губительной политики мы подымем голос предостережения».

К конкретной аргументации авторов заявления «к настоящему моменту» мы еще вернемся. Казалось бы, что довольно обосновано они указывали на то, что «всякий, не желающий только говорить о восстании, обязан твердо взвесить и шансы его». Нельзя было; в вопросе о технической подготовке восстания руководиться лишь теоретическим «объективным анализом и оценкой революции», как склонен был утверждать Ленин. Нетрудно было, как будто, разгадать «тайну господства над стихией», но гораздо труднее было организовать эту стихию и направить ее в нужном направлении. Предложить мир, по Ленину, значит «победить». «Нашу редакцию», – вспоминает Суханов, – люди из окопов в то время буквально заваливали письмами. И только один был в них мотив – конец войны: «безразличны и партии, и политика, и революция. Поддержат всех, кто покажет хоть призрак мира»29. Восстание – это лозунг войны. Записка двух оппозиционеров отмечает «крайне важный симптом»: «делегаты с фронта, которые теперь ведут такую агитацию против войны, прямо просят наших ораторов не говорить о революционной войне, ибо это -отталкивает солдат». Поддержит ли фронт при таких условиях восстание? Каждый солдат в октябре, по мнению Подвойского, был большевиком, относясь однако «с полным несознанием к самому большевизму». Когда предполагается вывести петербургский гарнизон на фронт, естественно «самые отсталые» готовы присоединиться к большевистским лозунгам: кому охота вольное петербургское житие менять на опасный фронт с его полуголодным пайком30. На митинге может показаться, что из этих тысяч тыловых солдат «каждый в любую минуту готов выйти на улицу с оружием в руках» – так представляется итог Раскольникову по воспоминаниям после выступления его и Каменева на митинге 11-го октября в запасном огнеметательном химическом батальоне. Но охлаждает мемуариста более трезвый Каменев: «от петербургского гарнизона трудно ожидать боевой решимости и готовности победить или умереть. При первых критических обстоятельствах солдаты нас бросят и разбегутся». «За нами идут большие и разнородные массы, – продолжает излагать Каменев свои сомнения в частной беседе в те дни с Раскольниковым, – они охотно принимают наши резолюлюции, но от бумажного голосования до активного участия в вооруженном восстании еще очень далеко».На Суханова в свое время произвело сильнейшее впечатление настроение толпы, собравшейся на митинг в Народном Доме, где выступал Троцкий. С большим воодушевлением описывает мемуарист потрясающую картину почти экстаза, которую ему пришлось наблюдать – казалось, вот-вот толпа запоет религиозные песнопения. Тысячная толпа клянется умереть за рабоче-крестьянское дело. А современный Саванаролла, бичующий зло, взывает: советская власть отдаст все, что есть в стране, бедным и обездоленным. У тебя, буржуй, две шубы – отдай одну солдату, которому холодно в окопах. У тебя имеются теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему. Советская власть даст мир земле и уврачует внутреннюю разруху. Реквизирует хлеб у имущих и бесплатно отправит в город и на фронт...

Что и говорить, прекрасный демагог Троцкий. Некогда наэлектризованные ненормальным Тедосиенко сектанты «толстовцы» в знаменитых Павловках разгромили церковь, желая высвободит ь заключенную там «правду»; вероятно на аналогичный подвиг в этот вечер способна была в состоянии коллективного психоза толпа в Народном Доме31. Но отдельные эксцессы возбужденной толпы – «иррациональные моменты» в революции – далеко еще не определяют собой реальную конъюнктуру, при которой возможно организованное народное движение.

Объективные условия жизни того времени, конечно, создавали самую благоприятную обстановку для восприятия упрощенной в своей грубости большевистской демагогии, яркий образец которой и дал Троцкий в Народном Доме. Бытописатели тех дней, враждебные политике социалистических партий, пожалуй, чрезмерно склонны всю остроту своей критики направлять преимущественно в сторону подрывавшей государственный экономический механизм хозяйственной разрухи, которая создавалась на почве ненормальных условий производства, пониженности трудоспособности и преувеличенных требований рабочего класса в революционную эпоху, но они слишком часто забывают, что символистическая: «костлявая рука голода», о которой вызывающе говорил свое время Рябушинский на торгово-промышленном съезде (тенденции этого августовского съезда даже на столбцах «Рус. Вед.» были названы «большевизмом буржуазии»), становилась фактически далеко не призрачной реальностью: голодающая нередко деревня, потребляющая хлебные суррогаты, громящая продовольственные склады, и рост безработицы в городах свидетельствуют о том бунтарском настроении, которое создавалось в массах, и которым должны были пользоваться социальные прожектеры – официальная статистика отмечает, например, в одном союзе металлистов северной столицы скачек числа, безработных за первую неделю октября с 1.832 на 5.49732. Предоктябрьские «дни были временем острых и длительных экономических конфликтов (напр., на огромном Путиловском заводе), и вызывались они все же в значительной степени несоответствием заработной платы росту дороговизны: по данным, которые представила большевистская фракция на Демократическом Совещании, цены на продукты возросли в 6 1/2 раз, а заработная плата в 3 1/2. Отсюда вытекало и значение фабрично- заводских комитетов, вмешательство которых в предоктябрьские дни в производство и распределение продуктов отчасти вызывалось самой жизнью. Но «безсознательный большевизм масс» не решает еще дела.

«Если бы все задавленные нищетой люди всегда были готовы поддержать восстание социалистов, мы давно бы завоевали социализм», – говорит цитированная записка оппозиционеров. «Решающий вопрос заключается в том, действительно ли среди рабочих и солдат столицы настроение таково, что они сами видят спасение уже только в уличном бою, рвутся на улицу». «Нет, – отвечают они, – этого настроения нет. Сами сторонники выступления заявляют, что настроения трудящихся и солдатских масс не напоминают хотя бы настроений перед 3 июля». «Я много бы дал, – добавляет французский журналист Анэ, наблюдавший Петербург того времени, – если бы мне показали такое неведомое здесь существо, которое готово было бы отдать жизнь свою за торжество ленинских идей». И действительно, если от проявления революционного кликушества или «демагогической мазни», как выразился Бернштейн в своей истории германской революции, обратиться к деловой революционной работе, которую должны были выполнить заговорщики в момент, когда теория претворялась в дело, то картина получится приблизительно та, которую рисовали противники немедленного выступления. Ни в казармах, ни на заводах не было еще той боевой атмосферы, на которой строили свои рассчеты адепты вооруженного восстания и в частности Ленин, отличавшийся якобы «непревзойденной способностью» подслушивать настроения массы – этим подлинным «искусством революционеров», по мнению Троцкого (в действительности искусством демагогов)...

Пять дней прошло с момента, когда родилась историческая резолюция 10 октября. Происходит заседание партийного городского комитета с представителями районов. Докладчики с мест могут констатировать более или менее боевое настроение рабочих только в 8 районах из 19, при чем из этих восьми три не имели прямого отношения к территории Петербурга – национальные группы латышей, эстов и финнов. В остальных районах настроение в отношении к вооруженному восстанию или неопределенное или даже отрицательное (5 районов). Чрезвычайно характерно, что представитель военной организации считал преждевременным ставить вопрос о восстании «так остро», как это делает Ц. К., ибо надлежит прежде усиленно заняться организационной работой в массах. Нельзя ограничиваться одним Петербургом. Может ли ЦК гарантировать поддержку России? – спрашивал Невский. Деревня, по его мнению, не поддержит и в случае восстания не даст хлеба33. Нет гарантии и в том, что правительство не сможет двинуть армию с фронта. Представитель военной организации не доверяя словесным резолюциям, поступающим из армии, так как приезжающие делегаты говорят другое. Одним словом, прежде, чем начинать, надо конкретно учесть силы. Наиболее горячие защитники выступления, считавшие его «неизбежным» все же оговариваются, что «это не значит, что нам придется выступать завтра» (Евдокимов). Сам докладчик по «текущему моменту» от Ц. К. Бубнов, избранный 10-го в число политических руководителей восстания, занимает двойственную позицию: с одной стороны «все висит на волоске», а с другой «назначать восстания нельзя» – оно «само выльется, если будут для того подходящие условия»; если большевики не возьмут власть, «стихийная волна перескочит через нас». Таковы рассуждения за десять дней до фактического восстания. Не мудрено что Калинин соглашавшийся с тем, что большевики как бы уперлись в восстание, все же предлагал последнее отложить ни более, ни менее, как на год (!). Неужели можно назвать это «неописуемым энтузиазмом рабочих»?

На следующий день, 16 октября, на расширенном заседании ЦК с членами, представляющими городской и окружной комитеты, военную организацию, советы, профессиональные союзы, фабрично-заводские комитеты, вновь подвергается обсуждению резолюция 10 октября – как будто бы с точки зрения проведения ее в жизнь, в действительности вопрос ставится о толковании ее и даже о возможности ее пересмотра. Заседание чрезвычайно показательно. На нем опять присутствует Ленин.

В промежуток времени, протекший с решения начать восстание, Ленина в подполье посетили большевистские спецы по военным делам в целях убедить его в необходимости отложить восстание на несколько недель и употребить это время на самую интенсивную подготовку в Петербурге, провинции и на фронте. Антонов-Овсеенко выражал уверенность, что флот выступит по первому призыву, но сомневался в том, что флот сможет прибыть вовремя в Петербург. Самое продвижение флота встретит, по мнению Невского, «колоссальные затруднения», так как матросам без офицеров вряд ли удастся провести корабли через минные заграждения и управлять боем. Настроение войск петербургского гарнизона, по убеждению Подвойского, «явно сочувственно восстанию», но нужно время подготовиться, тем более, что части, выступавшие в июле, деморализованы и выступят, только поверивши в выступление других частей, «бывших ранее реакционными», а готовность их к восстанию нуждается в поверке. На фронте могут оказаться части, «реакционно обработанные», и Правительство может опереться на особые сводные отряды. Все эти доводы, как свидетельствует Подвойский, «нисколько не убедили» Ленина – промедление восстания приведет лишь к тому, что Правительство, осведомленное о восстании и готовящееся к нему, приготовится еще больше.

На заседании 16-го Ленин мог выслушать и другие аргументы. От имени петербургского комитета Бокий информирует о настроениях в районах: настроение трудно учесть, настроение бесшабашное, стремления выступить нет, дело плохо, настроение выжидательное, сомнение выступать ли – только в невском районе и в Шлиссельбурге отмечается: настроение круто повернулось в нашу сторону. Крыленко от военного бюро сообщает, что «у них резкое расхождение в оценке настроений» – «большая часть бюро полагает, что не нужно заострять вопроса практически, но меньшинство думает, что можно взять на себя инициативу». Володарский от Совета докладывает: «общее впечатление, что на улицу никто не рвется, но по призыву Совета все явятся»; Шмидт от профессиональных союзов: «настроение таково, что активных выступлений ожидать не приходится». Шляпников: в союзе металлистов, где влияние большевиков преобладает, «выступление не является популярным – слухи об этом вызвали даже панику».

На основании выслушанных докладов Милютин считает, что для нанесения «первого удара» партия не готова: «низложить, арестовать в ближайшие дни власть мы не можем». Встает другая перспектива – «возможность не восстания, которое предполагает нашу инициативу, но столкновения, которое является результатом объективных условий». Перспектива эта отлична от восстания, к такому столкновению «мы должны быть готовы». Милютин и предлагает в этом смысле конкретизировать резолюцию 10 октября. Невозможность выступления доказывает и Шотман, ссылаясь на то, что «на городской конференции и в Пет. Комитете и в Военке настроение было гораздо более пессимистично».

«Если резолюция – приказ, то он уже не выполнен», – констатирует Володарский. «Если вопрос о выступлении ставится, как вопрос завтрашнего дня, то мы должны прямо сказать, что у нас для этого ничего нет. Я выступал среди... (пропуск в оригинале), но утверждаю, что массы с недоумением приняли мой призыв». Немедленно переходить «в штыки» не согласен и Фенитштейн, так как «технически вооруженное восстание нами не подготовлено. Мы не имеем еще даже центра. Мы идем полусознательно к поражению». «Недельные результаты, – утверждает Каменев, – говорят за то, что данных за восстание теперь нет. Нельзя говорить, что: резолюция только возбудила мысль, она требовала перехода от слов к делу. А этого нет. Аппарата восстания у нас нет; у наших врагов этот аппарат гораздо сильнее и, наверное, за эту неделю еще возрос»34.

Защитники немедленного выступления в сущности иной аргументации, кроме той, которую выдвинул Скрынник, привести не могли: «Все доводы, которые здесь приводились – только отсрочка». «Гарантии победы нет», но, «если у нас нет сил, то их позже больше не станет; если мы теперь не удержим власть, то потом будет еще хуже... у нас потом не будет сил и для обороны». Это уже открытая ставка на «авось», прикрываемая Лениным наукообразной формой: «настроением масс руководиться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддается учету35; мы должны руководиться объективным анализом и оценкой революции». Анализ подсказывал Ленину уверенность в том, что при выступлении «мы будем иметь теперь на своей стороне всю пролетарскую Европу» – мировая революция созрела. («Мы стоим в преддверии всемирной пролетарской революции», – уверял он в статье 7 октября).

Но вот что опять чрезвычайно характерно для настроений, проявившихся на заседании 16 октября. Один за другим ораторы из числа сторонников выступления пытаются толковать резолюцию 10-го, не как приказ центра, обязательный для партийных организаций, а как установление лишь основной тактики партии – «на восстание». В такой постановке как бы стираются острые углы разногласий. Сокольников находит, что «совершенно напрасно» толкуют резолюцию, как «приказ выступать. Если бы оказалось, что события добудут отсрочку, то мы, конечно, ею воспользуемся». Резолюция вовсе не приглашает «завтра выступать», – толкует Калинин: она лишь «переводит вопрос из политики в стратегию». «День восстания должен быть целесообразен» – только «так надо понимать резолюцию», по мнению Сталина. «Я смотрю на нее, как на барометр, показывающий не бурю», – поясняет Степанов. «Резолюцию нельзя понимать, как приказ выступать, это есть отказ от тактики воздержания и признание возможности и обязательности восстания при первом подходящем случае», – дает толкование Иоффе.

«Теперь вопрос становится яснее и возражать против подготовки революции не приходится», – соглашается уже оппонировавший Шмидт, «Резолюция была написана иначе, чем ее толкуют теперь... вопрос идет о курсе на восстание. Это было еще в сентябре намечено. Насчет курса никто не спорит», – делает вывод Милютин и добавляет: «эта резолюция должна быть для внутреннего употребления». Уступают и главные оппоненты на заседании 10-го. «Нынешняя интерпретация» есть «отступление, ибо раньше говорили, что выступление должно быть до 20-го», – заключает Каменев. «Если восстание ставится, как перспектива», – говорит Зиновьев: «то возражать нельзя, но если это приказ на завтра или послезавтра, то это авантюра», но и он соглашается, что, если вопрос ставить «политически», то надо признать, что «возстание неизбежно».

Удовлетворен как будто бы и Ленин: «если бы все резолюции так проваливались, то лучшего желать нельзя было бы»; «если говорить, что восстание неизбежно, то говорить о заговоре не приходится». Ленин предлагает «резолюцию подтвердить, к подготовке решительно готовиться и предоставить Ц. К. и Советам решить, когда». Внешне вождь делает огромную уступку и отказывается от намерения форсировать события. И Зиновьев, и Каменев пытаются закрепить такую формальную постановку. «Мы обязаны разъяснить массам, что в эти 3 дня на выступление не зовем», – предлагает Каменев. «Наш трезвон за последнее время неправилен даже с точки зрения резолюции ЦК, ибо зачем нам надо давать подготовиться», – вторит ему Зиновьев: «пока не съедутся наши товарищи, и мы не посоветуемся, мы не должны начинать восстания». Зиновьев оглашает проект резолюции: «Не откладывая разведочных подготовительных шагов, считать, что такие выступления впредь до совещания с большевистской частью съезда советов не допустимы». Резолюция Зиновьева отклоняется. Принята 19 голосами против двух, при 4 воздержавшихся формулировка Ленина: «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленной подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого центра36 и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный37 момент и целесообразные способы наступления».

Уходя с заседания 16-го, каждый по собственному разумению мог толковать принятое решение и на свой фасон успокаивать свою политическую совесть. Партия от нападения перешла к обороне, но «противник может принудить... принять решительный бой». «Объективные» условия могут приблизить «боевой момент». В представлении Крыленко – одного из тех, кто признавал назначение восстания «нецелесообразным» – факт «наступления» противника уж имеется и им можно воспользоваться: это вопрос о выводе войск из Петербурга. Здесь и можно дать «бой», так как для выступления солдат нужно, «чтобы что-нибудь их решительно задело». С достаточно откровенной циничностью Крыленко рисовал обстановку, в которой создаются «объективные» моменты: «На Черемиссовском совещании38 будет доказано, что войска вывести нужно, на это мы ответить не сможем, но не будет сделана, ибо нет доверия к генералам... начало уже есть». «Наша задача – поддержать восстание вооруженной силой; если бы оно где-нибудь вспыхнуло».

Ленину не приходилось искать «начала». Он считал себя победителем в «решительном бою» на собрании ЦК, и « критическим днем» для него по старому оставалось «20 октября». Формальный секретарский протокол не передает, конечно, характера заседания. Страсти, очевидно, кипели, когда, по выражению Ленина, «Каменев бесстыдно кричал», а Зиновьев «нагло» требовал пересмотра «резолюции». Но в полный пароксизм бешенства впал Ленин, когда до его подполья дошли «питерские газеты от среды 18/Х». В «Новой жизни» он прочитал заметку, озаглавленную «Ю. Каменев о выступлении». От имени Каменева в связи с упоминанием в напечатанной накануне статье Базарова о «листке» двух видных большевиков против выступления разъяснялось, что дело идет о том письме, с которым Каменев и Зиновьев «в виду усиленного обсуждения вопроса о выступлении» обратились в партийные организации и в котором они «решительно высказывались против того, чтобы партия наша брала на себя инициативу каких-либо вооруженных выступлений в ближайшие сроки». «Должен сказать», – сообщал Каменев, – «что мне неизвестны какие-либо решения нашей партии, заключающие в себе назначение на тот или иной срок какого-либо выступления. Подобных решений партии не существует...». «Ни одна революционная партия... не может, не имеет права отказываться... от восстания»..., но «в настоящий момент при данном соотношении общественных сил независимо и за несколько дней до съезда Советов» инициатива вооруженного восстания была бы «недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом». Восстание было бы «обречено на поражение» – это был бы «шаг отчаяния»."Бесстыдство», «наглость», «кляузная ложь», «жульничество», «подлость» – термины, так и пестрящие в двух письмах в ЦК, которые поспешил немедленно отправить Ленин. Он никогда не жалел «энергичных слов». Это измена, штрейкбрехерство – «господа Зиновьев и Каменев» должны быть исключены из партии. «По важнейшему боевому вопросу накануне критического дня 20 октября двое «видных большевиков» нападают на «неопубликованное решение центра партии»... «Каменев и Зиновьев выдали Родзянке и Керенскому решение ЦК своей партии о вооруженном восстании и о сокрытии от врага подготовки вооруженного восстания, выбора срока для вооруженного восстания. Это факт. Никакими увертками нельзя опровергнуть этого факта». В ряды борцов «вносятся колебания и смута». «Я издалека не могу судить, насколько именно испорчено дело штрейкбрехерским выступлением» («теперь так близко к 20 октября»), но «вопрос о вооруженном выступлении, даже если его надолго отсрочили выдавшие дело Родзянке и Керенскому штрейкбрехеры, не снят, не снят партией». Рассмотрение отношений большевиков между собою – это сфера исследования партийных историков. Только что рассказанная страница может дать богатейший материал для общественного психолога. Нам важно отметить лишь неразбериху и сумятицу, которые создались на верхах заговорщиков почти накануне восстания; ту двойственность и неопределенность, которые характеризовали собой позиции главного политического штаба поднявших мятеж против Временного Правительства. Достаточно наглядно это выступило и тогда, когда ЦК приступил к обсуждению протестующих писем Ленина (в заседании 20 октября). Некоторые «ленинцы» (напр., Дзержинский) требовали полного отстранения Каменева от политической деятельности; для других членов ЦК «вообще ничего особенного не произошло» (Милютин). Для нашего времени, быть может, курьезно, что именно Сталин ратовал за сохранение «единства партии», так как, несмотря на «резкость тона» Ленина39 «в основном мы остаемся единомышленниками». Сталин полагал, что после заявлении Каменева в Совете и разъясняющего письма в редакцию «Рабочего Пути» Зиновьева, вопрос можно считать исчерпанным. (Выступление Каменева в Совете 17 октября последовало после публичного заявления Троцкого от имени «полномочного представительства петроградского пролетариата и революционного гарнизона» о том, что «никаких вооруженных выступлений нами не было назначено. Но если бы по ходу вещей Совет был вынужден назначить выступление – рабочие и солдаты, как один человек, выступили бы по его зову». Каменев поспешил присоединиться к Троцкому, сказав, что подписывается под каждым его словом40. В заседании ЦК речи об исключении Каменева из партии, как того требовал Ленин, не было. Дело шло лишь об отказе Каменева от звания члена ЦК, сделанного им еще в заседании 16 октября. Отставка была формально принята 5 голосами против 3. Но Каменев фактически из состава ЦК не ушел и поплелся уже за колесницей будущих триумфаторов, принимая непосредственное участие в губительной «тактике заговора».

Не мало лиц из большевистских верхов, вероятно, даже сочувствовали внешнему выявлению споров о восстании. В заседании 16 октября Сокольников считал обвинение Каменевым партии в том, что она «раззвонила свое выступление» лишенным убедительности. Ведь Каменев требует «заговора», а именно «величайшая особенность и наша сила в том, (что) мы открыто готовим выступление». Нетрудно вскрыть внутренний смысл этих слов – те, кто устраивают заговоры, открыто не говорят о восстании. Осторожные были не прочь сохранить мимикрию, которой они прикрывались 3–5 июля, когда большевики вынуждены де были вмешаться в стихийное движение, чтобы придать ему организованные формы и ввести его в рамки известной «легальности». Так и теперь на случай провала «авантюры» готовили отступление.

Есть ли хоть какие либо сомнения в том, что восстание 25 октября непосредственно не было вырвано напором разбушевавшихся народных страстей? Сделанное выше обозрение документальных официальных партийных данных не свидетельствует ли с яркой и неоспоримой очевидностью, что о стихийности выступления не приходится и говорить? Пускаясь в «авантюру», надо было массы искусственно разжечь самой неудержимой демагогией. Это было выступление не по разработанному и тщательно обдуманному плану, как потом старались представить большевистские историографы. Плохо осознанный «революционный инстинкт», т. е. фанатизм, а не политический разум руководил теми, кто ставил на карту судьбы России. «Гарантии победы» не было. «On s’engage et puis on voit». Это не было даже тем революционным дерзанием, о котором в свое время говорили Дантон и наш песнопевец революции – декабрист Рылеев.

Троцкий – «блестящий спутник» Ленина, имя которого, как это ни странно, ни разу не фигурирует в протоколах ЦК большевиков в момент словесного «решительного боя» между сторонниками восстания и его противниками, попытался дать иную концепцию октябрьских дней. Усиленно выставляя свою кандидатуру на главного героя октябрьской эпопеи – он им и был, по мнению Суханова – Троцкий изобразил (в воспоминаниях об октябрьском перевороте и в статье «октябрьские уроки») протекшие события в виде осуществления хитроумного плана, им, Троцким, выдуманного и им, Троцким, проведенного в жизнь, при чем противники «целиком и полностью» были «пойманы» в «ловушку», расставленную «сладковатым тенором большевизма» (выражение Потресова).

Постановка вопроса Лениным предполагала «подготовку и совершение восстания партийным путем и от лица партии с тем чтобы затем освятить победу через съезд советов». Центральный Комитет, – утверждает Троцкий, – «не принял (?) этого предложения. Восстание было введено в советское русло и агитационно связывалось со вторым съездом». «Подготовка восстания и проведение его под прикрытием подготовки второго съезда и под лозунгом защиты его дали нам в руки неоценимые преимущества... С того момента, как мы, петроградский совет, опротестовали приказ Керенского о выводе двух третей гарнизона на фронт, мы уже вступили фактически в состояние вооруженного восстания... Исход восстания 25 октября был уже на три четверти, если не больше, предопределен... Мы имели возможность... приурочить захват власти к моменту второго съезда только потому, что «тихое», почти «легальное» вооруженное восстание... было уже на 3/4, если не на 9/10 совершившимся фактом. Мы называем это восстание «легальным» в том смысле, что оно выросло из «нормальных условий» двоевластия. И при господстве соглашателей в Петроградском Совете бывало не раз, что Совет проверял или исправлял решения правительства. Это как бы входило в конституцию того режима, который вошел в историю под названием «керенщены»... Мы прикрыли традициями и приемами легального двоевластия фактическое восстание петроградского гарнизона». Наши противники... склонны были советское прикрытие принимать за существо. Они хотели быть обманутыми, и мы доставили им полную эту возможность... Ведя наступление по всей линии, мы сохраняли видимость обороны... Соглашатели оказались... целиком и полностью пойманы на удочку советской легальности».

Весьма искусственное, несмотря на верность отдельных деталей, позднейшее построение Троцкого вызвало бурные возражения в большевистском лагере в период, когда на советском небосклоне померкла звезда идеолога так называемой «перманентной революции», и когда нелестно было коммунистическим заправилам делать Троцкого центральной фигурой октябрьских дней. (В концепции Троцкого тускнела роль великого провидца, покоющегося в «кремлевском» мавзолее, провидца, который на присущем ему крикливо-вульгарном жаргоне в свое время писал: «ждать съезда Советов есть полный идиотизм («ребяческой игрой» называет он эту тактику в другом письме), ибо это значит пропускать недели, а недели, даже дни, решают теперь все. Это значит трусливо отречься от взятия власти, ибо 1–2 ноября оно будет невозможно (и политически и технически: соберут казаков ко дню глупеньким образом «назначенного восстания»).

По Троцкому, восстание имело только «дополнительный» характер – именно потому оно прошло так безболезненно. И вновь мудрость «великого» ставилась под сомнение – он превращался в типичного заговорщика в стиле тривиального бланкизма: Троцкий изобразил Ленина «карликом-бланкистом», по выражению Сталина. Впрочем, и здесь мы можем оставить в стороне споры партийных талмудистов41. Если в том небольшом отрезке времени, который занимает нас, подготовка восстания пошла по стезе, намеченной как будто бы хитроумным «планом» Троцкого, то это произошло только в силу фактической слабости и неподготовленности заговорщиков. Прямое действие Ленина при столкновении с жизнью неизбежно цеплялось применительно к сложившейся традиции за пресловутую советскую «легальность» и прикрывалось зиновьевской фальшивой «оборонительно-выжидательной позицией» – партийный именем большевиков нельзя было вывести из казарм ни одной войсковой части. Выступление могло удасться только на фоне «полного бездействия» Правительства. И поэтому отсрочка съезда на 25-ое пришлась, «как нельзя более кстати», по признанию Троцкого, – большевики выигрывали время.

В действительности в свои коварные сети Троцкий мог уловить немногих. Объяснение бездействия власти и поразительной непредусмотрительности значительной части русской общественности различных политических кругов в «сумасшедшие дни» (выражение в дневнике ген. Болдырева) приходится искать в другой плоскости.

Решения большевиков и разногласия в их среде сделались секретом полишинеля – об этом позаботились своим «трезвоном» прежде всего сами большевики. Естественно, что петербургские газеты того времени полны сообщениями о готовящемся вооруженном выступлении.

«Легальное» восстание, по утверждению Троцкого – началось еще 9 октября с момента принятия петроградским советом резолюции по поводу проекта Правительства вывести из города часть гарнизона для обороны подступов столицы. Проект этот стоял в связи с общим решением произвести эвакуацию Петербурга. Конечно, руководились в данном случае гораздо больше целями политическими, чем стратегическими – непосредственно Петербургу мало что угрожало. Французский посол Нуланс совершенно прав, устанавливая этот факт в своих воспоминаниях. Угроза со стороны возможного германского выступления была выдвинута лишь в качестве официального мотива. Со включением Петербурга в зону военных действий и подчинением его военным властям, Правительству лучше было бы переехать в Москву и в атмосфере менее «накаленной политической борьбой» созвать Учредительное Собрание. Инициатором проекта едва ли не являлся сам Керенский.

По сообщению газет в заседании Правительства 4-го октября произошли «бурныя прения». Министры-социалисты полагали, что не следует форсировать вопроса о переезде Правительства, чтобы не раздражать «революционные организации», которые могут «отнестись к нему отрицательно, как к стремлению Правительства выйти из под их влияния». Вынесение окончательного решения было отложено Правительством до обсуждения вопроса во Временном Совете Республики, открытие которого должно было состояться 7 октября. Предпарламент отнесся несочувственно к идее переезда Правительства в Москву, и вопрос в сущности был снят с очереди. В заседании Совета Республики 13 октября Правительство заявило, что Учредительное Собрание будет созвано, если окажется возможным, в Петербурге, и что само оно покинет столицу только в момент, когда последней будет угрожать непосредственная военная опасность. Против такой формулы раздался в Совете только единичный голос. Нe одни социалисты, но и торгово-промышленная группа в лице Кутлера высказалась против эвакуации, слухи о которой грозят нарушить «спокойствие в Петрограде».

Для Ленина тем не менее нет сомнения: «русская буржуазия и Керенский с К°» решили «сдать Питер немцам для того, чтобы нанести удар в спину революции» – идет «явное подготовление второй корниловщины»; «только наша победа в восстании сорвет игру с сепаратным миром против революции». Этот мотив лег в основу аргументации необходимости вооруженного восстания в резолюции ЦК большевиков 10 октября. Лозунг был дан, и на все перепевы повторяет его большевистская печать, пытающаяся играть на патриотическом чувстве масс. Контрреволюция готова раскрыть «фронт врагу» и заключить мир с Вильгельмом «за счет России», – пишет в «Рабочем Пути» Зиновьев. Вильгельм возьмет нож и отхватит себе добрый кусок русской земли. «Что нас ждет», – так озаглавлена анонимная статья того же «Рабочаго Пути» на другой день после заседания предпарламента: буржуазия и Правительство намерены «усмирить» Петроград путем сдачи его немцам и сорвать Учредительное Собрание. (Статья написана Сталиным). Но еще накануне заседания большевистского ЦК в петроградском Совете, по предложению фракции большевиков, было постановлено «в минуту смертельной опасности для народа и революции» организовать «революционный комитет обороны, который... принял бы все меры к вооружению рабочих и таким образом обеспечил бы и революционную оборону Петрограда и безопасность народа от открыто подготовляющейся атаки военных и штатских корниловцев». Так в «замаскированной форме» было положено начало будущему Военно-Революционному Комитету – от этой даты и начинается якобы история октябрьского восстания.

«Правительство может бежать из Петрограда, – патетически восклицал Троцкий на съезде советов Северной области, открывшемся 11 октября, – но петроградский Совет и революционный народ никуда не уйдет, будет бороться и, если понадобится, умрет на своем посту». «План сдачи революционного Петрограда, который скрывается за эвакуацией, диктуется ненавистью к революционному пролетариату и гарнизону и стремлением от них избавиться»42. Во времена «корниловщины» Правительством также «принимались меры к выводу петроградского гарнизона с тем, чтобы обезоружить и задушить Советы». «На этом съезде мы должны, – заканчивал Троцкий, – практически и действенно поставить вопрос о переходе всей власти к советам – в этом подлинное содержание работ съезда». На другой день опять Троцкий: «Время слов прошло». «Наш съезд должен показать, что за нами не (только слова, но и материальная сила. Наступил час смертельного поединка революции с контрреволюцией». «Всe положение страны говорит нам: вы обязаны разрешить задачу, которая стоит перед страной и хотя бы ценою жизни, взять власть в свои руки». Составитель «хроники событий» за эти дни далеко не без основания замечает: «предложенная Троцким резолюция призывает к восстанию, совершенно не связывая последнего со всероссийским съездом советов». Творец хитроумного плана «легального» восстания фактически выполнял директивы Ленина, возлагавшего особые надежды на съезд советов Северной области в смысле возможности активного вооруженного выступления. Дальше общих резолюций, составляемых в обычно крикливых терминах и провозглашавших программу будущего уже «советского правительства», дело однако не пошло.

Не удалось, конечно, в несколько дней раскачать гарнизон на немедленное выступление и по связи с «черемиссовским совещанием». Припомним, что на это совещание, как на плацдарм для начала восстания, возлагал свои надежды Крыленко – об этом он говорил как раз накануне совещания. «План» Крыленки по существу был таким блефом, что о нем почти не стоит упоминать. Совещание с участием 40 представителей от полковых комитетов петербургского гарнизона и совета состоялось в Пскове 17 октября в ставке главнокомандующего Северным фронтом ген. Черемиссова и сошло на нет – делегация огласила декларацию, выражавшую точку зрения большевиков, и заявила, что приехала исключительно для информации. Хотя, по словам Подвойского, ген. Черемиссов и доказал «неопровержимо» с военной точки зрения необходимость вывода войск из Петрограда и не встретил «серьезных» возражений со стороны делегации, в действительности Черемисов даже не очень настаивал на этой «стратегической необходимости», так как инициатива присылки войск из Петербурга принадлежала не ему, а с «оперативной» точки зрения небоеспособные части «находки» не представляют: «таких частей, – писал он Духонину, – у нас уже достаточно на фронте»...

На другой день в Смольном состоялось совещание представителей полковых комитетов по вопросу о выступлении. Далеко не все части гарнизона были представлены на совещании; далеко не все представители полковых комитетов высказались за выступление. А те, кто высказались за него, говорили о выступлении только от имени съезда. Таким образом «прямое действие» вылилось скорее снова в информацию о настроениях.

***

Приведенные иллюстрации отчасти поясняют причину, почему большевистские лидеры в эти дни публично открещиваются от приписываемого им намерения организовать вооруженное выступление и пытаются спрятаться в кусты стихийных настроений.

Первая стычка между большевиками и революционной демократией произошла 14 октября на соединенном заседании ЦИК Совета Р. и С. Д. и. К. Кр. Деп. Предметом дискуссии являлась «оборона страны». Представители революционной демократии были уже достаточно опытными политиками, хорошо знали изворотливую беспринципность большевистской демагогии и их, конечно, не так легко было поймать на удочку «советской легальности». Наивный, казалось бы, вопрос докладчика на указанном заседании Дана: готовят ли большевики выступление, конечно, только агитационный прием для воздействия на те массы, которые «на фабриках и заводах» обсуждают вопросы – «выступать или не выступать». Назвав вопрос Дана «прокурорским допросом с пристрастием», Рязанов принимает вызов: «выступление готовят не большевики; выступление подготовляется той политикой, которая в течение семи месяцев революции сделала столько для буржуазии и ничего для масс. Восстание подготовляют те, кто создает в массах настроения отчаяния и индеферентизма. Мы не знаем дня и часа для выступления, но мы говорим народным массам: готовьтесь к решительной борьбе за землю и мир, за хлеб и Свободу. Если в результате этой политики Правительства рабочие и крестьянские массы восстанут, мы будем в первых рядах восставших»43.

Из уклончивого по существу ответа Рязанова меньшевик Богданов делает определенный вывод: «большевики готовят вооруженное восстание и будут во главе восставших». «Но, – предсказывает Богданов, – всякая попытка к выступлению будет задавлена правительством». На улицу «выйдут не массы, а отдельные кучки». Этим воспользуются «контрреволюционеры» – в городе «уже носятся упорные слухи» о том, что «организуется какая-то белая гвардия». Отчет отмечает еще заявление Мартова от имени меньшевиков-интернационалистов, который согласен с Рязановым – «почва для восстания подготовляется Правительством», но не время сейчас «перестраивать власть»: выступление в «период застоя революции» явится полной «авантюрой». Собрание принимает резолюцию, предложенную Даном и сводящуюся к признанию положения, что выступление в настоящий момент «будет гибельно для обороны страны и приведет к контрреволюции». Отделились от «революционной демократии» только народные социалисты, признавшие резолюцию в такой ответственный момент «не достаточно определенной»44.

В этом собрании заложены как бы начала всей последующей тактики революционной демократии в критические октябрьские дни – уверенность, что большевистское выступление можно квалифицировать только, как авантюру, и страх перед пугалом, которое маячит на горизонте и именуется – «контрреволюцией». Никакие ухищрения большевиков замаскировать «революционно-повстанческий» характер их деятельности не могли завлечь в ловушку. Когда 16-го в петроградском совете обсуждался проект организации Военно-Революционного Комитета, как органа «обороны», фракция с. р. определенно заявила, что не будет даже принимать участия в обсуждении этого вопроса, а меньшевик Бройдо назвал большевистскую «затею» организацией «революционнаго штаба для захвата власти». Меньшевики отказывались быть участниками в «похоронах революции».

Через день на экстренном заседании Совета с участием делегатов всероссийского съезда фабрично-заводских комитетов Троцкий сделал свое вынужденное, как мы знаем, заявление о том, что большевики «никакого вооруженного выступления» не назначали. Троцкий издевался над «фактами», приведенными в «буржуазных» газетах, которые называют и «день выступления» – 22-го, когда назначен так называемый «день Совета», «день агитации, пропаганды, сплочения масс под знаменем Совета, день сборов в пользу Совета». Всех превзошла своим «тонким пророчеством» газета «День», напечатавшая даже «план» выступления, намеченных маршрутов и т. д. В зале «смех» – отмечает отчет. «Для нас совершенно ясна цель всей этой кампании», – продолжает Троцкий. «У нас с Правительством имеется конфликт, который может получить крайне острый характер. Это – вопрос о выводе войск. Мы не позволим подготовить новое корниловское выступление и в качестве подготовительной меры обнажить Петроград от его революционного гарнизона... И вот буржуазная печать хочет создать вокруг петроградских солдат и рабочих атмосферу вражды и подозрительности и вызвать к петроградским солдатам ненависть на фронте... Другой острый вопрос, о съезде советов (петроградский совет предложит съезду взять власть в свои руки)... теперешняя кампания лжи и клеветы подготовляет вооруженную атаку против съезда советов... вся революционная Россия ответит на нее самым решительный контр-наступлением, которое будет беспощадным, и которое мы доведем до конца». Но «мы не так наивны, – пишет 19-го «Рабочий Путь», – чтобы, очертя голову, первыми броситься в борьбу, заранее распубликовав еще день и час, как нам приписывает мудрая мещанская печать». «Клеветниками» и «провокаторами» именует большевистский официоз разоблачителей. «Кому то выгодно разносить по Москве тревожные слухи о выступлении большевиков 22-го октября», – вторят московские подголоски в «Социал-Демократе». «Мы не заговорщицкая партия и своих выступлений не назначаем. Когда мы решим выступить, то об этом скажем в своих печатных органах». «Братья-казаки», – гласит воззвание петроградского совета 21-го октября, – «негодяи и провокаторы» говорят, что Совет собирается устроить «какое-то восстание». Их цель «вызвать кровопролитие и в братской крови утопить вашу и нашу свободу».

Очевидно, Троцкий по своему ораторскому темпераменту срывался и отступал от политики мудрого змия, когда, увлекаясь фиоритурами красноречия, заявлял в ответ меньшевикам: «Нам говорят здесь, что мы готовим штаб для захвата власти. Мы из этого не делаем тайны», но дело идет только о «демонстрации сил (пролетариата». Какой итог может получиться от такой «демонстрации», как будто бы никто не сомневался. Чрезвычайно показательны в этом отношении отзвуки печати без различия направления – достаточно сопоставить кадетскую «Речь» с полубольшевистской «Нашей Жизнью», как это делает Суханов в своих записках современника. Подражая Толстому, Горький 18-го выступает со статьей «Нельзя молчать», где говорит о готовящемся повторении той «кровавой бессмысленной бойни» 3–5 июля, которая «подорвала во всей стране моральное значение революции». Если большевики выступят, то они будут раздавлены, – утверждала «Речь» 21-го: массы не пойдут за большевиками, их лозунги «способны толкнуть на улицу лишь небольшие кучки». «Перед нами не стихийно нарастающее движение, – писал Авилов в той же «Новой Жизни», – а определенная политическая кампания, которая стремится оформить стихийные настроения масс, ввести их в определенные, организованные рамки и направить к определенной цели».

Для «Дела Народа» – органа Центрального Комитета партии с.-р. – уже 15-го октября нет никакого сомнения, что выступление большевиков будет носить вооруженный характер. Но результатом его может быть лишь «вторая корниловщина», которая, по мнению газеты, гораздо опаснее первой.

Видный член той же партии и один из руководителей советского большинства Гоц за несколько недель до переворота убежденно говорит посетившим его представителям военной среды, обеспокоенным ходом революции: «слишком вы преувеличиваете роль и значение большевиков. Кто вообще с ними считается» (свидетельство Кваши).

Те, кому суждено было тогда находиться на авансцене исторической жизни, не дооценивали роли, которую может, в конце концов, сыграть в эпоху революционного брожения меньшинство, не только аппелирующее к народным страстям но и разнуздывающее их. Нельзя забывать и того, что промышленность военного времени внесла значительные изменения в самый состав рабочего пролетариата Петербурга, возросшего с 194 тысяч до 403 тыс., и что «наносные элементы» были и самыми неустойчивыми в общественном отношении, легче поддающимися заманчивым и эфемерным лозунгам большевистской пропаганды.

В таких условиях наиболее развитая и сознательная часть пролетариата (русский пролетариат, по характеристике Рожкова, всегда отличался «максималистическими тенденциями») не могла противостоять политически аморфному гарнизону, на который пыталась опереться агитация экстремистов. Поэтому так преждевременно «Известия» 20-го спешили подвести итоги: большевистская авантюра с вооруженным выступлением в Петербурге дело конченное. В этой авантюре они оказались «совершенно изолированными, были окружены со всех сторон не корниловцами, а всеобщим негодованием всей демократии и они уже сдаются».

Поэт Князев, впоследствии сделавшийся верный бардом победителей, в «Дне» (20-го) издевался над призывом Троцкого: ..."пугач то он пугач, наш Троцкий из Совета», но «вроде пистолета, из которого всю ночь, паля по небесам, пугаем мы воров».

По существу было нечто худшее, чем самообман. Быть может, и не отдавая себе отчета, бессознательно противники большевиков из лагеря революционной демократии только лили воду на мельницу слепых фанатиков и бессовестных авантюристов, по позднейшему выражению певца о революционной соколе.

Изумительное, например, воззвание было опубликовано ВЦИК-ом 17 октября по поводу тревожного настроения, которое царило в рабочих кварталах Петербурга, и тех зловещих слухов о предстоящих вооруженных выступлениях, которые волнуют гарнизон столицы45. Созвучно с призывом меньшевиков-интернационалистов, обратившихся с особым воззванием к населению, оно ищет «провокаторскую руку», которая явно стремится превратить в «черносотенный погром» брожение, вызванное в массах «бедственным положением и возмущением против политики Правительства». «Товарищи», – гласило воззвание ЦИКа: «Темные силы усиленно работают над тем, чтобы вызвать в Петрограде и других городах в ближайшие дни беспорядки и погромы, чтобы получить возможность потопить в крови все революционное движение. Под предлогом восстановления нарушенного порядка и охраны жизни обывателей, они надеются водворить ту самую корниловщину, которую революционному народу удалось раздавить недавно. Горе народу, если эти рассчеты удадутся. Торжествующая контрреволюция уничтожит советы и войсковые комитеты, сорвет Учредительное Собрание, приостановит переход земли к крестьянам, покончит со всеми надеждами народа на скорый мир и заполнит тюрьмы революционными солдатами и рабочими... Будет преступным легкомыслием всякая попытка организовать в эти дни выступление или демонстрацию хотя бы с самыми революционными целями»...

О большевиках как-то стыдливо замалчивается в этих воззваниях. Центр тяжести перенесен уже на грядущую контрреволюцию, причем органы революционной демократии скорее пытаются успокоить себя: «обыватель с Невского не народ» – «народ наш» (статья Святицкого в «Деле Народа» 22 октября). Таким образом, до известной степени стиралась грань между большевиками и их противниками в социалистической среде. Сохранялся единый революционный фронт, в пределах которого осуждалась лишь «азартная политическая борьба», пытающаяся несвоевременно «насильственным путем» свергнуть правительство. И в атмосфере такой пагубной для народного сознания психологии (ее в несколько утрированном виде Плеханов определяя словами: «гряди Ленин, полуленинцы приветствуют тебя») тонули предостерегающие голоса тех немногочисленных «умеренных» социалистов, которые требовали безоговорочной и решительной борьбы «всеми силами» (слова Потресова) с большевиками и отмены созыва съезда советов. К этой борьбе звали и правые с.-р. в «Воле Народа», еще в дни Дем. Совещания признавшие, что путей соглашения с большевиками нет, что «отсрочка боя» опасна, и что надо «железной рукой принудить большевиков покориться»; к этой борьбе звали и народные социалисты в «Народном Слове»46, и «Единство» Плеханова, и меньшевики-оборонцы в «Дне». Впрочем, и некоторым из них все же кажется, что большевики только «зарвались» и не могут найти путей для отступления. Никаких организационных действий все; эти группы не предприняли.

Таково было настроение в рядах революционной демократии. Пытались ли организоваться те, которые могли явиться – не только в представлении одних большевиков – «водворителями порядка» и «придушить» революционное движение?

Выше цитировалась уже одна из руководящих статей «Речи». Газета видела неизбежность «гражданской войны», к которой влекут страну слепые силы; она изо дня в день говорила о том «ужасе» и «позоре», которые предстоит пережить России; «Речь» объясняла до известной степени русской «обломовщиной» отсутствие противодействия в обществе – эту рабскую подчиненность грядущим событиям; она обвиняла Правительство и политику выжидания. Но у нее не было сомнениия, что – чувство, самосохранения пробудится в населении, когда потечет кровь, и что у Правительства проявится воля к действию. Восстание большевиков будет, конечно, раздавлено. Но какой ценой? (статья 18 октября). Партийный официоз все же был только органом повседневной печати. Были ли сомнения в ответственных политических кругах? Октябрь – время партийных съездов и совещаний, вырабатывавших тактические директивы перед, выборами в Учредительное Собрание. Тщетно искать на этих заседаниях непосредственных откликов на тревожное время, переживаемое страной, и каких-либо указаний на попытку организованного отпора грядущим испытаниям. Наоборот, подчас звучат не только успокоительные, но и самоуверенные ноты, как, например, на московском съезде парт и народной свободы в речах, произнесенных лидером партии Милюковым 14–15 октября.

На съезде боролись два течения по вопросу о ближайшей тактике партии в Совете Республики. Одно из них полагало, что положение страны требует совместной деятельности всех государственно-мыслящих элементов. Ради создания такого большинства к. д. должны вступить в соглашение с близкими им по тактике социалистическими и демократическими группировками, сделав при этом необходимые уступки. Намечавшейся политике «"оглашения» – «последней попытке противопоставить нечто растущей волне большевизма», предшествовали в Петербурге предварительные переговоры, в которых играли «наиболее видную роль» Набоков, заменявший в ЦК партии отсутствовавшего Милюкова, и Церетелли. Набоков вспоминает, как на квартире Аджемова дважды собирались представители партии народной свободы с лидерами революционной демократии (Гоцом, Даном и Скобелевым – Церетелли уехал на Кавказ). «На наше определенное заявление, что главнейшей задачей вновь учрежденного Совета мы считаем создание атмосферы общественного доверия вокруг Временного Правительства и поддержки его в борьбе с большевиками, Дан ответил, что он и его друзья не склонны наперед, обещать свое доверие и свою поддержку, что все будет зависеть от образа действий Правительства, и что в частности они не видят возможности встать на точку зрения борьбы с большевиками прежде всего, и во что бы то ни стало». «Мы разошлись, – заключает Набоков, – с тяжелым чувством, с сознанием, что начинается опять старая канитель... и что все затраченные нами усилия... едва ли не пропали даром». Вина, по мнению мемуариста, лежала исключительно на неисправимости «левых». В действительности политические комбинаторы в поисках путей соглашения, как будто бы, не нащупали тогда реальной почвы, так как очевидно возможность фактического «соглашения» лежала не в плоскости переговоров с представителями тех кругов революционной демократии, которые еще не оставили в то время мысли о концентрации однородных революционных сил.

При такой комбинации отбрасывались «цензовые элементы», к которым целиком относили и партию народной свободы. По другому ставил вопрос Пешехонов в народно-социалистическом официозе (статья 4-го октября в «Народном Слове»); для него плодотворное соглашение могло быть лишь между теми «левыми», которые отмежевались от большевиков, и теми «правыми», которые порвали с контрреволюцией. При таких условиях некому будет заключать коалицию, – утверждало в ответ с.р. «Народное Дело».

Независимо от указанной тактической ошибки Набоков односторонен в своем суждении, как это видно из газетных отчетов о работе московского съезда.

Милюков, выражавший мнение меньшинства в ЦК своей партии и усиленно отгораживавшийся, по словам Гессена, в то время от социалистов, решительно восстал на съезде против того, чтобы «лицемерной фразеологии» приносить в жертву «ясные лозунги». Он подчеркивал усиливающийся в стране процесс разочарования в лозунгах, выдвинутых крайними партиями. По его мнению, произошел уже «несомненный сдвиг» – на местах усилились государственно мыслящие элементы, которые пойдут с партией народной свободы47. Центр демократии бессилен, следовательно и бесполезен. Коалиция в стране излишня. «Соглашения могут делать другие группы с нами, а не мы с ними» – другими словами «государственно-мыслящие» должны быть «ассимилированы» под флагом партии народной свободы. Участие к. д. в коалиционной (правительстве может быть лишь «педагогическим приемом» – для того, чтобы заставить Правительство перешагнуть через грань колебаний и осуществлять к. д. программу. И оратор иллюстрировал свою мысль даже остротой: Кишкин будет «министром призрения революционного правительства». Один из провинциальных делегатов пытался, кратко и отчетливо формулировать позицию, которую обосновывал на съезде лидер партии: «Наша задача – не в политике соглашения, а в обострении наших требований». Лидер поспешил присоединиться к такой формулировке – публицист «Власти Народа» (правый с. р. Воронов) назвал ее «кадетским большевизмом»48.

«Оглушительные овации», которыми встречались выступления Милюкова свидетельствовали о том, что съезд склонен поддерживать не «компромиссную» точку зрения, выраженную Аджемовым и Набоковым, а позицию «непримиримую», аналогичную «безответственному большевизму», по выражению Кусковой во «Власти Народа». Аджемову казалось, что съезд собрался «лет этак 50 после революции» (слова Аджемова относились непосредственно к аргументации Новгородцева), в действительности съезд происходил за 10 дней до большевистского восстания – через десять дней не было уже того Временного Правительства, поддержку которого по пресловутому принципу «постолько-поскольку» рекомендовал на съезде один из видных его деятелей (фактически на съезде была принята «примирительная формула»).

Можно удивляться, если угодно, отсутствию дальновидности у современников октябрьских дней49, но не служит ли их спокойствие, их уверенность объективным доказательством и того, что положение в (действительности не было так трагически безвыходно как это казалось потом, когда разразилась катастрофа?50 Слабость Правительства, – говорил на съезде Кишкин, – «в значительной мере лишь какой-то самогипноз». У революционного Правительства нет «революционного дерзания». Стоит только усвоить эту точку зрения, и у Правительства найдется «аппарат», и «анархия в стране кончится». Нельзя, таким образом, скорбный подчас голос современной публицистики принимать за точный фотографический снимок действительности. В некоторых исторических трудах стала популярной ссылка на передовую обобщающую статью «Русских Ведомостей» еще от 20 сентября, посвященную росту анархии внутри России и озаглавленную «Разложение». Газета писала: «толпа в худшем смысле этого слова все более выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения, не признавая над собой никакой власти. Иногда эта толпа, глубоко невежественная, не признающая ничего, кроме грубых личных интересов, взбунтовавшиеся рабы. Демократия все больше приближается к полному распаду, из которого она уже не в состоянии будет выбраться собственными силами». За этой патриотической тревогой скрывался также своего рода педагогический прием51. По существу Кизеветтер на столбцах тех же «Русских Ведомостей» убедительно доказывал в статьях: «Анархия и Общество», что «призрак силы анархии рассеется без остатка». Знаменательно, что «Русские Ведомости» даже в трагический момент 25 октября, т. е. в день, когда пало Временное Правительство, сами не шли еще дальше параллели с теми же июльскими событиями. И только позднейшая оценка могла побудить Милюкова в своем историческом труде «Россия на переломе» сказать: «два последних месяца были уже только агонией».

Так или иначе революционная Россия под водительством изменяющегося в своем составе Временного Правительства дошла до выборов в Учредительное Собрание и не распалась на волостные и уездные «независимые республики», как то предрекали пессимистически настроенные публицисты52.

***

Одновременно со съездом партии народной свободы в Москве происходил и второй съезд «Совещания общественных деятелей» – того разнородного конгломерата общественных сил, который кадеты, по выражению Новгородцева, пытались вовлечь «в орбиту» своего влияния, ибо задачей партии являлась ассимиляция «государственно-мыслящих» не только слева, но и справа. Естественно, что этот съезд, прошел под знаменем еще более отрицательного отношения к Временному Правительству. Вся революционная демократия бралась здесь под одну скобку. Так и сказал – по крайней мере по отчету «Власти Народа» – гегельянец Ильин, занявший уже тогда место на правом фланге русской общественности: «все население России теперь можно разделить на два лагеря: группу сторонников порядка и партию анархии, во главе которой стоит министр-председатель». О большевиках почти нет и речи. Большевизм, – говорил кн. Евг. Трубецкой, – это «эпидемическая зараза», у которой есть свое течение и свой срок. Оратор считал, что Признаки грядущего выздоровления имеются уже налицо. И в преддверии к роковым «октябрьским дням» все самые патетические речи на этом съезде становятся какой-то почти ненужной риторикой. Одной из «политических говорилен» назовет Гурко Совещание общественных деятелей, собравшихся в Москве «Мининых и Пожарских» (по выражению одного из ораторов).

По некоторым безответственным газетным выступлениям может показаться, что в Москве, в ее более спокойной политической атмосфере, в эти дни происходит не только концентрация контрреволюционных сил, но и кладется начало некоторому практическому действию. Например, в Суворинской «Новой Руси» можно было прочитать такие строки: «Россия идет к спасению широким половодьем. Уже открыто слагается второе правительство в Москве, туда собираются русские люди, и народ сам организует свой центр, который так бессильно оказалось организовать нынешнее «бред-правительство», правительство Керенского. Москва потребует к себе Корнилова». Мы не знаем, что делалось за кулисами.

Может быть, когда-нибудь из потаенных ящиков извлечены будут материалы, которые придадут реальную форму бесплотной пока тени нового Московского «заговора». Только в речи ген. Брусилова, явившейся, по мнению некоторых мемуаристов, «гвоздем» на Московском совещании, можно найти косвенный намек на своевременность и необходимость некоего действенного центра: «когда вы будете организованы и сильны, все будут уважать и бояться, и придет тот порядок, которого мы так жаждем». Невольно этот намек сопоставляется с эпизодом, рассказанный мне в письме покойным Н. И. Астровым. Приблизительно он совпадал со временем московского совещания или вернее ему несколько предшествовал.

Как то кн. Львов предложил Астрову поехать к ген. Брусилову: «послушайте его и скажите, что Вы об этом думаете. Я ничего не буду Вам говорить. Пускай впечатление у Вас будет непосредственное». «Смутно предугадывая цель визита к Брусилову, – пишет Астров, – я охотно согласился... Само собой разумеется, что и разговор и предстоящее свидание должны были храниться в тайне.. Нас встретила в передней жена ген. Брусилова и немедленно проводила в кабинет... Осведомившись, что князь Львов меня не посвятил еще в содержание предстоящего разговора..., Б. отметил, что ему хотелось бы знать мнение общественных деятелей и особенно москвичей по очень серьезному вопросу, который он готов сейчас же и поставить. Условились, что разговор имеет строго доверительный характер. Б. начал очень многословно и пространно развивать положение о том, что судьба России в опасности, положение становится все более нестерпимым, что Россия идет к гибели, что нужна сильная власть и крутые меры, чтобы остановить всеобщий развал... Брусилов хотел знать, как бы отнеслись общественные круги Москвы и в частности политические группы, если бы произведен был переворот, и создана была бы сильная власть, которая положила бы конец двоевластию и устранила бы Совет Р. и С. Д., ведущий страну к гибели. Предупреждая ответ, Б. в очень туманных чертах стал набрасывать план занятия Москвы надежными частями с фронта. Чем дальше развивал он эту часть своего многоречивого повествования, тем все становилось туманнее, общее, неопределеннее и неуловимее. Помню, что я указал на полную неясность и неопределенность, как технического плана, так и намерения. Выразил сомнение в осуществимости плана... Б. сказал, что подробный план еще не выяснен, что это дело исполнения. Условились еще раз сойтись. Уходя от Б., я сказал кн. Львову, что весь разговор произвел на меня весьма тягостное впечатление. Это не план создания власти, а легковесная болтовня. Кн. Львов согласился с моей оценкой и сказал, что нарочно не говорил раньше своего мнения, желая проверить свое впечатление. Действительно, здесь нет ничего серьезного. Новое свидание с Брусиловым не состоялось53.»

Ясно, что в концепции Брусилова дело шло о «перевороте», а не о помощи Правительству в случае выступления большевиков. Беспочвенны и теоретичны в такой обстановке были мечты о диктатуре, которая властной рукой успокоит океан взбаламученных народных страстей. Было ли что-либо реальное за всеми этими разговорами, мы не знаем – в жизни они никак не отразились. Карташев свидетельствует, что аналогичную беседу с ним на эту тему в указанное время однажды вел Савинков. Может быть, следует упомянутъ еще об одном, происходившем в Могилеве предоктябрьском совещании, о котором, как будто бы, не было упоминания в печати. По инициативе ген. Врангеля, находившегося в эти дни в бездействии при Ставке, был вызван с фронта быв. мин. юстиции Временного Правительства Переверзев (он заведовал тогда учреждениями городского союза). Врангель и Дидерихс поставили перед Переверзевым вопрос о своевременности военного выступления. Переверзев, очевидно, на совещании сыграл роль, приблизительно аналогичную роли Астрова в Москве. Из воспоминаний самого Врангеля (об упомянутом совещании в них нет речи) ясно, что все организационные попытки, начатые им еще в апрельские дни и связанные с последующим корниловским движением, по существу не носили серьезного характера.

С полным основанием Бьюкенен записал в свой дневник: буржуазные парт и не позаботились организовать самозащиту54. На Московском совещании не раздался призыв: Отечество в опасности! «Люди торговые», входившие в состав совещания, не призывали «спасать землю русскую», как это было в августе. Оптимизм совещания – это скорее ставка уже на будущее, ставка, при которой современность до некоторой степени как бы скидывается с политических счетов. «Finita Іа comedia!» воскликнул Гурко при известии о падении Временного Правительства. Можно ли, однако, такую психологию объяснить внедряющимся, быть может, даже против воли сознанием полезности большевистского эксперимента в целях «навсегда излечить» Россию от большевизма? «На партию народной свободы, – вспоминает Милюков в своей истории революции, – с этой точки зрения часто раздавались нарекания, что, препятствуя успеху большевизма, она только затягивает неизбежный революционный процесс». Под пером Керенского возможная психология некоторых очень ограниченных кругов русской общественности превратилась позже в организованный заговор правых – руками большевиков низвергнуть ненавистное Временное Правительство. Общественные группы, сочувствовавшие Корнилову, по словам Керенского, «постановили» не поддерживать Временное Правительство. Мало того, каждый удар, наносимый Лениным России, вызывал «нетерпеливую радость» в Совещании московских деятелей («Expériаnce»).

С этим тезисом впервые, впрочем, как мы увидим, установленным не Керенским, нам придется еще встретиться при описании конкретных фактов. Он получил некоторую популярность. Так непосредственная участница событий того времени, Кускова, уже склонна признать, что факт поддержки правыми большевиков «почти повсеместно» удостоверяется «почти всеми свидетельствами». Для другого современника, с. р. Соколова, помощь большевикам в их борьбе с Временным Правительством со стороны монархистов из «наиболее реакционных группировок» такой же «секрет полишинеля»55. Я очень сомневаюсь, что где-либо и когда-либо определенно ставился подобный вопрос даже в формулировке Милюкова. Такая оценка текущего момента – скорее всего и более всего индивидуальное субъективное восприятие. Оно и было, например, у члена ЦК партии народной свободы Изгоева, считавшего неизбежный «тяжелый предметный урок». Вероятно, его суждения и легли в основу утверждения Милюкова56.

Опасно приватные разговоры превращать в общественную идеологию. Но, если ими и характеризовать настроения, то, может быть, лучше это сделать словами Дана по поводу обвинения Керенским «правых» в коварных стратегических планах – они будут, на мой взгляд, более правдоподобны: «когда в кулуарах предпарламента велись разговоры о грозящем восстании большевиков..., то правые (тор. промышл., к. д. и особенно казаки) совершенно не стесняясь, признавались, что желают, чтобы большевики выступили возможно скорее. Но мотивировали они это свое желание не расчетом на свержение Вр. Правительства и триумф большевиков, которые де потом очень скоро провалятся под напором «здоровых» элементов русского народа, а как раз наоборот своей уверенностью, что в открытом бою большевики немедленно же будут на голову разбиты верными долгу частями гарнизона. Правые, несомненно, мечтали (и не скрывали этого) о «сильной» власти в корниловском духе, но добиться этой власти они думали не тем, что свергнут Вр. Правительство руками большевиков, а тем, что «спасут» его силою военщины и уже затем, как победители мятежа, продиктуют ему свою волю и (преобразуют в «своем духе»57). Как раз именно правая печать особенно резко нападала на Правительство за бездействие власти в отношении большевиков: «просто не верится, – писала «Русская Воля», – что в то время, как бунтари так открыто бросают преступный вызов, власть ходит вокруг да около, собирает сведения и ждет, приведут ли большевики свои угрозы в исполнение или не приведут».

Во всяком случае можно сделать один определенный вывод. И «левые» и «правые» в большинстве приблизительно одинаково в то время оценивали шансы большевиков при выступлении – эта авантюра для Правительства сама по себе не страшна. Опасен не Ленин, а вожди «ошалевшей черни», – писал Белорусов в «Русских Ведомостях». «У правительства достаточно организованных сил для того, чтобы парализовать большевистское восстание. Французский журналист Домер на основании своих бесед с видными представителями партии народной свободы Маклаковым и Шингаревым считал, что назревавший кризис уже миновал. Если это была оберация, то, быть может, более всех повинно в ней само Правительство. Свой «самообман» оно внушило и другим.

Троцкий без обиняков утверждает – Правительство прозевало большевистское выступление. Такое утверждение, если и можно принять, то с очень большими оговорками. С первого дня до последнего в период подготовки восстания мы слышим систематические заверения и со стороны главы государства, и от других представителей власти: мы готовы и мы не допустим.

Уже 12 октября петербургский корреспондент «Русских Ведомостей» сообщает, что ожидаемое 20-го выступление большевиков (говорится о «манифестации» с требованием передачи власти советам) в правительственных кругах «особенной тревоги» не вызывает – выражается уверенность, что это выступление постигнет такая же участь, как и в памятные июльские дни. На совещании Правительства представителями Верховного Штаба (Керенский, Коновалов, Верховский, Духонин и Черемиссов) выяснилось, что спокойствие в Петербурге военными властями может быть вполне обеспечено.

13-го Правительство, в связи с докладом мин. прод. Прокоповича, вернувшегося из поездки по югу, имело особое суждение по вопросу о борьбе с «анархией». Прокопович пришел к выводу, что с «проявлением твердой власти в центре и на местах больше медлить нельзя». Анархияя должна быть подавлена: «мы должны перестать быть главноуговаривающими». Керенский, при поддержке воен. мин. Верховского, полагал, что Правительство должно управлять страной до Учредительного Собрания «без физического принуждения»; могущего подорвать его нравственный авторитет в глазах масс. Правительство должно не останавливаться «ни перед какими мерами для того, чтобы подавить... вооруженные выступления, угрожающие стране гражданской войной... для борьбы с анархией, порождаемой экономической разрухой, необходимы, хотя и весьма быстрые, но законодательные меры, проводимые с санкции парламента». Министры-"кадеты» и морской министр возражали: анархияя требует «такой же энергичной и неотложной расправы, какой потребуют большевики, если они решатся вызвать кровавое столкновение в столице». Мнения членов Правительства, – констатирует «Хроника» – «разделились почти поровну»58. Обсуждали и организацию ВРК при Совете. Решено было принять ряд мер к охране столицы и предупреждению выступления большевиков: «в случае если выступление все-таки состоится, то подавить его, не останавливаясь ни перед какими мерами, вплоть до применения вооруженной силы, действуя в данном случае в полном контакте с ЦИК». В тот же день Керенский выступил в Предпарламенте и говорил: «Временное Правительство в курсе всех предположений и предполагает, что никаких оснований для паники не должно быть – всякая попытка, если бы она была, противопоставить воле большинства и Врем. Правительства насилие меньшинства встретит достаточное противодействие».

14-го в беседе с журналистами о возможности выступления большевиков командующий войсками Полковников заявляет: «определенных сведений у нас не имеется, и мы питаемся слухами. Я думаю, что петроградский гарнизон... найдет в себе благоразумие, чтобы удержаться от участия в выступлении. Во всяком случае мы готовы. Будут приняты все меры, чтобы не допустить выступления». В заседании Правительства 16-го Полковников уже более определенно утверждает, что «настроение петроградского гарнизона в общем на стороне Вр. Прав., и что опасаться активного участия гарнизона в большевистском выступлении не приходится». 17-го Полковников, совместно с тов. мин. вн. дел Салтыковым и комиссаром Правительства при управлении столичного градоначальства Роговским, выступая в закрытом заседании Комиссии Предпарламента по борьбе с контрреволюцией, заверил еще раз, что все надлежащие меры на случай выступления приняты, и что никакие выступления допущены не будут. Никакой и «демонстрации» не будет, – успокаивал журналистов сам глава правительства: «Агитация в пользу выступления не имеет особого успеха ни в воинских частях, ни среди большинства рабочих. Все необходимые меры для подавления эксцессов приняты, как военной, так и гражданской властью». «Не допустит выступления и ЦИК, – со своей стороны информирует Гоц: «у нас достаточно сил, чтобы подавить какие-либо беспорядки».

Мы готовы... Бьюкенен передает в одной из своих предоктябрьских записей: «В своем недавнем разговоре со мной он (Керенский) не раз восклицал: пусть они только выступят, и тогда я уничтожу их». Нечто аналогичное сообщает в воспоминаниях и Набоков: «за четыре-пять дней до октябрьского большевистского восстания в одно из наших свиданий в Зимнем Дворце я его прямо спросил, как он относится к возможности большевистского выступления, о котором тогда все говорили. «Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло», – ответил он мне. «А уверены ли вы, что сможете с ним справиться?» – «У меня больше сил, чем нужно. Они будут раздавлены окончательно».

Итак два мемуариста (Бьюкенен вел подневную запись), казалось бы, очень отличные и по своему происхождению и по своему положению, утверждают одно и то же. Но вот и еще запись из собственного дневника. 21 октября меня в Москве посетил политический единомышленник (Хижняков), занимавший тогда ответственный пост в одном из министерств. Он жаловался на бездействие Вр. Правительства – единственно деятельный человек в нем Керенский, и «под секретом» сообщил, что Керенский только желает выступления большевиков для того, чтобы с ними покончить. И позже в решительной как бы заседании Правительства 24-го октября в устах Керенского появляется, по воспоминаниям Смирнова, та же фраза: «ели бы мы не гнушались приемами царского правительства, то мы бы спровоцировали выступление большевиков». Мемуарист добавляет: «я помню его фразу, помню со всеми интонациями его голоса».

Я очень далек от мысли приписать главе Временного Правительства сознательное попустительство в духе; того самого «заговора правых», который нарисовало позднейшее воображение мемуариста. Но эти интимные, неоднократно высказанные суждения характеризуют личные настроения Керенского и уверенность, которая не покидала его до последнего момента – «мучительная агония революции» в сентябре-октябре появилась лишь в позднейших воспоминаниях, реальные ощущения того времени гораздо ближе подходили к той самоуверенности, с которой глава Правительства говорил на августовском государственном совещании в Москве о силе власти, могущей позволить себе «роскошь восстаний и конспиративных заговоров». Станкевич рассказывает, что, когда он приехал с фронта в Петербург 24-го, Керенский встретил его. в «приподнятом настроении»: – «Ну, как вам нравится Петроград?» – Я выразил недоумение. – «Как, разве вы не знаете, что у нас вооруженное восстание?» – Я рассмеялся, так как улицы были совершенно спокойны, и ни о каком восстании не было слышно. Он также относился несколько иронически к восстанию, хотя и озабоченно. Я сказал, что нужно будет положить конец этим вечным потрясениям в государстве и решительными мерами расправиться с большевиками. Он ответил, что его мнение такое же, и что теперь уже никакие Черновы не помогут ни Каменевым, ни Зиновьевым..., если только удастся справиться с восстанием». Но относительно последнего не было сомнений.

Да, Керенский, как и другие, не дооценивал кризиса, который назревал. Несомненно, на главу Правительства ложится большая ответственность. И все-таки нет никаких фактических оснований изображать роль главы Правительства в октябрьские дни так, как это сделано в «Истории» Милюкова, где на первый план выступает даже не столько мемуарист, сколько политический противник. На грозившую опасность, по его словам, обратила внимание не социалистическая часть Правительства. «Коновалов неоднократно настаивал перед Керенским на принятии действительных предупредительных мер на случай восстания, на точном (?) выяснении, какие именно части войск будут поддерживать Вр. Пр. и на составлении соответственного плана обороны... Ответы Керенского были уклончивы(?): меры приняты, опасаться нечего, военное положение дает достаточные средства обороны на случай надобности. 14-го октября Коновалов настоял (?) на выслушивании доклада нач. штаба Петр, военного округа ген. Багратуни – единственно сколько-нибудь компетентного лица в составе округа59– и его впечатление было, что никаких мер не принято, никакого плана нет, и Правительство несомненно будет застигнуто восстанием врасплох. Вечером 14-го Керенский уехал в Ставку и вернулся только к вечеру 17-го, все еще имея в виду в ближайшие дни снова уехать... Коновалов продолжал категорически возражать против этого плана... Недовольный повторными настояниями Керенский просто стал уклоняться от бесед и от прямых ответов на прямые вопросы».

Совершенно очевидно, что текст историка в значительной степени был построен на основе личных воспоминаний или вернее рассказов Коновалова. Он мало соответствует действительности, так как на недостаток обсуждения информаций и планов во Вр. Правительстве и в дневных и в ночных заседаниях и при Керенском и без Керенского, во всяком случае жаловаться не приходится. На основании архива Вр. Правительства «Хроника» отметит, например, в День возвращения Керенского из Ставки, 17-го октября, предварительное совещание заместителя министра председателя Коновалова с главнокомандующим округа, а вечеров официальное заседание Правительства, на котором воен. мин. Верховский и мин. вн. дел Никитин, докладывая о безусловной подготовке большевиками выступления, высказывали «полную уверенность» в том, что «всякую попытку вызвать уличные беспорядки удастся ликвидировать в самом начале».

К сожалению, никто из мемуаристов конкретно не рассказал, что со своей стороны предлагала та «несоциалистическая часть» Правительства, которая не формально была возглавлена Кишкиным со специальной целью вывести Правительство из состояния «самогипноза» и подвигнуть его на стезю «дерзания». О деятельности Правительства в эти дни пока мы можем судить главным образом по газетным отрывочным сведениям и столь же отрывочным клочкам воспоминаний министров. Если у Керенского после крушения была тенденция переложить вину на плечи других, то у бывших членов его политического кабинета проявлялась обратная тенденция для оправдания своего бездействия и собственной непредусмотрительности. Поэтому в их показаниях красной нитью проходит желание подчеркнуть, что они то беспокоились, они опрашивали – и всегда получали трафаретный ответ: все необходимые меры приняты и опасности нет. В таких тонах изображает Смирнов даже ночное (с 24 на 25 октября) заседание Правительства, когда мин. испов. Карташов стал говорить о необходимости решительных мер против открытой организации восстания большевиков (они фактически тогда уже выступили), и Керенским будто бы по его адресу была брошена раздраженная реплика: «какой у нас кровожадный министр исповеданий». Это уже совсем мало вероятно. Кстати Карташов, помнящий реплику Керенского, скорее шутливую, чем раздраженную, относит ее ко времени гораздо более раннему.

Нельзя отрицать известной авторитарности, склонности к «полновластным распоряжениям» (черта, отмеченная еще Зарудным на Демокр. Совещании), которая почти неизбежно появилась у Керенского в силу той идолизации, объектом которой являлся он в первые месяцы революции. Это был успех далеко не только в смысле «шаляпинском», как утверждает дневник Гиппиус. Может быть, не так далек от истины Суханов, говорящий о вере Керенского в свое «провиденциальное назначение». То был гипноз. «Если голова не свихнется от окружающей его лести, – замечал американский посол Френсис, – то он действительно будет замечательным человеком». И «голова закружилась», по мнению Церетелли. «Министры преклонялись перед его популярностью»,– свидетельствует Демьянов, – и ничего не хотели делать без благословения Керенского. Совет министров становился «безвольный» в отсутствие своего несменяемого председателя, и Демьянов приводит довольно яркие примеры.

Конечно, министры не могли себя чувствовать органической частью единого целого при той «чехарде представителей», которая происходила во время кризисов Временного Правительства и «ничем не отличалась», по выражению с. д. Богданова в Демократическом Совещании, от того, что было «в последние дни царского самодержавия». Но все-таки не были же в действительности министры ничего не понимающими и не видящими «марионетками», как назвал их довольно злой мемуарист (записки Суханова), при всяком кризисе в любой момент готовыми представить свои прошения об отставке? Историческую ответственность, конечно, должны нести одинаково все.

Если большевикам удалось свергнуть Правительство, «благодаря его преступному бессилию и полному отсутствию предусмотрительности» – слова Авксентьева, быть может, несколько не ожиданные, которые занес Бьюкенен в свой дневник 9-го ноября60 – то объяснение надо преимущественно искать в той общей психологии момента, которая была уже достаточно очерчена и которая, грубо говоря, сводилась к успокоительному совету, данному Пальчинским, будущим вдохновителем защитников Зимнего Дворца, на тревожный вопрос одного из видных представителей промышленного мира, Ауэрбаха: «Спать спокойно». Даже новожизненцу Авилову, т. е. представителю той группы революционной демократии, которая была наиболее близка к большевикам, в роковую ночь 24–25 октября все еще казалось сомнительным, что большевики выступят и смогут совершить государственный переворот. Приходится категорически отвергнуть утверждения некоторых мемуаристов о каком то царившем среди демократической интеллигенции «фатализме», по которому власть большевиков казалась «точно заранее предначертанной, неизбежной и неумолимой» (с.-р. Соколов), и который порождал пассивность.

Керенский, по-видимому, действительно, считал, что приняты против возможного выступления большевиков все надлежащие меры, по крайней мере в официальном разговоре по прямому проводу с Духониным в Ставке в ночь с 23 на 24 октября он говорил: «Мой приезд в общем задержан отнюдь не опасением каких-либо волнений, восстаний и тому подобное, с этим и без меня бы управились, так как все организовано. Я задержался необходимостью в спешном порядке реорганизовать высшие управления в Военном Министерстве». Лишь вскользь упоминая о деятельности советского ВРК, Керенский добавлял: «думаю, что мы с этим легко справимся»61.

Не стоит останавливаться подробно на перечислении тех больше формальных и чисто бумажных, по справедливой характеристике Милюкова, мер предупреждения беспорядков, которые были приняты Правительством. Эти меры из обычного старого полицейского арсенала, когда, по выражению Будберга, ultima ratio для прекращения беспорядков, считалось «военное положение», в дни революции носили не только бумажный, но и смехотворный подчас характер – конечно, никого не устрашали и никакого практического воздействия оказать не могли. Без улыбки нельзя, например, читать распоряжение Полковникова о том, что отныне револьверы можно приобретать только по специальному ордеру от градоначальства – и это в то самое время, когда по ордеру председателя Петроградского совета из Сестрорецкого завода рабочим для вооружения «красной гвардии» отпускалось 5.000 ружей под видом легального выполнения принятого еще в корниловские дни, но не осуществленного решения.

При отсутствии налаженного полицейско-административного аппарата все эти предупредительные меры вообще не имели большого значения, так как многие из решений Правительства не могли быть осуществлены в жизни, что и давало Бьюкенену до некоторой степени законный повод заметить: Правительство- только номинально обладает властью, а Верховскому (конечно, с преувеличением) занести в свой дневник: «в Петрограде только Зимний Дворец в нашем распоряжении». Напр., 19-го октября газеты сообщали: «министр юстиции Малянтович по приказу верховного главнокомандующего предписал прокурору судебной палаты сделать немедленное распоряжение об аресте Ленина, скрывающегося, по сведениям Врем. Прав., в Петрограде. Прокурор обратился к главнокомандующему Петр, военным округом, комиссару Вр. Прав, по управлению Петроградским градоначальством и начальнику общей и уголовной милицией с просьбой приказать подведомственным им чинам оказать содействие в производстве ареста и доставлении Ленина судебному следователю по особо важным делам Александрову».

Характерную бытовую картину политического момента рисует нам перо упомянутого партийного мемуариста из числа революционных адвокатов-администраторов: «Мы сидели в комиссариате градоначальства и разговаривали на злободневные темы... Заговорили о Ленине. Кто-то выразил предположение, что Ленин находится в Финляндии. Один из наших товарищей, проводивший среди нас последние дни, так как переезжая в Петроград (очевидно, речь идет о Никитине), улыбнулся и сказал: «А вот я сейчас узнаю». Он взял телефонную трубку, (позвонил кому-то, кажется сестре В. И. Ленина, и спросил веселым тоном о здоровье В. И. и где он находится. Через минуту он сообщил нам улыбаясь, что Ленин здоров и находится не в Финляндии, а в России»...

Было распоряжение и об аресте тех освобожденных из тюремного заключения большевиков, которые активно выступали с агитацией за вооруженную борьбу. В первую очередь естественно надлежало арестовать Троцкого, освобожденного в сентябре под залог в 3.000 руб., уплаченных из средств Совета профессиональных союзов. 11-го октября среди других освобожден был под такой же залог, внесенный Кронштадтским советом, мичман Раскольников62. На другой же день в Кронштадте Раскольников выступал на митинге, призывая к восстанию и к свержению Правительства Керенского. С таким же открытым призывом Раскольников выступил 20-го октября на митинге в цирке «Модерн». Но Раскольникова, не говоря уже о Троцком, председателе Петроградского совета, никто и не пытался арестовывать. На вопрос Винавера в предпарламентской комиссии по борьбе с контрреволюцией, Роговский ответил, что это «абсолютно невозможно, так как Троцкий ночует в казармах и притом каждую ночь в другой63.

Последний прокурор Петербургской судебной палаты Карчевский в позднейшем интервью в «Сегодня» (11 марта 26 г.) утверждал, что он в ожидании декрета о немедленном аресте большевиков (о чем он и Малянтович говорили, якобы, Керенскому) собственной властью решил произнести эти аресты. Он собрал весь прокурорский надзор и отправился к Полковникову с просьбой дать надлежащую воинскую часть для производства обысков и арестов, но Полковников будто бы не мог дать «надежной» части. Так провалилась инициатива Карчевского64.

В распоряжении прокурора могла бы находиться милиция – теоретически главная опора Правительства, милиция, реорганизованная (она оказалась несостоятельной в июльские дни), приведенная в боевой порядок65 и насчитывающая в своих кадрах до 4.000 человек. Однако и в таком виде она не внушала Правительству уверенности в том, что «окажется на высоте при подавлении большевистского восстания». Бесподобную, возможно с уклоном в каррикатуру, характеристику петербургской милиции дал в «Былом» один из ее деятелей Зигфрид Кельсон – и особенно в касающемся верхов тогдашнего управления гражданской частью, тех патриархальных нравов, которые царили в эс-эрэвской, по его выражению, «вотчине». И немудрено, что начальник милиции Иванов, получив от Правительства запоздалый приказ об аресте ВРК, попросту положил его в карман – милиция считала себя подчиненной городской Думе и занимала уже «нейтралитет» в политической борьбе. Фактически это было пустое место, и Дума должна была заняться организацией «добровольческой гражданской охраны» населения.

Ясно, что с этой стороны ничто не могло помешать большевикам готовить «легально» вооруженное восстание, и с 21-го октября ВРК приступил к открытому действию. Для Правительства единственной реальной мерой борьбы с подготовляемым восстанием могла быть только немедленная ликвидация ВРК. В первые дни осуществить эту меру можно было почти безболезненно. Ликвидация не встретила бы, вероятно, даже вооруженного сопротивления.

«Правительство из чувства великой любви к свободе», – писал после большевистского переворота видный русский публицист66, – не осмелилось поднять руку на «шайку вредных агитаторов и авантюристов». Конечно, слова эти вновь лишь «педагогический прием» воздействия на толпу в ощущении жути, которая раскрывалась в перспективе несколько импульсивного писателя. Было бы большой ошибкой изображать Правительство периода октябрьского переворота каким-то институтом сантиментального непротивленства. Отсутствие «дерзания» в октябрьские дни, как мы видели, вызывалось другим мотивом. И с тем большим недоумением и даже осуждением было встречено общественным мнением распоряжение министра-председателя 21-го октября о закрытии бурцевского «Общего Дела». Карающая длань Правительства, в данном случае его главы, имевшего диктаторские права Верховного Главнокомандующего67, со всей тяжестью обрушилась не на большевиков, а на одного из наиболее непримиримых их врагов. Бурцевская газета провинилась в том, что сообщила неверные сведения о происшедшем в секретном заседании одной из предпарламентских комиссий. А произошло все-таки нечто весьма показательное.

В то время, когда большевики столь горячо дебатировали вопрос о немедленном захвате власти и готовились к гражданской войне, в Совете Республики шли свои боевые прения о войне и мире. Совет Республики беспомощно бился в попытках, если не примирить два миросозерцания, то найти компромисс между двумя полюсами русской общественности и выработать формулу, которая могла бы собрать хоть, какое-нибудь определенное большинство. Трудно наименовать презрительной кличкой «говорильни» то, что происходило в Совете Республики, ибо прения касались не отвлеченных начал интернационального пацифизма и национальной политики, а реального координирования коалиционной позиции Правительства с чаяниями, главенствующими в умах – пусть даже формально – социалистической демократии68. Эти жизненные, касающиеся самой сути достоинства России, вопросы в принципиальной постановке становились, однако, отрешенными от жизни в условиях, которые складывались в Петербурге, ибо жизнь ставила более кардинальный вопрос: быть или не быть, как справиться – здесь особенно уместно сказать словами Милюкова-историка – с «налетевшим внутренним шквалом, грозившим затопить все – и вождей, и исполнителей и самый государственный корабль»69. Уместно привести эти слова, потому что Милюков-политик шел в то время по иной стезе и, согласно, если не с директивами, то с настроениями последнего партийного съезда, сохраняя чистоту лозунгов, безоговорочно прямолинейно проводил политику «войны до конца». Переоценка того якобы переломы, который уже произошел в стране, наиболее ярко сказалась в неуступчивой политике фракции народной свободы Предпарламента в вопросе о «продолжении войны»70. Очевидно, в поры сознания не проникла мысль неотвратимости налетевшего шквала – иначе победоносный лозунг «война до конца» неизбежно снизился бы на «политику мира».

Из воспоминаний Набокова и Нольде мы знаем, что и в среде к. д. не было единомыслия, что и там ставился вопрос о необходимости оказать воздействие на союзников в смысле ориентации в сторону мира. Поднимался этот вопрос как раз теми, которые отстаивали соглашательскую политику на съезде. Совещания происходили до съезда, еще в сентябре; и, по словам Нольде, уже тогда ясно «для них формулирована была дилемма: разумный мир или неминуемое торжество Ленина»71. С некоторым недоумением останавливаешься перед таким признанием мемуаристов, которые не пожалели слов, и довольно резких, для характеристики отсутствия «государственнаго чутья» и пр. у представителей социалистической демократии. Историк революции не упомянул в тексте о разногласиях в своей партии и только в примечании пояснил: «обстоятельство, делавшее нашу позицию (т. е. большинства) бесспорной, было то, что единственной альтернативой был бы сепаратный мир, ...а на сепаратный мир тогда никто идти не хотел, как ни ясно было, что разрубить безнадежно запутавшийся узел можно было только выходом из войны». Последнее уже прогноз. Реальная политика, во всяком случае, требовала бы иной постановки вопроса о переговорах с союзниками при признании правильной формулировки Нольде: разумный мир или неминуемо торжество большевизма. И дело в том, что объективных данных для такой альтернативы не было – торжество большевиков отнюдь не было неизбежным.

Разрубить гордиев узел попытался военный министр Верховский: 20-го октября в совместном заседании комиссии обороны и иностранных дел Совета Республики он на первый взгляд несколько неожиданно поставил ребром вопрос: может ли Россия воевать? Участники совещания почти не обратили внимания на то, что было местами несколько завуалировано Верховским, но что по существу являлось центром его сообщения. Главное ударение было на той самой «дилемме», которая была формулирована на сентябрьском собрании в квартире кн. Трубецкого: мир или большевики. «Вопрос о мире, – позднее пояснял Верховский в своей книге «Россия на Голгофе», – как лампочка Аладдина: кто ее взял, тому служат духи, тому дается власть в руки».

Заседание состоялось не без предварительной подготовки. Секретарь комиссии по иностранным делам Малютин, сохранивший журнал «совершенно секретного» заседания и опубликовавший его в «Былом», намекает на то, что «режиссеры заседания» из ЦИК хотели использовать Верховского в качестве средства давления на Правительство. Сам Верховский в своем не то «дневнике», не то в позднейших «размышлениях» о бывшем рассказывает под днем 19-го октября: «Я сказал прямо и просто всему составу Вр. Прав., что при данной постановке вопроса о мире катастрофа неминуема... В самом Петрограде ни одна рука не вступится в защиту Вр. Прав., а эшелоны, вытребованные с фронта, перейдут на сторону большевиков... Действ я Правительства ведут к катастрофе... Я заявил, что не могу нести ответственности за порученное мне дело и прошу сложить с меня полномочия... Мои сотоварищи по кабинету считают, что я переоцениваю опасность, что с нарастающим движением можно будет справиться без тех героических мер, которые я предлагаю». Позже под 28-м он записывает: все «привело меня к сознанию бессилия что-либо сделать при том объеме прав, которые мне предоставлены, а потому нужно или это положение изменить, чтобы возможно было перейти к решительной борьбе, или уйти, подчеркнув тем еще раз всю серьезность положения страны»... «20-го я объехал все руководящие политические центры, а вечером делал доклад... Я шел на все последствия и толкования моего поступка, так как в минуту, когда все готово рухнуть, не место: дипломатии»...

Одно из посещений Верховским «политических центров» описано Набоковым, на квартире которого и произошло свидание с лидерами партии к. д. Верховский прибыл на секретное совещание «в сопровождении адъютанта». Из кадетов присутствовали Милюков, Шингарев, Аджемов и Кокошкин. «Верховский сразу вошел in médias res, заявив, что он хотел бы знать мнения лидеров к. д. по вопросу о том, не следует ли немедленно принять все меры – в том числе воздействие на союзников – для того, чтобы начать мирные переговоры», так как «всякие попытки продолжать войну только могут приблизить катастрофу». Лидеры к. д. отнеслись с осторожностью к заявлению Верховского: «как бы ни была обоснована и доказательна аргументация Верховского, – замечает Набоков, – его собственная несостоятельность была слишком очевидна и ожидать от него планомерной и успешной деятельности в этом сложнейшем и деликатнейшем вопросе было невозможно. Он и здесь, и раньше всей своей личностью вызывал определенно отрицательное отношение. Можно было опасаться, что, предоставленный своей собственной инициативе он заведет нас в безвыходный тупик. Кроме того, все его недавнее прошлое было настолько – в политическом отношении – сомнительно, что не исключалось предположение, что он просто играет в руку большевикам».

Получив отрицательный ответ в смысле возможной поддержки со стороны к. д., Верховский раскланялся. Надо думать, что он не раскрывал своих карт на квартире Набокова. На вечернем заседании Верховский повторил «в дополненном виде» свою аргументацию с тем же выводом. Насколько можно судить по черновому протоколу и по тезисам, приведенным в книге Верховского, его доклад вкратце: сводился к следующему: Положение на фронте катастрофично. Россия не может содержать армию в 9 1/2 миллионов. Выхода нет. Всякие паллиативы восстановления боевой мощи не способны преодолеть разлагающую пропаганду мира. Здесь тупик. Единственная возможность бороться с тлетворным влиянием большевиков – это вырвать у них почву из-под ног и самим немедленно возбудить вопрос о заключении мира. Весть о мире, по мнению Верховского, внесет в армию оздоровляющие начала. Опираясь на наиболее сохранившиеся части, силою подавить анархию в стране.

По-видимому, многие поняли, что Верховский говорил о заключении сепаратного мира с Германией. «Дрожь прошла от этих жутких слов по всему собранию», – вспоминает Винавер: «Кто стоял за сепаратный мир, тот невольно объединялся с большевиками. Когда Терещенко пояснил, что Вр. Правительство не только не уполномочивало Верховского на такие заявления, но никогда военный министр Правительству об этих своих взглядах не докладывал72, тогда создалось впечатление, что речь военного министра имела целью дискредитировать Правительство перед лицом общества в страшную минуту, когда именно под лозунгом мира старались поднять против него бунтующую стихию». О сепаратном мире Верховский не говорил. Мало того, на вопрос Кусковой и Малевского, что же произойдет, если союзники не пойдут на предложение заключить мир, военный министр ответил: «до сих пор никто еще не давал союзникам вполне откровенного освещения о положении нашей армии, и это создавало у них иллюзии... Надо это прямо сказать союзникам, и тогда они отнесутся к делу более серьезно... в этом случае (отказа союзников от мирных переговоров), будучи связаны известными обязательствами, мы должны будем подчиниться судьбе, т. е. пойти через такие испытания, как восстание большевиков73».

Как видим, Верховский ставил вопрос довольно реалистично. В его докладе не было того «верхоглядства», которое произвело отвратное впечатление на Винавера: «сухим беззвучным голосом, окидывая собрание холодным взглядом бесстрастных точно стеклянных глаз, молодой человек в генеральском мундире путем цифр, диллетантски сопоставленных, доказывал нашу небоеспособность», не задаваясь, по-видимому, даже вопросом о «моральном и государственном смысле предлагаемого им поворота». «Мы с Милюковым, – добавляет мемуарист, – желая все же пролить свет на основную проблему о нашей неподготовленности, предложили пригласить всех начальников военных управлений, чтобы проверить приведенные военным министром цифры. Такое заседание состоялось... и при свете точных данных все выводы военного министра о нашей технической неподготовленности рассеялись бесследно. Технически мы были в блестящем состоянии – не было только духа в армии, а показной пессимизм военного министра способен был лишь искоренить остатки воодушевления даже в высшем командовании».

По мнению военного историка ген. Головина Верховский представил «правдивую картину» катастрофического положения в армии74. Я не могу даже пытаться затронуть вопрос: могла ли Россия еще воевать? – это значило бы потонуть в бездне противоречивого материала, субъективных оценок, по сколько речь идет не о технических возможностях, а о факторах социально-психологического свойства. Только отчасти придется оспаривать эти выводы специалистов при характеристике отношения фронта к большевистскому восстанию. Те, кто говорили, что «армии нет», вдавались в несомненную крайность. Тот факт, что немцы до октябрьского переворота все же не решились ослабить свой восточный фронт, – сам за себя говорит. Чрезвычайно показательно, что ген. Ниссель, прибывший в Россию в сентябре и вынесший довольно мрачное впечатление о состоянии русской армии в дни своей как бы инспекционной поездки по северному фронту, тем не менее довольно оптимистически смотрел на возможное будущее и на продуктивность результатов работы союзных миссий по восстановлению боеспособности армии, работы, которая была прервана большевистским переворотом. Допустим, что в таком суждении мемуариста сказалась до некоторой степени самоуверенность человека, пытавшегося осуществить миссию, неудавшуюся русскому генералитету. Людям свойственно обольщаться, но все же для этого обольщения не было бы места, если бы положение было так безнадежно. В своих воспоминаниях Ниссель приводит рапорт другого (представителя французской военной миссии – ген. Рампона, находившегося на западном фронте и утверждавшего, что армия восстановится, если в Петербурге будет порядок. Вероятно, и «враждебное» отношение, которое встретила попытка Верховского «открыть глаза присутствующим на истинное положение вещей», объясняется отчасти противоречием, выступавшим при сравнении позиции Верховского 20-го октября с тем, что он говорил за десять дней перед тем в Предпарламенте – тогда он называл «явным вздором» речи о распаде армии и твердо заявлял: «русская армия существует, исполнит свой долг и исполнит его до конца».

Ударная сторона доклада Верховского 20-го октября лежала однако не в сфере военной техники, поэтому его аргументы так легко убедили лидера соц. демократов Дана: он «горячо» поддержал военного министра и «резко обрушился», по его собственным словам, на «внешнюю политику Временного Правительства, которое... слепо шло на поводу у дипломатов Антанты и вело армию и революцию к катастрофе». «Я был доволен», – вспоминает Дан. «Мне казалось, что дело преобразования Правительства в желательном для нас духе сделало большой шаг вперед». Цели «закулисных дирижеров» как будто были достигнуты. И только один Мартов насторожился при словах Верховского об «анархии»... «Следует ли понимать заявление о подавлении анархии внутри страны в смысле установления диктатуры»? – спросил он военного министра. «Суть не в названии», – ответил Верховский: «но для борьбы с анархией также необходима сильная единоличная власть, как для командования армией, и в этом смысле означенная власть может считаться диктатурою».

«Верховский руководился иными соображениями, нежели режиссеры заседания», – замечает составитель и комментатор протокола заседания 20-го октября: он «исходил не из революционной идеологии, а из желания железной рукой водворить порядок». Не так уже трудно расшифровать тайный смысл выступления революционного генерала, пользуясь его собственными несколько расплывчатыми и, быть может, нарочито туманными записями. Придется начать издалека, с момента, когда ген. Верховский, в качестве командующего московским военным округом, сумел проявить большую энергию в дни корниловского «мятежа». Он попадает за свои заслуги на высший командный пост и записывает в свой «дневник» 5 сентября: «Керенский не отвечает требованиям обстановки». «Я сам думаю об этом», – говорит будто бы ему лично Керенский: «Не знаю только, кому передать всю работу». «И в этом трагедия действительности», – замечает Верховский: «заменить его некем»... 10 сентября новый военный министр выступает с «программной» речью в Исполнительном Комитете Совета: «Своей задачей я считаю превращение расшатанной всем происшедшим армии в серьезную боевую силу». Эту задачу нельзя выполнить «пулеметами и плетью». То «ложный путь». Армия теперь вооруженный народ. «Я избрал путь проведения в сознание масс здоровых идей через посредство командного состава и войсковых организаций, поддерживая, где нужно, слово силою оружия». Командный состав, «не оправдавший доверия в дни мятежа, будет заменен людьми, заслуживающими доверие независимо от чина». Вторая задача – сокращение численности армии...

В некоторых газетных отчетах речь военного министра передается в более заостренном виде. Над ней витает несколько иная тень – тень демагогическая: «До сих пор мы говорили красивые слова, а на деле – у народа еще нет земли, а в городах – голод и хвосты. Пора перейти к делу... Надо идти к миру верными шагами, создавая сильную армию, надо дать хлеб народу и надо достичь порядка в стране». Таким образом революционный генерал, опирающийся на новых людей из демократии, с сильной властью – вот что появляется на горизонте. Дневник «моего современника», которым мне часто придется пользоваться, отмечает: «говорят о Керенском, и никто не замечает, что в Наполеоны пробирается Верховский». «Мои мысли, – продолжает военный министр, – не встретили полного одобрения в среде Вр. Прав. Керенский считает, что цели верны, но опираться нужно на авторитет Вр. Пр., а не на демократические организации». Но «влияние Вр. Правительства, особенно в солдатских массах, ничтожно и, опираясь на него, ничего сделать нельзя».

Октябрь. Верховский вспоминает уже прошлое. «Я чувствовал, что мог бы сделать многое, но для: этого нужно иметь специальные уполномочия, специальные права». Вот для чего он пошел к «революционной демократии». Прощупать почву. Уже при первом своем выступлении в Предпарламенте 10 октября Верховский настаивал, чтобы слово о борьбе с анархией было произнесено самим Советом Республики: «для восстановления порядка в стране и для применения оружия с целью спасения народа внутри страны нужно, чтобы Совет Республики сказал, что он этого хочет и что в этом он видит единственное спасение». Нужно «твердое и определенное постановление Совета Республики, угодно ли ему... чтобы в тех случаях, когда выступает анархическая толпа, к ней применялось оружие, не задумываясь и не стесняясь». Надо было иметь известную дозу наивности для того, чтобы думать о возможности таким путем реализовать свои тайные помыслы. «Я знаю сейчас определенно, что в любую минуту могу даже вывести массу на улицу, но для русского общества я новый человек и не могу убедить в необходимости тех резких шагов, без которых катастрофа кажется мне неизбежной». «Впечатление на собрании было потрясающее, – вспоминает неудачный кандидат на диктатора, – но, я видел ясно, что впечатление враждебно сказанному мною»... «Я считал, что доклад необходим, как апелляция к обществу».

В искренности Верховского, несмотря на всю его непоследовательность, как будто бы сомневаться не приходится – не даром он свою книгу назвал «Россия на Голгофе». Он не вскочил «на запятки колесницы товарища Троцкого». Нет, он жалуется на всеобщее «непонимание»: «доходит до того, что многие боятся, не захочу ли я использовать создавшееся положение для авантюры. Керенский взял даже с меня слово, что я срочно уеду из Петрограда».

Нет никакого сомнения – выступление Верховского ставило в очень трудное положение Правительство. Так или иначе военный министр говорил о «политике мира», которая была у всех на устах и которая была «козырным тузом», по выражению ген. Будберга, для солдатских масс. «Было бесспорно, что надо было поставить какой-то видимый предел войны и дать понять народу, что Правительство серьезно озабочено приисканием способа окончить войну», – синтезирует «настроения» в Верховной Ставке новый ее правительственный комиссар Станкевич: «Мне и очень многим казалось, что Правительство не только ничего не делает в этом отношении, но даже не считает нужным скрывать свое недружелюбное отношение ко всяким разговорам о мире75. Воспользовавшись приездом Терещенко в Ставку, Станкевич показал министру «груды телеграмм», ежедневно получаемых и рисующих «отчаянное положение фронта и полный развал военной организации» – все говорили о «необходимости немедленного мира», но Терещенко, по воспоминаниям мемуариста, «отнесся к этому свысока, да и разговор наш длился всего около пяти минут».

Это голос очень дружественного главе Правительства человека, склонного, правда, к быстрым обобщен ям. Станкевич разделяя «органическую правильность» позиции военного министра. Но ушел из Правительства не Терещенко, неспособный проводить «политику мира», а Верховский. Надежды Дана не оправдались: «Правительство, возглавляемое Керенским, не только отделило себя от левой части Совета Республики, но явно шло ей наперекор». Что происходило в недрах Правительства, мы не знаем; сам Верховский глухо говорит, что его товарищи по кабинету «нашли невозможным громко сказать причины моего ухода». «Нетактичные выступления» Верховского были объяснены «болезненным утомлением», и ему предложено было уехать в «отпуск», причем он «фактически на свой пост не вернется», – сообщал Керенский Духонину. «Переполох» в Правительстве был вызван не только «неожиданным» заявлением военного министра о «боеспособности армии и возможности продолжения войны», на в равной мере и «указанием на необходимость усиления личного начала» при «реорганизации власти для борьбы с анархией», т. е. испугала перспектива диктатора76. «Мне пришлось взять на себя скорейшую ликвидацию, возможно безболезненную, этого эпизода, – передает Керенский в том же разговоре с Духониным, – так как все эти заявления могли быть подхвачены крайними элементами».

Прежде всего Правительство попыталось ограничить рамки распространения сведений о речи, произнесенной в «закрытом» заседании. Газетам было предложено воздержаться от сообщений. Не послушался этого предостережения только Бурцев, ведший в «Общем Деле» довольно резкую компанию против Правительства77. На столбцах его вечерней газеты под крикливым заголовком: «Граждане! Спасайте Россию!» 21-го появилось сообщение, начинавшееся словами: ..."вчера в заседании Комиссии по обороне в Совете Республики военный министр ген. Верховский, один из главных виновников гибели ген. Корнилова, предложил заключить мир с немцами тайно от союзников. Эта – измена России». Заметка кончалась призывом: «Граждане, все на ноги. Россию предают. Спасайте»!

До некоторой степени понятно раздражение Керенского на это «вздорное», по выражению историка, сообщение78. Бурцевскому органу вообще была свойственна несколько элементарная прямолинейность и упрощенность в суждениях. Но, очевидно, в данном случае Бурцев был введен в заблуждение своими информаторами. Верховский сам боялся того, что в «упрощенной психологии толпы» его заявление будет понято, как предложение мира с Германией. Припомним, однако, что даже Винавер именно так воспринял предложение военного министра. Винавер не был одинок. Бурцев писал впоследствии, что он говорил «со многими участниками» заседания и, по их словам, то, что говорил Верховский «было несравненно хуже (?!) того, что было на этот счет сказано в «Общем Деле».

«Общее Дело» было закрыто за ложное сообщение (даже типография была запечатана) и газетам было вновь предложено воздержаться от дальнейшего комментирования того, что произошло в закрытом заседании комиссии Предпарламента. А стоустая молва разносила по городу еще более вздорные, «чудовищные», по выражению «Дня», слухи. Наложенное табу не удовлетворила печать. «Русские Ведомости» в Москве писали: «опровергают и ген. Верховский, и Временное Правительство, и председатель предпарламентской комиссии ин. дел Скобелев и председатель комиссии обороны Знаменский. Кажется, трудно убедительнее доказать вздорный, безосновательный, клеветнический характер известия. И тем не менее тому, чего не было, газеты посвящают столбцы». «Если бы правдой... оказалось то, что пишет г. Бурцев, – говорило «Народное Слово», (орган нар. соц.), – мало было бы сказать то, что сказал – опять-таки по словам Бурцева – г. Терещенко: «это какой то сумасшедший дом». Требовала сообщения «правды» дружественная Керенскому московская «Власть Народа», протестовал Плеханов... Осторожные «Русские Ведомости» 24 добавляли: «мы выразили скромные пожелания, чтобы Правительство поспешило объясниться с русским обществом, которое вряд ли удовлетворилось в этом случае короткой расправой с журналистом, деликатной отсылкой генерала на кислые воды, да строгим «цыц» по всей линии современной печати».

Раздраженное вмешательство Правительства отнюдь не содействовало «скорейшей безболезненной ликвидации» эпизода, вызвавшего «огромные недоразумения и даже переполох». В броне, защищавшей Правительство от вооруженного нападения интернационального большевизма, должна была образоваться существенная брешь. Какое впечатление могло произвести закрытие бурцевского органа, столь яркого по своему антибольшевизму, на те военные круги, которые по общей терминологии революционной демократии именовались «корниловцами». Это был значительный сектор русской общественности – и буржуазной, и демократической. Не требовалось большой прозорливости для того, чтобы предвидеть, что только в этом лагере можно найти основные кадры для противодействия вооруженной рукой вооруженному наступлению большевиков. «Общее Дело» нападало на бездействие Правительства и видело «долг» последнего в подавлении «вооруженной рукой» преступных попыток восстания (орган Бурцева – один из немногих – настойчиво указывал на реальную опасность выступления большевиков), и это «Общее Дело» закрыто, причем закрыто за то, что сообщило «правду», и в то же время Правительство не трогает того «Рабочего Пути», статьи которого направлены на военное поражение России и столь и недвусмысленно призывают к вооруженному его свержению. Даже демократическое «Единство» Плеханова задавало вопрос Правительству: «Ненужно ли прописать тяжко больной газете хорошее лекарство, которое действовало бы решительно и верно»? Как должно было откладываться это сопоставление в сознании рядового «корниловца» с несколько, вероятно., также примитивной общественной психологией?

Воля Правительства направлена не в сторону борьбы с большевиками – таков был этот вывод. К нему приходил даже ген. Алексеев. В эмигрантском уже «Общем Деле» Кульман как то передал свою беседу с Алексеевым после памятного заседания. На вопрос: будет ли Правительство в состоянии справиться с большевиками, Алексеев ответил: «ни мало не сомневаюсь в том, что Правительство скоро падет, а власть захватят большевики.... Мало иметь в своем распоряжении силу, нужное иметь еще волю, а воли у Правительства нет... Можно подозревать, что у некоторых членов Правительства воля направлена не в сторону борьбы с большевиками, а в ту, где победа большевиков вовсе не кажется ужасом». С полным объективизмом можно сказать, что в рядах «революционной демократии» в те дни чувство страха действительно испытывалось не столько перед выступлением крайних социалистических элементов, сколько перед «контр-революцией», которая неизбежно должна наступить после большевистской авантюры. «Левая» часть Правительства в значительной степени отражала в себе эти опасения угрозы «справа» (в середине октября, согласно телеграммам Правительства,, русский поверенный в Париже доводил даже до сведения французских правящих кругов о той опасности «справа», которая может грозить России).

Нельзя забывать, что шум вокруг обоих инцидентов (отставка Верховского и закрытие «Общего Дела») развернулся как раз ко дню выступления большевиков, и демагоги естественно не замедлили им воспользоваться. Будберг записал в дневник 23 октября: «Большевистская агитация уже использовала уход Верховского... Сегодня кончился эсэровский период комитетского управления 5-й армией и начался новый, большевистский, несущий в себе массу неожиданностей».

Условия, в которых началось выступление большевиков, Суханов назвал «опереткой». И действительность была недалека от такого уподобления.

Докладывая 23-го в Совете о деятельности ВРК за первые дни, Антонов-Овсиенко вновь подчеркивал, что состав ВРК «чисто деловой, не партийный», и что его задачей является организация: «действительной защиты» столицы, которую нельзя было оставлять бесконтрольно в руках штаба, «тайными и явными путями связанного с контрреволюцией». Большевики пробирались к власти под флагом обороны, – с полным основанием заметна в своих воспоминаниях старый народник полк. Оберучев. Большевистские демагоги, когда было нужно, забывали об утверждении Ленина, что ни взятие Риги, ни захват Петербурга не сделают революционных интернационалистов «оборонцами»: «Мы станем оборонцами после перехода власти к пролетариату». Но, по-видимому, только один человек в Петербурге до некоторой степени поверил в «оборонческие» цели большевиков – это министр ин. дел Терещенко. Он сообщал 9 октября заграничным представителям министерства о том «своеобразном патриотизме: и даже воинственности, которые проявляют сейчас некоторые из наиболее крайних элементов». Вероятно, Терещенко скоро должен был разочароваться в «положительном значении» деятельности «якобинцев» из ВРК, направивших свои усилия исключительно на подготовку захвата власти. Подготовку эту за кулисами производила «Военка», как в партийном обиходе именовалось «всероссийское бюро военных организаций» большевиков, органически связанное с советским центром. Последний был лишь фиктивно «непартийным», ибо возглавлялся соц. рев. Лазимиром79. Фактически ВРК целиком был, конечно, большевистским учреждением, имевшим целью установить формальную связь с гарнизоном.

Разослав своих комиссаров в отдельные части гарнизона (таких «комиссаров» якобы было разослано 292), ВРК трех комиссаров делегировал для «контроля» и в Штаб. Там их встретили довольно «враждебно». На заявление делегатов, что отныне будут признаваться действительными лишь те приказы округа, которые скреплены подписью комиссаров, Полковников категорически ответил, что никаких комиссаров ВРК не признает, что «гарнизон» в его руках, и он с ним «будет и может делать то, что нужно», а пом. командующего с.-р. Кузьмин пригрозил немедленным арестом самозваных комиссаров. «Нам ничего не оставалось, как вернуться в Смольный», – вспоминает один из них Мехоношин. ВРК, со своей стороны» разослал телефонограмму по гарнизону, предлагавшую исполнять только его распоряжения, передаваемые через полковых комиссаров. Так начался открытый конфликт между Штабом Округа и ВРК. С этого дня большевики повели начало вооруженного восстания – и больше того: именно с этого момента, 22 октября, власть перешла в руки ВРК, и Штаб фактически был аннулирован.

Действия большевиков вовсе уже не были так решительны – иначе, в чем проявилась бы «игра» ВРК со Штабом? Газеты сообщали, что на совещании Правительства в ночь на 23 Керенский (под влиянием Терещенко, – добавляет Бьюкенен по словам, очевидно), самого Терещенко) настаивал на ликвидации ВРК, но в виду донесения Полковникова о возобновлении переговоров с ВРК было решено ограничиться ультимативным требованием отменить телефонограмму и предупредить, что военные власти примут решительные меры для восстановления законного порядка. Повлияло на такое решение посредничество представителей ЦИК-а, которые просили Керенского воздержаться от активной борьбы, надеясь разрешить конфликт мирным путем посредством переговоров членов ЦИК с Петроградским Советом. Компромисс заключался в том, что увеличивалось число уже имевшихся представителей от «революционной демократии» при Штабе, и делегаты ВРК входили в общую установившуюся схему, причем Штаб не возражал против назначения специальных комиссаров по полкам, при условии, что эти комиссары подчинятся единому комиссару ВЦИК. В газетах сейчас же появились успокоительные известия: «повидимому, соглашение будет достигнуто». Троцкий в «воспоминаниях об октябрьском перевороте» рассказывает, что «Владимир Ильич», прочитав это сообщение, был настроен «весьма яростно». «Неужели это правда»? Нет, – отвечал хитроумный большевистский Улис, – это для прикрытия игры».

Игра была простая – затянуть дело. По приглашению Штаба (ВРК прислал 23-го своих представителей для «переговоров». «Это была только «разведка», – утверждает Невский. Не входя в обсуждение вопроса, они взяли «условия соглашения» и «удалились»: «ясно было, что время переговоров и соглашений прошло и настала пора действовать». Тем не менее ночью ВРК сообщил о «принципиальном принятии пунктов ультиматума» Штаба. Дело в том, что, несмотря на гордое, заявление в упомянутом докладе Антонова: «трогать ВРК не смеют и не посмеют», стратеги в Смольном были весьма обеспокоены возможностью активных действий со стороны Штаба и выполнении угрозы ликвидации. Совсем не без основания новожизненец Суханов утверждает, что хорошему сводному отряду было бы немного хлопот со Смольным. До 24-го цитадель ВРК была почти беззащитна, – это признает сам Троцкий. Комендант Смольного был скорее враждебен большевикам; пулеметная команда, охранявшая местопребывание ВРК, хотя и числилась в большевистских рядах, была совершенно неспособна к борьбе, да и сами пулеметы оказались в негодном состоянии. Только в ночь на 24-ое в Смольный была введена более надежная пулеметная часть. Так естественно, что большевики отнюдь не желали первыми начинать действия вопреки непреложным законам, которые установил Маркс для гражданской войны, и на которых почти яростно настаивал Ленин: «оборона естьсмерть вооруженного восстания». «Военка» обливала холодной водой пылких товарищей, и, подсчитав свои силы, ВРК дал лишь директиву «оборонительнаго характера» – обеспечить оборону подступов к Смольному, полагая, что «враг сам перейдет в наступление первый».

***

Но «враг» не наступал. Если поверить главе Правительства, то неожиданно окажется, что данном случае военная власть руководилась особыми морально-педагогическими соображениями: «хотя было наличие всех данных для того, чтобы приступить немедленно к решительным и энергичным мерам», военная власть «считала необходимым дать сначала людям возможность сознать свою, сознательную или бессознательную, ошибку и предоставить срок для того, чтобы, если это была ошибка, они от нее свободно отказались». Так говорил Керенский через сутки в Совете Республики. «Правительство, – продолжал он, – могут упрекнуть в слабости и чрезвычайном терпении, но во всяком случае никто не имеет права сказать, что Временное Правительство за все время, пока я стою во главе Вр. Пр.... прибегало к каким либо мерам воздействия раньше, чем это не грозило непосредственно гибелью государства». Мы слышим, таким образом, те же мотивы, что звучали в более поздней статье Кусковой. Но можно ли придавать значение таким ораторским декламациям, имевшим определенную цель воздействия на аудиторию, которая в своем большинстве относилась отрицательно к мерам вооруженного воздействия на «товарищей большевиков», готовящихся «свергнуть Временное Правительство» (из статьи «Известий») и которая была уверена, что «изоляция» Смольного предопределяет бесславный конец «авантюры» – «самосвержение» большевиков?

«Я вообще предпочитаю, чтобы власть действовала более медленно, но за то более верно, а в нужный момент более решительно», – охарактеризовывал методы своей политики глава Правительства в той же речи, произнесенной перед высоким собранием Предпарламента. Позже, когда верный метод привел к катастрофе, Керенский в воспоминаниях дал иное объяснение причины видимой нерешительности власти перед большевистским выступлением. Весь одиум за нерешительность и дезорганизованную работу Штаба мемуаристы (здесь Керенский не одинок) возлагают на тогдашнего командующего войсками – только мотивы поведения Полковникова толкуются по разному.

«К великому сожалению, мы, члены Правительства, – пишет Керенский, – слишком поздно узнали, что, как сам Полковников, так и часть его штаба, вели в эти роковые дни двойную игру и примыкали как раз к той части офицерства, в планы которого входило свержение Вр. Правительства руками г.г. большевиков». Об этой версии Керенского мне еще придется говорить, поэтому на ней останавливаться не буду. За какие заслуги попал полк. ген. штаба Полковников на такой высокий пост в такое ответственное время? Только потому, – отвечает член Правительства Смирнов, – что «в отношении подбора военных у Керенского всегда проявлялась тенденция окружать себя лицами, наиболее посредственными: всякая выдающаяся военная личность как бы отпугивала Керенского». Всякий, однако, кто знает историю февральской революции, знает и то, что это «всегда» не отвечает действительности. Но столь же очевидно, что после корниловских дней Керенский предпочитал иметь на посту командующего войсками фигуру не яркую из старого военного мира80. Во всяком случае распорядительности и организационных способностей в смутные дни подготовки восстания Полковников не проявил.

«Не социалистическая» часть министерства не питала к Полковникову доверия, как показывают воспоминания Винавера: «Мне живо вспоминается фигура этого главнокомандующего», – рассказывает Винавер о заседании комиссии по борьбе с контрреволюцией при Совете Республики: Молодой человек лет 30–35 с несколько старообразным, желтым, продолговатым лицом, с бессмысленной искусственной улыбкой, с подозрительным спокойствием в самые ответственные минуты, с глазами, не отражающими ни тревоги, ни волнения, сидел в конце стола и выдерживал без смущения обращенные к нему пытливые взгляды нескольких десятков беспокойных глаз. Опираясь правою рукою на шашку, он точно цедил свои ответы – в сущности один, почти что трафаретный ответ на все вопросы: Ничего не будет. Да, верно, что массы волнуются, желают выступления, но лидеры большевиков решительно противятся и выступления не допустят». Я не думаю, что Винавер правильно передал по обостренным воспоминаниям информацию командующего войсками. Судя по отзывам печати и по изображению Керенского, заверения Полковникова носили всегда иной характер – выступление готовится, но массы не выступят81. «О Полковникове, – продолжает Винавер, – шли уже тогда глухие слухи, что он сносится с большевиками. По ходу наших вопросов ему пришлось задеть и эту сторону дела; соблюдая Полное спокойствие, он все с той же усмешкою дал понять или даже откровенно сознался (точно не помню), что он действительно виделся с Троцким и именно из беседы с ним заключает, что «лидеры воспротивятся». Вспоминая реплику Роговского по поводу того, что Троцкого арестовать нельзя, так как он ночует в казармах, и, признавая ее серьезным доводом, Винавер дополняет: «для свиданий Полковникова это обстоятельство, очевидно, препятствием не служило».

В том, что о Полковникове в некоторых кругах могли ходить такие слухи, можно и не сомневаться. Ведь, не все сочувствовали тактике переговоров с ВРК, инициатором которых во всяком случае был не командующий войсками – они скорее были навязаны военной власти свыше. Мне кажется совершенно невероятный, что Полковников мог иметь какие-то таинственные встречи с Троцким... Трудно себе представить, чтобы Троцкий post factum умолчал или позабыл о таком выигрышном козыре – переговоры с командующим (!) войсками, как об одном из звеньев в том обволакивающем плане, который столь дьявольски хитро придумал председатель Петроградского совета. Можно с уверенностью сказать, что из ответов Полковникова и его коллег комиссия Предпарламента могла вынести лишь самое безотрадное впечатление: «не оставалось сомнения, что выступление будет, и что защита наша в ненадежных руках». Это так и было.

О своем впечатлении Винавер в тот же вечер сообщил в очередном совещании с министрами к. д. И здесь вынесено было «удручающее впечатление». Но кем заменить Полковникова? Этого не знали; чувствовалось, что «настоящего человека, достаточно сильного и вместе с тем вызывающего доверие демократической армии сыскать, трудно, пожалуй, даже невозможно». Впрочем, все было в руках Керенского- Министры могли только давать ему советы, предупреждать (?). Миссию эту исполнял немножко Коновалов, лично тогда наиболее близкий Керенскому. Третьяков, особенно нервно настроенный, настаивал даже на том, чтобы ради нашего оправдания перед историей, было Керенскому подано (письменное заявление, отражающее нашу тревогу и наши советы. Предложение это было принято – кому то даже поручено было составить записку, но оно «не было приведено в исполнение: некогда уже было». Последние слова достаточно отчетливо вскрывают автора не подневной записи, а мемуариста, когда память позднейшим наслоением прикрывает действительность. Все, что рассказывает Винавер, происходило за неделю до того, как события обернулись для Правительства катастрофически. Времени было достаточно и для прямого воздействия, а не только для исторического меморандума.

Мемуаристы, как приходилось отмечать, почти всегда подчеркивают свою предусмотрительность, которая разбивалась о какие-то непредвиденные препятствия. Не только кадеты в предпарламентской комиссии были обескуражены. Кускова в полемике с Гиппиус рассказывала, что в эти дни у себя на квартире она собирала «все группы Предпарламента и настаивала на официальном запросе главе Вр. Пр. Керенскому – что сделано им в смысле борьбы с большевиками? Такой вопрос был составлен, доведен до сведения президиума Предпарламента, но не был поставлен на очередь его председателей. Почему – это история длинная». Таким образом самого главного свидетельница, к сожалению, не рассказала. Почему? Садуль в обвинительной речи на Московском процессе соц.-революционеров упомянул, между прочим, о своем свидании с Авксентьевым 24 октября. Председатель Совета Республики назначил ему новую встречу на завтра у Керенского, «а когда я возразил: но на завтра назначено большевистское восстание, он мне презрительно отвечал со своей мягкой улыбкой: «все необходимые предупредительные меры уже приняты». Может быть, и не совсем так отвечая Авксентьев, но общее настроение перед восстанием передано тут верно. Трагедия «25 октября» вырисовалась в общественном сознании только тогда, когда события произошли, – и то далеко не сразу. Вероятно, только поэтому и инициатива Винавера и инициатива Кусковой не достигли своей цели.

В воспоминаниях Винавера еще раз на авансцену выдвигается личность министра председателя – в специфических свойствах характера Керенского как бы заложена была нерешительность политики Правительства. Набоков, со своей стороны, обрисовывает также некоторые его черты: «повидимому, Керенский в эти дни находился в периоде упадка духа, подвинуть его на какие-нибудь энергичные меры было совершенно невозможно». Основывается Набоков на показаниях все того же Коновалова, которого «приводило в отчаяние непостоянство Керенского, полная невозможность положиться на его слова, доступность его всякому влиянию и давлению извне, иногда самому случайному». «Сплошь и рядом, чуть ли не каждый день так бывает», – рассказывал заместитель председателя Совета министров. «Сговоришься обо всем, настоишь на тех или других мерах, добьешься, кажется, согласия... получишь категорическое заверение... и через несколько часов узнаешь о совершенно ином решении, уже осуществленном, или в лучшем случае о том, что неотложная мера... опять откладывается». И так, «изо дня в день настоящая сказка про белого бычка».

Возможно, что некоторые черты, отмеченные в приведенных строках, и характерны для лица, к которому они относятся. Но нас должны интересовать более реальные действия, поскольку они сказывались в отношении большевиков. Здесь трудно указать какую-нибудь непоследовательность, ибо основным мотивом политики было выжидание. И совершенно уже неуловимы реальные очертания плана борьбы, который выдвигали те, кто понимал угрожающее положение и был обеспокоен «военным положением» Петербурга.

По словам Изгоева, в Ц. К. партии народной свободы «большинство только пожимало плечами», когда Кишкин и Набоков передавали, что «все меры приняты», и что Керенский «ждет выступления большевиков, чтобы решительно с ними расправиться». Во всяком случае сэр Бьюкенен 23-го записал в свой дневник: «Все трое (завтракавшие у него министры – Терещенко, Коновалов и Третьяков), уверяли меня, что Правительство имеет за собой достаточно сил, чтобы справиться с положением»... С английским послом министры бывали достаточно откровенны82.

Правительство не выступило против ВРК потому, что «никаких реальных последствий» за первые сутки, после объявления приказов 22 октября в войсках не наблюдалось. Так заявил Керенский; в заседании Совета Республики. Можно было, конечно, не включать в число «реальных последствий» фактический захват арсенала Петропавловской крепости, организацию воинских частей для выступления, задержку вопреки правительственному распоряжению крейсера «Авроры», вооружение Смольного и т. д.

Наступил все же момент, когда действовать надо было. В ночь на 24-ое Правительство перешло к решительным действиям. Нет в нашем распоряжении каких-либо протокольных записей. И приходится ограничиваться лишь газетными сообщениями о том, к чему пришло ночное заседание Правительства. Решено было возбудить уголовное преследование против членов ВРК по обвинению их в распространении воззвания, призывающего к неповиновению власти; министр юстиции Малянтович предписал судебным властям начать расследование деятельности ВРК, направленной против законной власти. В срочном порядке через экстренного курьера соответствующее распоряжение было послано прокурору палаты. По сообщению «Новой Жизни», некоторыми министрами было еще раз внесено предложение об аресте ВРК, но против этого возражал министр юстиции, и вопрос об аресте временно был снят с очереди. Зато было решено закрыть большевистские газеты «Рабочий Путь» и «Рабочий и Солдат», призывавшие к бунту, и против авторов статей возбудить судебное преследование. Удар по большевикам постарались уравновесить – заодно закрыли и наиболее крикливые газеты другого политического лагеря: «Новую Русь» и «Живое Слово», виновные в том, по характеристике самого министра-председателя, что вели агитацию и пропаганду за немедленную смену Временного Правительства и замену существующего образа правления диктатурой. Призыв к восстанию и агитация были подведены под одни и те же статьи уголовного кодекса».

Закрыть «буржуазные» газеты было не трудно. Большая активность потребовалась для ликвидации повстанческих органов. Согласно распоряжению Правительства в 5 ч. 30 м. утра в типографию большевистских газет явился комиссар 3-го Рождественского района с отрядом юнкеров 2-й Ораниенбаумской школы» конфисковал 800 номеров уже готового «Рабочего Пути"» разбил стереотипы, закрыл к запечатал типографию. Центральный печатный орган восстания беспечно никем не охранялся. Сделав свое дело, комиссар с отрядом удалился. Вслед за ним пришла рота «доблестного Волынского Полка» со своим комиссаром и распечатала типографию – никто, конечно» и не покушался на противодействие. Это придало району, – свидетельствует Троцкий, – такую смелость, что сразу стало ясно, что дело уже окончено83.

Правительство начало мобилизовать свои силы, и Штабу был отдан приказ разработать подробный план подавления мятежа. К сожалению, мы его не знаем и никогда, вероятно, не узнаем. Очевидно, основная его черта сводилась к некоторым мерам охраны, как то уже делалось в тревожные дни 20 и 22 октября, когда: молва приписывала большевикам намерение вооруженного выступления, и когда город по образцу февральского протопоповского плана был разделен на районы, причем охрана районов была поручена командирам и комитетам соответствующих полков (Московского, Гренадерского, Павловского и Финляндского). Заставы этих полков должны были, – как говорил Приказ 20-го – не допускать «вооруженной толпы мятежников» в центральную часть города и «решительно» разгонять ее, «не стесняясь применением оружия». Были вызваны к Зимнему Дворцу некоторые юнкерские отряды, расставлены по городу немногочисленные пикеты и расположены воинские наряды в кое-каких правительственных учреждениях. Новшеством явилось разведение мостов через Неву, соединявших центр с окраинами города. Но никаких мер для непрохождения судов по Неве, как того боялись большевистские военспецы, никто не принял.

Совершенно очевидно, что «бумажную» деятельность Штаба к числу активных действий отнести нельзя. Главнокомандующий предписывал отстранить всех комиссаров Совета «в виду ряда незаконных действий» их – «впредь до утверждения их правительственным комиссаром» и «о всех незаконных действиях произвести расследование для предания военному суду». Предписывал Главнокомандующий всем частям гарнизона оставаться в казармах до получения приказов из Штаба и угрожал преданием суду за вооруженный мятеж всем, кто выступит с оружием на улицу. Был еще один пункт в этом приказе, имевший роковое влияние на другой день: офицерам предписывалось оставаться в казармах в случае самовольных вооруженных выступлений каких- либо частей. Все эти приказы никого уже устрашить не могли, а последнее объявление Полковникова приобрело даже впоследствии несколько юмористический характер. Штаб округа под страхом «взыскания по всей строгости закона» предлагал владельцам автомобилей «немедленно» доставить принадлежащие им машины (для «предотвращения самочинных захватов») на Дворцовую площадь в распоряжение Штаба. Ни одного автомобиля на Дворцовую площадь не было доставлено, и, мало того, даже в самом Штабе утром 25-го не оказалось нужных ему автомобилей.

***

Так приблизительно готовилось Правительство. В данном случае «психоз слов», действительно, порождал «безволье». Но так или иначе Правительство активно выступило против ВРК. «Враги народа перешли ночью в наступление», – гласило ответное воззвание ВРК. «Замышляется предательский удар против Петроградского Совета... Поход контрреволюционных заговорщиков направлен против Всероссийского Съезда Советов накануне его открытия, против Учредительного Собрания, против народа... ВРК руководит отпором натискузаговорщиков... Всем завоеваниям и надеждам солдат, рабочих и крестьян грозит великая опасность. Но силы революции неизмеримо превышают силы ее врагов... Заговорщики будут сокрушены. Никаких колебаний и сомнений. Твердость, стойкость, выдержка, решительность. Да здравствует революция».

Призывом к «обороне» можно было воздействовать на нейтральные и колеблющиеся воинские части. Им прикрывалась и своя собственная неуверенность. ВРК призывает к непрерывному бдению все войсковые комитеты с их советскими комиссарами – быть «в полной боевой готовности» и ждать дальнейших распоряжений. ВРК так явно надеется на какое-нибудь стихийное выступление для того, чтобы от обороны перейти к нападению. В воинских частях гарнизона идет как бы перманентный митинг; из арсенала Петропавловской крепости, комендант которой арестован, уже открыто красная гвардия снабжается оружием, и Правительство получает первое грозное предостережение в виде отказа батальона самокатчиков, прибывших в июльские дни с фронта и считавшихся самыми надежными частями, нести дальнейшую караульную службу по охране Зимнего Дворца84.

Но, быть может, еще большим знамением времени надо считать появление днем в ВРК делегации от городской Управы в составе 2 с. р., эн-эса (б. трудовика), меньшевика и 2 большевиков. О Посещении этой делегации сообщил Троцкий в вечернем экстренном заседании Совета, созванном с «информационной» целью. Делегация городской Думы к подлежащему «аресту» Военно-Революционному Комитету! Делегация «спросила нас, – говорил Троцкий по отчету «Известий», – какие меры принимаются Петроградским Советом для установления в городе порядка, а также сообщила, что будто Временное Правительство собирается передать власть в руки Петроградской городской Думы. Мы ответили, что Петр. Совет озабочен охранением безопасности жителей Петрограда и находит возможным согласовать свою работу с Петроградской городской Думой. Мы предложили также им одно место в ВРК. Нам задали вопрос: предполагается ли выступление. Я ответил, что... вооруженный конфликт сегодня или завтра не входит в наши планы у порога Всер. Съезда Советов... Но, если Правительство захочет использовать тот срок, который остается ему жить – 24, 48, 72 часа, и выступит против нас, то мы ответим контрнаступлением, ударом на удар, сталью на железо». Это «оборона, товарищи, это оборона», – возглашал Троцкий под «бурные аплодисменты» собравшихся. Так передает в частном письме некто Жаров, присутствовавший в качестве делегата от донской организации на 2-м съезде на заседании фракции большевиков, где Троцкий впервые рассказал о думской делегации. «Арест Временного Правительства, – подчеркивал Троцкий, – не стоит в порядке дня, как самостоятельная задача». Власть может перейти мирно. Теперь все зависит от съезда. «Если размякнет, то революционные полки вышли бы, а остальные заколебались бы. Единственное спасение – твердая политика съезда». «Завтра открывается съезд советов», – заканчивал изложении «Рабочего Пути» Троцкий свою речь. – «Задача гарнизона и пролетариата предоставить в распоряжение съезда накопленную силу, о которую бы разбилась правительственная провокация. Задача наша – донести эту силу до съезда нерасколотой, неущербленной85.

Ждать съезда – это риск. Съезд мог бы пойти и по другому пути. Ленин обратился с последним убеждением к партии, непосредственно к руководителям районов, минуя центр: «Товарищи. Я пишу эти строчки вечером 24-го. Положение до нельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно86. Из всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами... а исключительно... борьбой вооруженных масс... Нельзя ждать... Можно потерять все... Кто должен взять власть? Это сейчас не важно: пусть возьмет ее, ВРК или другое учреждение, которое заявит, что сдаст власть только истинным представителям интересов народа... Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегацию в ВРК, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власть в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом – решать дело сегодня непременно вечером или ночью... Было бы гибелью и формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября... Правительство колеблется. Надо добить его, во что бы то ни стало. Промедление в выступлении смерти подобно».

Партийная «масса» не откликнулась на призыв «вождя». Во всей обильной большевистской литературе о подготовке октябрьского выступления нет даже намека на какое-либо давление, оказанное на ВРК. И вновь вечером 24-го ВРК публикует во всеобщее сведение: «вопреки всякого рода слухам и толкам ВРК заявляет, что он существует не для того, чтобы подготовить и осуществить захват власти, но исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона и демократии от контрреволюционного посягательства». Для чего нужен был этот фиговый листок в то время, когда ВРК уже лихорадочно готовился к выступлению, когда «революционным силам» в Кронштадте и Гельсингфорсе была послана условная телеграмма «присылай устав», призывающая выступить на поддержку восстания, когда уже комиссары ВРК заняли телеграф, когда крейсер «Аврора», после ареста офицеров, был подведен к Николаевскому мосту? Это была «военная хитрость» в момент начала «генерального боя», – заявил впоследствии Троцкий. Он мог очень презрительно отзываться о «полувласти», которая «ждет взмаха исторической метлы, чтобы очистить место подлинной власти революционного народа». Троцкий мог острить: «Товарищи, меня предупреждают, что в 12 часов может потухнуть электричество. У города нет угля. Так не подумайте, что это атакует нас Керенский – это будет означать только, что Керенский не в состоянии даже два лишних часа освещать Смольный институт» – но Троцкий просто боялся, что слабый враг все же «сделает азартную попытку оживить собственный труп», начнет выступать, и что тогда карточные в сущности домики «обороны», которые публично Троцкий именовал «сталью», не выдержат оппозиционного ветра. Фиговые листки должны были обмануть не Правительство. Они предназначались для «пролетариата», которому надо было внушить веру в то, что Правительствопытается «вонзить нож в спину революции». Одним «изложением диалектическо-материалистических взглядов на революцию» массы нельзя было убедить, как эта удалось Троцкому, по его словам, в отношении странной делегации от городской управы, ставившей свои «неподражаемые» вопросы Троцкому и пробудившей в нем «чувство победы». Показательно, что статья Зиновьева, появившаяся в день восстания, т. е. 25-го, в «Рабочем Пути» отнюдь не носит характера «революционного» призыва – она вся построена на принципе «оборона» – «они» перешли в наступление. Может быть, поэтому петербургские газеты и «не заметили» восстания и так разочаровали Троцкого, когда: он утром 25-го на них «набросился». «Мы еще не знаем, – писало в этот день, например, «Народное Слово», – насколько серьезно все происходящее. Большевистские барабаны бьют громко, но это еще не значит, что громкими должны быть их дела».

В «Днях» Ст. Иванович призывал всех сплотиться для подавления очередной «авантюры» большевиков и по трафарету еще раз предупреждал о неизбежности, в случае победы большевиков, контр-революции. которая сметет все демократии. Но тут же газета успокаивала читателей утверждением, что «в большевистских кругах все больше склоняются к бескровному, постепенному захвату власти», так как совершенно очевидно, что гарнизон, как и в июльские дни, будет инертен, а «красная» армия – «ничтожно мала».

В то время, как обе стороны мобилизовали свои силы, министр-председатель, согласно решению Правительства, явился за поддержкой в Совет Республики. Как видно было из приведенных уже цитат, речь его имела в виду убедить больше всего левых в необходимости поддержать Правительство в начавшейся борьбе с ВРК. Эти технические соображения побудили, очевидно, Керенского от имени коалиционного правительства сделать ряд заявлений на которые он едва ли был уполномочен – о том, что Правительство «обсуждает в окончательнойформе вопрос о передаче временно до Учредительного Собрания земель в распоряжение и управление земельных комитетов»87 и что оно предполагает отправить на Парижскую конференцию свою делегацию, чтобы перед союзниками поставить вопрос «о необходимости решительно и точно определить задачи и цели войны, т. е. вопрос о мире». Далее глава Правительства занялся юридической классификацией того» что происходило в столице: «Я должен установить... полное, ясное и определенное состояние известной части населения города Петрограда, как состояние восстания». «В действительности это есть попытка поднять чернь против существующего порядка вещей, сорвать Учредительное Собрание и раскрыть русский фронт перед сплоченными полками железного; кулака Вильгельма». «Временное Правительство, – с пафосом заканчивал Керенский, – с полным сознанием ответственности перед государством и будущим страны заявляет, что те... группы и партии, которые осмелятся поднять руку на свободную волю русского народа... подлежат немедленной, решительной и окончательной ликвидации. Пусть население Петрограда знает, что оно встретит власть решительную и, может быть, в последний час или минуту разум, совесть и честь победят в сердцах тех, у кого они еще сохранились. Я прошу от имени страны – да простит меня Временный Совет Республики – я требую, чтобы сегодня же в этом дневном заседании Временное Правительство получило от вас ответ: может ли оно исполнить свой долг с уверенностью в поддержке этого высокого собрания».

Через тридцать лет несколько высокопарная, как то мало соответствовавшая обстановке речь министра-председателя, не производит должного впечатления. По-видимому, иное отражение в то время она нашла у части слушателей и за стенами Мариинского Дворца.

Языком власти заговорило Правительство, как будто бы, в сознании своей силы, и моральной и физической. В последний час Керенский нашел в себе решимость «сдержать обещание, во всеуслышание данное им России в Московском Большом театре» и подавить «волну анархии». Об этом «обещании» не раз напоминал Плеханов в «Единстве», недовольный тем, что в своей декларации 27 сентября Правительство вновь говорило о «контр-революции» и ничего о большевиках. И, быть может, в первый раз с момента переворота, – писало на другой день нар.-соц. «Народное Слово», – власть нашла настоящие слова, те, какими должна была она заговорить давно»...

В течении четырехчасового перерыва в Совете Республики происходили фракционные совещания для выработки резолюции. Левые соц.-революционеры, выразив недоверие к Правительству, вышли из Предпарламента, и через несколько часов Троцкий с торжеством оглашал в Совете этот факт и сообщал, что фракция левых эсеров посылает официально своего Представителя в ВРК: «в борьбе против общего врага – контр-революции, мы нашли друг друга». В Совете Республики конкурировали две формулы: одна, предложенная меньшевиками-интернационалистами и поддержанная просто меньшевиками и соц.революционерами, и другая, выдвинутая кооперативной группой и партией народной свободы. Последняя содержала в себе обещание поддержки Правительства, при чем казачья фракция обвиняла Правительство в бездействии и требовала обещания, что на этот раз послабления большевикам не будут допущены. Формулировка «левых» как бы косвенно выражала недоверие Правительству. Она гласила: 1. Подготовляющееся в последние дни вооруженное выступление, имеющее целью захват власти, грозит вызвать гражданскую воину, создает благоприятные обстоятельств для погромного движения и мобилизации черносотенных контрреволюционных сил и неминуемо влечет за собой срыв Учред. Собр., новые военные катастрофы и гибель революции в обстановке паралича хозяйственной жизни полного развала страны. 2. Почва для успеха указанной агитации создана, помимо объективных условий войны и разрухи, промедлением проведения неотложных мер, и потому прежде всего необходим немедленный декрет о передаче земель в ведение земельных комитетов и решительное выступление пo внешней политике с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры. 3. Для борьбы с активным проявлением анархии и погромного движения необходимо немедленно принятие мер их ликвидации и создание для этой цели в Петрограде Комитета Общественного Спасения из представителей городского самоуправления и органов революционной Демократии, действующей в контакте с Временным Правительством».

В формуле «левых» о большевиках даже не упоминалось. При голосовании в силу воздержания некоторых «умеренных» социалистов (воздержание отчасти явилось результатом технического недоразумения, – так утверждал Чайковский Алданову) эта формула получила на 11 голосов больше88. В большевистской публицистике резолюция Предпарламента была названа «мобилизацией черной сотни». В действительности она отказывала Правительству в прямой поддержке. Конечно, по существу решение «эфемернаго», по выражению Мартова, учреждения, громко именовавшегося Советом Республики, само по себе не могло оказать большого влияния на исход, борьбы на улицах столицы. Совет Республики – недавно возникший еще совещательный орган при Временном Правительстве – не пользовался большой популярностью89. Могла иметь значение только позиция ЦИК, сохранявшего авторитет в широких массах. Руководителями были одни и те же люди, но для массы важна была привычная этикетка. К Совету Республики с презрительной небрежностью относились даже его собственные творцы – «ублюдочное» учреждение, возникшее из неудачного Демократического Совещания. Так охарактеризовал его Дан. По мысли инициаторов из ЦИК, как мы знаем, Демократическое Совещание связывалось о идеей однородной власти. Сплочения не произошло, и в результате получился какой-то «коалиционный Недоносок», к политике которого лидеры главенствующих социалистических партий зачастую относились «прямо враждебно»90.

В своих воспоминаниях Дан поясняет, что в сложившейся конъюнктуре на другую резолюцию со стороны «левых» Керенский и рассчитывать не мог. «Для вас было аксиомой, – поясняет мемуарист, – что пытаться бороться с большевиками чисто военными силами было нелепо... Просто в силу того, факта, что таких средств в это время у Правительства не было и быть не могло. Для нас было аксиомой, что если еще можно было противопоставить что-либо большевикам с надеждой на успех, то только определенную политику, которая собрала бы вокруг Правительства недостающие ему силы и позволила бы ему с их помощью противодействовать большевикам». И, слушая Керенского в Предпарламенте, Дан испытывал лишь чувство грусти – было «грустно и в виду общего политического положения, грустно и лично за Керенского, который при всех своих благих намерениях и искренней преданности делу свободы, так очевидно с закрытыми глазами катился в пропасть».

«Желая самым решительным образом бороться с большевиками, – отвечал Дан от имени демократии Керенскому в заседании Совета Республики, – мы не желаем в то же время быть в руках той контр-революции, которая на подавлении этого восстания хочет сыграть свою игру... Мы, меньшевики, не хотим кризиса власти, мы готовы до последней капли крови защищать Вр. Правительство, но пусть оно даст возможность демократии сплотиться вокруг него, пусть оно скажет ясно и определенно то свое слово по больным вопросам момента, которого с нетерпением ждет весь народ».

Нельзя отказать в логичности построению Дана и не признать его прозорливого, по крайней мере в воспоминаниях, предвидения того, что произошло. Нам не суждено знать, что было бы, если бы план Дана получил практическое осуществление: рассосалось ли бы восстание, если у большевистских демагогов была бы выбита почва из под ног? привел ли бы этот план к образованию таких демократических сил, которые вывели бы страну из тупика? не способствовала ли бы политика Дана скорейшей концентрации третьей силы – силы реакции, опиравшейся уже на те элементы, которых, быть может, по разному боялись и Дан и Керенский? Возможны были и другие более печальные итоги в обстановке, осложнявшей положение войны – бронированный кулак прусского милитаризма. И оценка политиком, и оценка историком того, что могло быть, будут одинаково произвольны и субъективны. Марксистская идеология склонна вообще устанавливать непреложные дилеммы. Для Ленина уже 16 октября было ясно, что впереди «либо диктатура корниловская, либо диктатура пролетариата». Для Троцкого столь же очевидно было, что «нельзя искусственно направлять историческое развитие по мирному пути» в то время, когда становится неизбежной гражданская война91. Если верить Садулю, излагавшему в письме де Тома свою беседу с Плехановым за неделю до большевистского восстания, то и в глазах родоначальника русской социал-демократии вырисовывалась такая же перспектива, но только выводы получались иные: восстание большевиков неизбежно, его надо подавить, пусть придет диктатор – это будет, «реакция, необходимая и неизбежная». Одно, как будто, очевидно. Искать равнодействующую и необходимо и законно (и в этом отношении основная позиция Керенского в дни революции была, как будто, единственно правильной – он назвал ее на московском Госуд. Совещании «средней» линией), но когда бьет двенадцатый час, надо забыть, что «некто в сером» может где-то стоять за спиной. Реальная политика в этот момент не может быть балансирующей – неопределенность губит дело.

Последнее понимал Дан. «У меня возникла мысль, – пишет он, – отправиться немедленно на заседание Временного Правительства и потребовать от него от имени большинства Совета Республики немедленного отпечатания и расклейки той же ночью по всему городу афиш с заявлением, что Временное Правительство: 1) обратилось к союзным державам с требованием немедленно предложить всем воюющим странам приостановить военные действия и начать переговоры о всеобщем мире; 2) распорядилось по телеграфу о передаче всех помещичьих земель, впредь до окончательного решения аграрного вопроса, в ведение земельных комитетов; 3) решила ускорить созыв Учр. Собрания, назначив его – не помню уже точно, на какое число. Гоц, которому я сообщил свою мысль, охотно ухватился за нее. Мы решили, что к нам двоим надо присоединить председателя Совета Республики... Авксентьев всячески отнекивался: он по существу не разделял точки зрения, выраженной в резолюции... Только уступая нашим настояниям.., он нехотя отправился с нами». Так создалась «делегация» в Зимний Дворец.

***

Резолюция Совета Республики явилась для Керенского неожиданностью и крайне его взволновала. Керенского, как всегда, гипнотизировала внешность – та внешность, которую он хотел видеть. «В минуту этого всеобщего национальноговзрыва – так характеризует он в воспоминаниях создавшуюся на заседании атмосферу – только некоторые вожди партий и группировок, тесно связанных с двумя крайними флангами русской общественности, не могли преодолеть в себе жгучей ненависти к правительству мартовской революции: они продолжали сидеть, когда все собрание поднималось, как один человек"(?). Эти «непримиримые» были Мартов, Милюков и два-три «корниловских казака»92. «Уверенный в том, что (представители нации до конца сознают всю исключительную тяжесть и ответственность положения, я... вернулся к прерванной срочной работе, уверенный, что не пройдет и полутора часов, как получу сообщение о всех решениях и деловых начинаниях Совета Республики на пользу Правительству».

Произошло нечто другое, и Керенский много горьких истин высказывает по адресу близорукости антибольшевистской демократии, которая «вместо того, чтобы спешно организовать свои силы», теряла столько времени «на бесконечные и бесполезные ссоры и споры». Керенский забывает только сказать, что и он сам до последнего момента не видел трагичности нарастающих событий.

«Историческую беседу», которая произошла в Зимнем Дворце между главой Правительства и «делегацией» социалистических групп, собеседники изображают по разному. По словам Керенского, выслушав текст принятой резолюции и ответив на нее «взволнованной филиппикой», он заявил, что «завтра же утром Правительство подаст в отставку». «Я не помню, – рассказывает Дан, – чтобы А. Ф. Керенский говорил, что... подаст в отставку, но из дальнейшего хода беседы видно во всяком случае, что эти слова не были для него твердым политическим выводом из создавшегося положения, а максимум – крайним выражением возмущения и взволнованности»93. «Мы с Гоцом, – продолжает Дан, – действительно говорили о заблуждении, в которое вводит Керенского «реакционный штаб». Но говорили это в том смысле, что Штаб обманывает Правительство, а, может быть, обманывается и сам, уверяя, будто у него имеются какие-то верные части, достаточные для того, чтобы в открытом бою победить большевиков... Говорили мы и о полезности резолюции Совета Республики и Переломе настроения в массах, но говорили... в том (смысле), что принятие и выполнение Правительством нашего предложения вызовет в настроениях масс перелом, и что в этом случае можно будет надеяться на быстрое падение влияния большевистской пропаганды... Говорили мы и (о том), что масса большевиков не хочет и боится восстания, что поэтому принятие нашего предложения может и среди большевиков усилить течение в пользу ликвидации восстания». «Разоговор наш продолжался не особенно долго94, Керенский с крайним раздражением и высокомерием заявил под конец, что Правительство в наставлениях и указаниях не нуждается, что теперь время не разговаривать, а действовать... Мы потребовали, чтобы Керенский доложил заседавшему еще Правительству о... нашем желании быть допущенными на заседание и выслушанными... Через несколько минут он вернулся и сухо заявил, что Правительство считается с нашим отказом ему в безусловном содействии, что... будет действовать само и само справится с восстанием».

Я сознательно отдал предпочтение версии Дана, так как Керенский в своем рассказе слишком уже стилизует «историческую беседу» в соответствии с позднейшим своим настроением. Но и к тексту Дана следует сделать одну очень существенную оговорку. Нет никакого сомнения, что при оценке потенциальной силы большевиков скорее говорит мемуарист, чем современник – здесь более прав Керенский, который приписывает «делегации» попытку убедить его в том, что он преувеличивает большевистскую опасность. Достаточно сделать одно прямое сопоставление. В тот же вечер, или вернее уже ночью, Дан еще раз выступает в экстренном соединенном заседании ЦИК и И. К. Сов. Кр. Д. Присутствуют и большевики, покинувшие собрание к моменту принятия резолюции; присутствуют и делегаты будущего съезда. Вот как «Хроника» регистрирует выступление докладчика, которым является все тот же Дан: «вооруженные столкновения... означают не торжество революции, а торжество контр-революции, которая сметет в недалеком будущем не только большевиков, на и все социалистические партии... Никогда контрреволюция не была так сильна, как в данный момент. Большинство масс... индефирентно относится к политическим вопросам... На фабриках, заводах и в казармах гораздо более значительным успехом пользуется черносотенная печать... чем социалистическая... власть, организованная большевиками, будет: свергнута немедленно же широким недовольством масс»95.

Расставаясь с Керенским, «делегация» Совета Республики заявила ему, что «своим образом действий» Правительство лишает социалистическую демократию «возможности солидаризироваться с ним и оказывать ему действительную поддержку». Правительство могло бы попытаться опереться на те группы, которые поддержали его в Совете Республики. Но Керенский-политик лично не был способен на такой шаг. Керенский-мемуарист не мало говорит о вреде «навязчивой идеи грядущей контрреволюции справа», которая парализовала «верхи революционных кругов» и сводила на нет все попытки (предотвратить крах. Но призраки диктатуры, которая ликвидирует «завоевания революции», также цепко владели в то время и сознанием Керенского. С каким упорством в воспоминаниях он отстаивает схему борьбы «сразу на два фронта» в дни октябрьского переворота! – для Керенского это «последний акт борьбы Революционого (Временного Правительства с большевиками справа и слева». «И никто: никогда, – говорит он, – не будет в состоянии опровергнуть ту несомненную связь, которая существовала между большевистским восстанием и усилиями реакции свергнуть Временное Правительство». Это тоже «навязчивая идея»96.

Неизвестно, было ли оказано давление со стороны других членов Правительства на министра-председателя в целях подвести какую-нибудь политическую базу в последний момент для успеха «чисто военной борьбы с большевиками». В появившихся до сих пор отрывочных воспоминаниях эпизод с резолюцией Совета Республики никак не отразился. В итоге получилась полная изоляция Временного Правительства – конфликт с большевиками превращался даже в какое-то личное «дело Керенского». Так смотрели не только офицеры, явившиеся к Савинкову утром 25-го с заявлением от имени неопределенной группы, что они не будут защищать Временное Правительство, потому что не желают бороться за Керенского97, с другой точки зрения, но с аналогичной аргументацией подходил к этому вопросу и правительственный комиссар Северного фронта с. р. Войтинский, с настойчивостью допрашивавший по прямому проводу зам. начальника политического управления военного министерства Толстого: борьба с большевиками это дело Керенского и окружающей его группы смелых людей или это дело всей демократии?

«Дело Керенского» было заранее почти обречено на неудачу, ибо никаких реальных сил за ним не стояло. Нельзя же в серьез принять позднейшие заявления Керенского, что позиция социалистической демократии накануне восстания привела к тому, что демократические партийные силы вовремя не были мобилизованы. Всерьез этого принять нельзя не только потому, что наивно было бы и думать о возможности противопоставить партийные боевые силы вооруженному натиску большевиков, но и потому, что никаких таких сил в сущности и не было.

Так или иначе в данный момент реально стоял только один вопрос – дать отпор наступающим большевикам. Естественно, казалось бы, возглавить военное командование в эти решительные часы авторитетным начальником. Быть может, психологически это было и трудно после корниловского «мятежа», но не невозможно."По праву», – замечает Алданов, – руководство «должно» было бы отойти к ген. Алексееву. Но «старый генерал, привыкший к другой войне... считал дело совершенно безнадежным». Дело однако в том, что ген. Алексеева никто и не приглашал. Только в «Истории» Милюкова нашел я указание на то, что Алексеев был приглашен в Штаб на последнее(?) совещание, происходившее уже после отъезда из Петербурга Керенского. Думаю, что это – легенда, создавшаяся на почве печально окончившейся истерической вылазки ударниц женского батальона из осажденного уже Зимнего Дворца 25 октября в Штаб для освобождения захваченного там якобы большевиками ген. Алексеева. Я говорю «истерической» потому, что комендант дворца тщетно убеждая ударниц, что Алексеева не было в Штабе. Возможно, конечно, что ген. Алексеев и появлялся на Дворцовой Площади, как то рассказывает, правда, с чужих слов Деникин ..."видели его спокойно проходившего от Исакия к Зимнему Дворцу сквозь цепи войск революционного комитета и с негодованием обрушившегося на какого-то руководителя дворцовой обороны за то, что воззвания приглашают офицеров к Зимнему Дворцу исполнить свой долг, а между тем для них не приготовлена ничего – ни оружия, ни патронов».

Все это возможно, но маловероятно. В такие дни хронология быстро сменяющихся событий определяет достоверность рассказа. К какому моменту относится эта запись?98. Надо сказать, что и воззваний, приглашавших офицеров к Зимнему Дворцу, не было – ни одного. Имелся, напротив, приказ – оставаться в своих частях. Как будто бы неоспоримо, что при известной организации и инициативе из аморфного в общем гарнизона можно было составить хороший сводный отряд, если не в качестве боевой силы, то, по крайней мере, надежного резерва. Приказ Полковникова, естественный в момент, когда ставка делалась на гарнизон, парализовал приток боевых сил после того, как ставка эта была бита. Самотеком почти невозможно организовать боевую силу. Нужна какая-то инициатива из центра. Запоздалый призыв был бы только паллиативом, но и такого призыва в последний момент со стороны Правительства не последовало. Если бы во главе защиты Правительства стоял ген. Алексеев, то его имя само по себе могло бы привлечь не мало боевых единиц. В бурцевском «Общем Деле» в свое время приводилась показательная беседа Алексеева с Терещенко, имевшая место в день инцидента с выступлением Верховского в Предпарламенте, и Кульман, как непосредственный свидетель, подтверждал в 21 году «совершенную точность» разговора. «Скажите Правительству, – говорил Алексеев, – что в Петрограде сейчас находится не менее 15 тысяч офицеров. Если мне, разрешат, то завтра же уже 5.000 из них под моей командой будут охранять Временное Правительство». О том же позднее в «Возрождении» свидетельствовал и Струве: Алексеев «рвался в бой и если бы... Вр. Прав. обратилось к нему, он организовал бы сопротивление и принял бы на себя руководство боем. Но никто из тех, в руках которых была еще какая-то возможность и средства борьбы, к нему не обратились». Что таково было подлинное настроение Алексеева, сомневаться не приходится: еще в критические июльские дни вынужденный к бездействию Алексеев сам себя предлагал вновь Правительству и писал Львову: «не могу мириться с умиранием родины». Не один только Суханов в социалистической среде считал, что нельзя с ген. Алексеевым «отражать грудью натиск большевиков».

Что же получилось в действительности с рядовым офицерством в день 25 октября? По собственной инициативе едва ли многие могли явиться при отсутствии пафоса борьбы за Временное Правительство99. Полк. Коренев, близкий к Зимнему Дворцу по своей работе в Чрез. След. Комиссии Вр. Пр. (муравьевской), говорит, что к нему в течение этих дней обращались и отдельные офицеры и целые группы из числа прибывших с фронта с выражением готовности по первому требованию выступить против большевиков. Их надо было только призвать и организовать. Коренев утверждает, что пытался через кн. Туманова (пом. воен. мин.) снестись с командующим войсками и побудить Штаб Собрать в боевые единицы находившихся в Петербурге офицеров. Но получался стереотипный ответ, что все предохранительные против беспорядков меры приняты, что опасности никакой нет, и что Керенский де приказал не муссировать пустых слухов и не повышать и без того уже беспокойное настроениее. Может быть, и не совсем так было дело, как излагает мемуарист. Но в итоге наполнявшие гостиницы и общежития фронтовые офицеры все же продолжали беспомощно толкаться, не зная, «куда им приткнуться», или, безнадежно махнув рукой, скрывались в своих номерах. Нечто аналогичное вышло: и с офицерами местного гарнизона: одни, как «сонныя мухи», по выражению Троцкого, бродили в казармах, выполняя точно приказ Штаба; другие отсиживались дома – кто добровольно, кто под «домашним арестом». Вот бытовой штрих, зафиксированный донесен ем комиссара ВРК гвард. зап. саперного батальона. Получив распоряжение привести, часть в «боевую готовность», комиссар 24-го собрал батальонный комитет. Почти все офицеры во главе с командиром батальона ответили, что ввиду предписания Штаба они «не могут подчиниться» ВРК, но «мешать» не будут. Согласились пойти с большевиками лишь двое. Решено было не подчинившихся подвергнуть домашнему аресту «каждого на его квартире» с отобранием; подписки, что он «никуда не будет отлучаться до распоряжения». Были, наконец, и такие, которые, устроив себе спокойный «бест» при нейтральных полках, добровольно самоарестовались. Жуткую картину какого-то пира во время чумы рисует в своих незаурядных воспоминаниях пор. Синегуб, один из защитников Зимнего Дворца, волею судеб ночью на 26-ое попавший в такое «убежище» офицеров Генерального Штаба в Павловском полку. Офицеры с аксельбантами, дамы в огромнейших шляпах, цветы, конфекты, бутылки, пробегающие вестовые с подносами, спящие тела, солдат, насилующий около уборной голую женщину под дикий гогот товарищей,.. Нет, надо прочесть непосредственно рассказ Синегуба для того, чтобы запечатлеть обстановку этого своеобразного «офицерского собрания»...

***

Не имея возможности вывести ни одной организованной солдатской части на защиту Правительства (да и были ли произведены такие попытки?) Штаб имел и возможность и время подготовить – по крайней мере юнкеров в военных училищах. Тот факт, что 25 октября на Дворцовой площади оказалось так мало юнкеров, сам за себя говорит. Их было бы еще меньше, если бы все-таки самотеком не шли одиночки и группы.

Вновь воспоминания Синегуба, бывшего адъютанта школы прапорщиков инженерных войск, служат яркой иллюстрацией. Ночная телеграмма из Штаба с предписанием выступить 25-го к Зимнему Дворцу для школы оказалась почти неожиданностью. Пулеметы не были приведены в порядок; офицер, заведующий оружием, уже два дня не появлялся в школе. Совету школы перед самым выступлением предстояло еще выяснить вопрос об отношении юнкеров к «текущему моменту» и к Временному Правительству. Начался митинг с речами и резолюциями. Школа оказалась на высоте. Из 800 человек только трое остались. Юнкера, как боевая единица, прибыли к Зимнему Дворцу – огромная площадь была пуста: «легкая бледность лиц, недоуменные растерянно ищущие взгляды красноречивее слов рассказывали о том, что родилось в душах» – «ожидали встретить иную обстановку»...

Пом. нач. штаба Верховного Главнокомандующего ген. Дитерихс, разговаривая, днем 25-то из Ставки с Петербургом по прямому проводу, недоумевая: «почему столь ничтожны силы Правительства» – эти силы, согласно данным, сообщенным ему Комиссаром Верх. Ставки, «две с половиной школы юнкеров, батарея Михайловского училища и два броневика100. «Сегодня от комиссара казачьих войск, – утверждает Дитерихс, – я получил уверение полной лояльности I Донского казачьего полка, отчасти 14-го, и лишь 4-й Донской не внушает доверия. Что делает Константиновское училище, Николаевское кавалерийское? Вероятно, найдутся еще. Так что я думаю, что силы достаточно можно найти, необходимо лишь надлежащим образом организовать это дело, а тут начнут подходить войска с фронта». Совершенно очевидно, что юнкерские училища в «боевую готовность» заранее не были приведены. Этим и объясняется удивление Савинкова, утром 25-го заметившего на Невском проспекте по обыкновению много юнкеров: «Я сделал заключение, юнкерам не было отдано приказание оставаться в казармах, и что, значит, их нельзя будет собрать в случае нападения большевиков на Зимний Дворец». Тот факт, что через 4 дня в новой вооруженной вспышке принимали активное участие как раз те училища (Владимирское, Павловское, Николаевское), которые отсутствовали при защите Зимнего Дворца, как будто бы доказывает полную дезорганизованность в, обороне Правительства101.

Утверждение иностранного наблюдателя – ген. Нисселя (сам он был в день переворота вне Петербурга), что некоторые из школ прапорщиков в окрестностях города не подчинились приказу Правительства о выступлении и объявили себя нейтральными, не соответствует действительности: именно дезорганизованностью объясняется то, что 25-го один из матросских отрядов, двигавшийся из Кронштадта, «без боя» захватил школы в Ораниенбауме, Петергофе и в Красном Селе (воспоминания Бреслава). Как раз юнкера 2-й петергофской и 2-й ораниенбаумской школы, прибывшие первыми в столицу, по свидетельству Пальчинского, входили в основной контингент защитников Зимнего Дворца.

Были еще казаки – единственная часть петербургского гарнизона, присягнувшие Временному Правительству. На них больше всего возлагали надежды в смутные дни, но они, пожалуй, были наиболее насторожены лично в отношении к главе Правительства, и поэтому с такой экспрессией казачья фракция в Совете Республики делала оговорки, которыми сопровождалось выражение доверия Правительству. Незадолго до решительного заседания Предпарламента, 17 октября, Керенского посетили делегаты Донского казачьего Войскового Круга в целях выяснить взаимные отношения (еще раньше, 3 октября, они обращались к Коновалову). Делегация, отмечая недоверие казаков к Правительству, идущему на поводу у советов, требовала, чтобы Правительство восстановило атамана Каледина в правах командующего войсками и открыто признало свою ошибку перед Доном. Керенский обещал в ближайшие дни сделать официальное заявление о ликвидации эпизода с Калединым, признавая его печальным недоразумением. К сожалению, такого официального разъяснения своевременно не последовало102. Недовольство усилил и местный инцидент. По предложению командующего войсками был отменен назначенный на 22 октября казачий крестный ход, но не отменен был «День Петроградского Совета», т. е. пробольшевистская демонстрация. ВРК поспешил объяснить, что казачья демонстрация отменена по его требованию. Так демонстрировалась еще раз зависимость Правительства от советов. Враждебная настороженность усиливалась пропагандой, которая захватывала, как видно даже из указаний Ставки, казаков, входивших в состав Петербургского гарнизона, – отдельные делегаты 4-го и 14-го полков выступали уже с соответствующими заявлениями на собраниях в Смольном.

Казаки относились в общем пассивно к приближающимся событиям. Критический момент наступил ночью 24–25 октября. Несмотря на повторные требования Штаба, казаки «коней своих не седлали». В полночь, – рассказывает Керенский, – после окончания «исторической беседы» с Даном, в Зимний Дворец прибыла делегация от казачьих полков, состоящая из 2–3 офицеров и стольких же простых казаков. Делегация сообщила, что «казачьи полки только в том случае будут защищать Правительство», если лично от Керенского получат заверения в том, что «на этот раз казачья кровь не прольется даром, как это было в июле, когда «не были приняты против большевиков достаточно энергичные меры». Делегаты «особенно настаивали на том, что казаки пойдут драться только по особому личному моему приказу». После разъяснений, данных Керенским, делегаты «категорически» заявили, что «все их полки... исполнят свой долг»103. Верховный Главнокомандующий тут же подписал приказ, «в этот момент, в первом часу ночи на 25 октября, у меня не было ни малейших сомнений в том, что эти три Донских казачьих полка нё нарушат своей присяги, и я немедленно послал одного из моих адъютантов в Штаб сообщить, что он может вполне рассчитывать на казаков». «Я еще раз жестоко ошибся», – пишет Керенский. – «Я не знал, что пока я разговаривал с делегатами от полков, Совет каз. войск, заседавший всю эту ночь, решительно высказался за невмешательство казаков в борьбу Вр. Прав, с восставшими большевиками».

Это было, по мнению Керенского, осуществление «стратегического плана» свергнуть Правительство руками большевиков. Вывод несколько поспешный. Совершенно очевидно, что делегация казаков явилась в Зимний Дворец с информационной целью, и что только импульсивность Верховного Главнокомандующего сделала преждевременные выводы. Делегация не могла получить в тогдашней обстановке Зим. Дворца хорошее представление о силах, которыми располагает Правительство для подавления мятежа; вероятно, ее информация в ночном заседании Совета Каз. Войск с колебавшимися представителями полков перетянула весы в сторону «нейтралитета» (так и передает Савинков). К тому же формулировка приказа, посланного за подписью нач. штаба Багратуни и комиссара ЦИК Малевского, едва ли могла произвести должное впечатление на руководителей Совета Каз. Войск. «Во имя свободы, чести и славы родной земли» Верховный Главнокомандующий призывал 1, 4 я 14 казачьи полки выступить для Поддержки «ЦИК Советов, революционной демократии, Временного Правительства и для спасения гибнущей России».

Опубликовавший воспоминания о той же эпохе и. д. Председателя Совета Каз. Войск Греко» несколько по иному описывает условия, в которых было принято решение не выступать. В ночь накануне переворота член Совета К. В. сотник Калмыков, находившийся для связи при Правительстве, привез приказ о выступлении. С этим приказом был послан в Полки член Совета Шамшин. Полки долго не давали прямого ответа. Тогда было устроено общее заседание Совета с представителями полков, которое приняло решение выступить при соблюдении следующих условий, полки должны быть снабжены достаточным количеством пулеметов, сотни, находящиеся на заводах, должны быть отозваны в полки; к каждому полку должны быть приданы броневые машины: необходимо, чтобы с казаками выступила и пехота. С этими директивами Греков и Калмыков направились в Зимний Дворец, где им обещали все указанные требования выполнить. На основании такого соглашения были посланы для охраны Зимнего Дворца две сотни казаков и пулеметная команда 14 полка – предполагалось, что остальные полки выступят, когда будут удовлетворены требования. Па другой день в 5 час. вечера на новом заседании Совета с представителями полков было решено однако отозвать посланные две сотни и никакого участия в подавлении большевистского восстания не принимать, так как предложенные полками условия не были осуществлены.

Надо сделать оговорку – пользоваться неряшливо составленными воспоминаниями Грекова можно только с очень большой осторожностью. У него получились большие хронологические несуразицы, но общее впечатление скорее складывается все же в пользу версии, вышедшей из-под пера казачьего мемуариста. Иначе не могла бы стоять и его подпись под «секретной» телеграммой Верховного Главнокомандующего, которая была получена в 6 часов утра 25-го в Штабе 3 конного корпуса, имевшего местопребывание в Острове под Псковом, и которая предписывала немедленно двинуть первую Донскую казачью дивизию с артиллерией в Петербург. Окончательный отказ казаков от выступления действительно произошел лишь в дневном заседании, когда обстановка существенно изменилась по сравнению с тем, что было ночью.

Отказ казаков надо признать большой трагедией для России, но логики в человеческих деяниях искать нечего. Происходило «полное, всеобщее почти, непонимание всего рокового смысла развивающихся событий» – нельзя не присоединиться к этим словам мемуариста (Керенского). Непонимание это в отношении казаков выросло на почве взаимного недоверия – непосредственно наблюдавший события французский журналист Анэ тогда еще отметил: казаки боялись Керенского, а Керенский боялся казаков. В воспоминаниях Грекова можно найти указания на то, что инициатива казаков встречала оппозицию в Штабе, что, в свою очередь, подтверждается записью Бьюкенена 1 ноября со слов Верховского: «он сказал, что Керенский не хотел, чтобы казаки самостоятельно подавили восстание, так как это означало бы конец революции». Это «élément réactionnaire par excellence» – вновь повторил через 10 лет в «Candid» е» Керенский.

***

К моменту, когда большевистские части начали наступать в районах и стали занимать отдельные правительственные учреждения, Временное Правительство в Петербурге, в сущности говорит, осталось почти без защитников: юнкера и ударницы из женского добровольческого батальона, прибывшие накануне на Дворцовую площадь104. «Правительство, – вновь запишет в свои дневник Бьюкенен, – «не позаботилось об организации отрядов для собственной защиты». Подобное же удивление выражает и французский посол Нуланс.

В перспективе, правда, были войска, якобы заранее вызванные с фронта. Таково было общее убеждение, и ВРК (и Ленин в особенности) был крайне обеспокоен возможностью такого передвижения. Беспокойство отразила и большевистская печать, и постановления ВРК. Сам Керенский рассказывает, что он не рассчитывал на «окончательно деморализованный корниловской авантюрой гарнизон»: «по моему приказу с фронта должны были в срочном порядке быть высланы войска и первые эшелоны о Северного фронта должны были появиться в столице 24 октября». Опыт с продвижением корниловского отряда должен был показать, что в революционное время возможны всякие неожиданности, и что эти неожиданности могли отразиться на продвижении войск Правительства, выступающего формально в контакте с революционной демократией, как отразились они в свое время на походе «мятежного» генерала. Надлежало обеспечить прибытие войск заранее и сделать это со всеми нужными предосторожностями. Большевики готовили уже «десятки агитаторов» для встречи «корниловцев».

Между тем с категоричностью можно утверждать, что никаких реальных распоряжений о срочном вызове войск с фронта до ночи на 25-ое сделано не было. Разговаривая по прямому проводу с Духониным 23-го, Керенский, как было указано, выражал полную уверенность в том, что в Петербурге все хорошо организовано, и что с большевиками легко будет справиться. Разговор касался многих предметов – речь даже шла о Быховских узниках. Нет только упоминания об отправке войск с фронта. Министр- председатель просит лишь выслать 150 офицеров для пополнения милиционных кадров в провинции105. На следующий день Духонина уведомляют, чтобы он не уезжал из Ставки «впредь до нового извещения». 23-го экстренно был вызван ген. Черемисов для обсуждения конфликта между Штабом округа и Петроградским советом, прибывший вместе с правительственным комиссаром северного фронта Войтинским, который, как отметил «День», был настроен «весьма оптимистично». Приписывал себе инициативу приезда, Черемисов в своих кратких воспоминаниях говорит, что его беспокоило, как главнокомандующего Северным фронтом, который находился в несколько исключительном положении106, что Керенский, человек, не знакомый с деталями военного дела, мог ошибиться в расчете времени, если предполагал в случае выступления большевиков привлечь и некоторые войсковые части. Черемисов, по его словам, получил ответ, что Правительство справится и при помощи войск, находящихся в столице. Вероятно, приблизительно такой ответ и должен был он получить на совещании министров в соответствии с тем, что было признано раньше, т. е. что не представляется необходимым «выделять особые отряды для охраны Временного Правительства и города»107. И только в 2 ч. 20 м. ночи на 25-ое генерал для поручений при Верховном Главнокомандующем Левицкий передал Духонину распоряжение для Черемисова об отправке в Петербург казачьих частей, находившихся в Финляндии, и первой Донской казачьей дивизии с Северного фронта – предписывалось в случае невозможности перевозки частей по жел. дороге, направить их по эшелонно походным порядком. Духонин спрашивает: отчего раньше не передали этой телеграммы. «Можно было только теперь сговориться с казаками», – отвечает Левицкий108. По словам Вырубова, Духонин несколько раз вызывал Керенского к прямому проводу, но тот не подходил.

В часы сгущавшихся сумерек 24-го в городе появилась некоторая тревога «Весь буржуазный цвет исчез с улиц», – вспоминает коммунист Шляпников. В центре, «зловеще свистя», ползали броневики. У разведенных мостов начались стычки между юнкерскими патрулями и красногвардейцами, которые явились под охраной «Авроры» наводить мосты. То, быть может, были немногие часы, когда столица замерла в ожидании грядущих событий. В самый день переворота петербургские театры и кинематографы уже были переполнены обывательской массой. «Как бы не замечая ничего происходящего в столице, – отмечал репортер «Нар. Сл.», – публика переполняла тротуары Невского проспекта вечером, направляясь в театры и в другие имевшиеся места развлечения»...

В Зимнем Дворце под председательством Коновалова происходит заседание Правительства. Керенский отсутствует. Протекает это решительное заседание в атмосфере возникшей гражданской войны. Начинается оно спокойно – пожалуй, даже слишком спокойно, с текущих дел и с утверждения каких-то статей аграрного законопроекта109. Дело близится к полночи. По «конституции» должны удалиться присутствующие товарищи министров – начинается закрытое заседание под председательством уже самого Керенского. Председатель был «нервен, возбужден, вскакивал с председательского кресла, прохаживался по залу». Еще бы! Член Правительства Смирнов, эпически описавший последнее заседание Правительства, по существу почти ничего о нем не сказал. Заявления Керенского не всех успокоили, и «многие из нас были охвачены тревогой за ближайшее будущее». Вот все, что мог сказать министр – ведь решать должен Керенский; он и был в возбужденном состоянии.

Читая, правда краткие, воспоминания Смирнова совершенно нельзя представить себе ту «напряженную нервную атмосферу в этом ночном заседании», о которой говорит Керенский. Он признает, что «некоторые из так называемых правых членов Правительства весьма сурово критиковали «нерешительность» и «пассивность» высших военных властей, совершенно не считаясь с тем, что нам приходилось действовать, все время находясь между молотом правых и наковальней левых большевиков». Впрочем, эти строгие критики не проявляли ни малейшего стремления принять активное участие в организации борьбы с разгоравшимся восстанием.

Заседание кончилось во втором часу ночи, и все министры «отправились по домам», при чем мин. исповеданий Карташов и управляющий делами правительства Гальперин попали в «плен» к солдатам лейб-гвардии Павловского полка, выставившим «пикеты» на Миллионной улице. Остались в Зимнем Дворце лишь председатель и его заместитель.

Для характеристики того, что происходило в Зимнем Дворце в эти часы, в нашем распоряжении имеются еще краткие ремарки, занесенные в «дневник» Пальчинского. Сделанные для себя, они столь кратки, что не дают возможности восстановить картину происходившего, но на основании их мы можем оттенить некоторые черты, существенные для корректива воспоминаний Керенского. Пальчинский отмечает полное отсутствие какого-либо плана в правительственном лагере и беспомощность командующего войсками Полковникова. Все надежды последнего возлагались на то, что «безумный шаг» не будет сделан противником. Штаб все время оглядывался на Зимний Дворец и ожидал директив от Керенского. Одним словом, был «кавардак». Попытки Пальчинского ввести порядок и систему в руководство не увенчались успехом, – очевидно Пальчинский настаивал на устранении Полковникова. Никаких «решений» не было принято, и Пальчинский с чувством безнадежности «около 2 часов ночи» направился домой. Его примеру последовал с. р. Рутенберг, состоявший помощником по гражданской части при командующем войсками.

«Сейчас же после окончания заседания Правительства, – вспоминает Керенский, – ко мне явился командующий войсками вместе со своим начальником штаба. Он предложил мне организовать... экспедицию для захвата Смольного... Очевидно, этот план получил сейчас же мое утверждение, и я настаивал на его немедленном осуществлении. Во время этого разговора я все с большим вниманием наблюдал да странным и двусмысленным поведением полк. Полковникова... за кричащим противоречием между его весьма оптимистическими и успокоительными сообщениями и печальной известной уже мне действительностью». Может быть, Керенский проявлял и излишнюю проницательность. Как показывает один документ, который мы приведем позднее, но который некоторые публикации относят именно к этому времени, у Штаба уже сильно поблекла оптимистическая оценка положения. План экспедиции для захвата Смольного мог родиться в Штабе, очевидно, только потому, что Керенский сам заверил его, что он «может вполне рассчитывать на казаков». Три казачьих полка в тогдашней обстановке много значили, если даже не все. Но была ли в Штабе действительно полная уверенность в выступлении казаков? Отсюда, возможно, и та «двусмысленность», которую увидал главковерх.

Впрочем, Керенский сам называет и источник, раскрывший ему глаза. Во время совещания с командующим войсками явился Роговский с «чрезвычайно тревожными новостями»: значительное количество судов Балтийского флота в боевом порядке вошло в Неву110, Николаевский Мост занят отрядом восставших, которые продвигаются к Дворцовому мосту. «Мне же в отдельности Роговский передал неоднократно сделанное им наблюдение: Штаб... с совершенным безразличием, не проявляя никакой деятельности, следит за происходящими событиями»111. «Выводы получались кричащие. Времени более нельзя было терять ни минуты». Керенский и Коновалов отправились в Штаб. «Здание Штаба было переполнено офицерами всех возрастов и рангов, делегатами различных войсковых частей. Среди этой военной толпы повсюду шныряли какие-то никому неизвестные штатские». «Подробный доклад» Полковникова о положении дел убедил окончательно министров в том, что на командующего и на большинство офицеров его Штаба невозможно больше полагаться. «Нужно было сейчас же брать в свои руки командование, но только уже не для наступательных действий «против восставших, а для защиты самого Правительства». О своем реформирован и Штаба Керенский в воспоминаниях говорит очень туманно. Очевидно, Полковников был фактически «отстранен от «командования», перешедшего непосредственно к Керенскому, который стал вызывать по телефону тех, чье присутствие казалось ему особо нужным. Затем Керенский «решил привлечь партийные военные организации, в особенности достаточно многочисленные организации партии С. Р.».

Керенский сам дезорганизовал (по крайней мере по его собственным воспоминаниям) свой Штаб в состоянии, которое почти граничило с истерикой, вызванной, очевидно, чрезвычайным нервным возбуждением и переутомлением. И не действиями ли самого Керенского следует прежде всего объяснить напряженную атмосферу, которая создалась в Штабе к утру? Как «впоследствии» Керенский узнал, «по почину» самого Полковникова шла якобы агитация за необходимость ареста главы Правительства. «Безумная идея владела тогда многими умами без Керенского можно будет легче и скорее справиться с большевиками, можно, будет без затруднений создать, наконец, эту так называемую сильную власть. И не подлежит никакому сомнению, что всю эту ночь полк. Полковников и некоторые другие офицеры Штаба округа находились в постоянном сношении с противоправительственными правыми организациями, усиленно тогда действовавшими в городе». Откуда мемуарист заимствовал «впоследствии» свои «несомненные» сведения, мы не знаем. Никаких подтверждающих данных найти пока не удалось. Активная деятельность «противоправительственных правых организаций» остается неуловимой. Эта «правая» общественность в дни октябрьского переворота находится в нетях. Если и действует, то только небольшая конспиративная военно-монархическая организация Пуришкевича, вскоре раскрытая уже восторжествовавшими большевиками. О ней можно сказать одно: ее члены, как увидим, сражались в рядах немногочисленных защитников Правительства и следовательно они не могли фактически руководить «стратегическим планом» свержения Правительства руками большевиков, – планом, который родился в усталом воображен и политика и был поддержан самооправдывающимся мемуаристом112. Впрочем, он сам впадает в противоречие – ведь «безумная идея» основывалась на мысли, что «без Керенского» легче будет справиться с большевиками.

Попытку обезличенного Керенским Штаба связаться с какими-либо организациями «в городе» надо было бы рассматривать, как явление положительное, ибо она, в случае удачи, рассеяла бы ту угрожающую атмосферу полной изоляции, которая создавалась вокруг Правительства. Но в этом отношении, кажется, можно зарегистрировать один только факт: в 3 часа ночи «заставами» Павловского полка у Зимнего Дворца на Миллионной задержан был и отправлен в Смольный грузовик с несколькими юнкерами, который направлялся из Штаба в Союз Георгиевских Кавалеров «за помощью». Чье то пылкое воображение превращало подобные факты в звенья заговорщицкой цепи: «один из преданных и честных офицеров», экстренно вызнанных в Штаб на работу, присмотревшись к действиям Полковникова «с волнением» заявил Керенскому, что «все происходящее он не может назвать иначе, как изменой»113.

Практические меры, принятые главой Правительства, привели к тому, что через несколько часов в Штабе, ночью еще переполненном офицерами «всех возрастов и рангов» и «делегатами различных войсковых частей», никого почти не осталось. В «удушливой атмосфере» недоверия заволновались и молодые защитники Дворца – поколебалась их «бодрость духа». Ждало Керенского и другое разочарование: «партийные боевые силы не только не появились в Штабе, но и в городе то не проявили никакой деятельности». «Этот загадочный с первого взгляда факт, – поясняет Керенский, – объясняется крайне просто: партийные центры, увлеченные бесконечными переговорами со Смольным, гораздо более рассчитывая на авторитет «резолюций», чем на силу штыков, не удосужились во время сделать соответствующие распоряжения». Но, может быть не хотели и не могли? По словам секретаря военной комиссии Ц. К. Партии С. Р., Броуна, Центральный Комитет вообще не дал никаких указаний о выступлении против большевиков. Станкевич утверждает, что, когда он заговорил в кулуарах Мариинского дворца о необходимости организовать гражданскую оборону из студенчества, меньшевики отшатнулись от него, как от «зачумленнаго». По существу о партийных боевых силах можно повторить лишь то, что было сказано – они были или на бумаге или скорее еще в воображении мемуаристов. Но, если они и были... в Центральном Комитете партии, к которой принадлежал глава Правительства, в этот момент царила полная растерянность. Ведь только что Петербургская организация партии с. .р., т. е. та, которая одна фактически могла дать нулевые кадры бойцов, объявила себя нейтральной в борьбе с большевиками. «Moбилизовать» было некого114.

Керенский вновь произносит не мало филиппик по адресу партийных «искусников», всю ночь, напролет проведших «в бесконечных спорах над различными формулами, которые якобы должны были стать фундаментом примирения и ликвидации восстания». «Нужно признать, большевики действовали тогда с большой энергией и не меньшим искусством. В то время, когда восстание было в полном разгаре (?)... некоторые большевистские лидеры, к тому предназначенные, не без успеха старались заставить представителей революционной демократии смотреть и не видеть, слушать и не слышать». Эти туманные намеки в связи с хвастливыми утверждениями Троцкого о той искусной политике, которую проводил он, «усыпляя» советской легальностью и Правительство и «звездную палату» (т. е. руководителей ЦИК), привели к созданию исторической легенды, попавшей на страницы позднейшего исследования Милюкова «Россия на переломе» – о «переговорах», которые в последнюю минуту, «в ночь на 25-ое», вели соц. революционеры и соц. демократы с большевиками о создании однородной социалистической власти. Таких «переговоров» не было115. Ночь «искусники» провели под председательством Гоца на экстренном заседании ЦИК и Исп. Ком. Совета Крест. Депутатов.

Забрезжило осеннее утро 25 октября. Переутомленные нервной ночной работой Керенский и Коновалов в 7 час. утра вернулись в Зимний Дворец «немного вздремнуть»116. Через два часа они были на ногах. Пришло экстренное сообщение прервана телефонная связь Зимнего Дворца с городом, Дворцовый мост – под окнами тех комнат, где отдыхал Керенский – занят матросскими пикетами.

В Штабе «ничего не изменилось». Подходы ко Дворцу и к Штабу «никем и ничем не охранялись» – поэтому так легко ночью исчезали замки у блиндированных автомобилей117. «Начиналась паника». Появилась, по словам Керенского, делегация охранявших Дворец юнкеров с заявлением, что они готовы исполнить свой долг, если только «есть какая-нибудь надежда на подход каких-либо подкреплений». В этих условиях, – вспоминает Керенский, – «оставалось одно: ехать, не теряя ни минуты, навстречу эшелонам, застрявшим где-то у Гатчины и протолкнуть их в С. Петербург... я решил прорваться через все большевистские заставы. После некоторого размышления решили играть ва-банк; чтобы усыпить всякую настороженность... действовать с открытым забралом». «Я приказал подать мой превосходный открытый дорожный автомобиль» и, «пожав последний раз руку Кишкина, взявшего на себя на время моего отсутствия руководство обороной столицы»... «с самым беззаботным видом сошел со своим спутником во двор Штаба». Дальше идет описание выезда Керенского:... «повсюду стояли патрули и отряды красных. Нечего и говорить, что вся улица – и прохожие и солдаты – сейчас же узнали меня. Военные вытягивались, как будто и правда ничего не случилось. Я отдавал честь, как всегда, немного небрежно и слегка улыбаясь» и т. д.

В момент выезда к Керенскому прибыли «представители» английского и, насколько помнит автор воспоминаний, американского посольства с заявлением, что представители союзных держав желали бы, чтобы министерский автомобиль шел «под американским флагом». Керенский «с благодарностью принял это предложение, как доказательство внимания союзников к русскому Правительству». Но так как американский флаг мог лишь усилить ненужное совсем внимание к путешественникам, то на оказавшейся «кстати и американской машине» с флагом поехал офицер, который должен был держаться на «почтительном расстоянии».

Эти страницы воспоминаний, как видим, подчеркнуто проводятся в определенных тонах, между тем отъезд министра-председателя носил несколько иной характер – даже в мелочах. На одной детали подробно останавливался еще Милюков и приводил выдержку из воспоминаний американского посла Фрэнсиса, свидетельствующего о том, что со стороны союзников никакого предложения относительно автомобиля не делалось. Неким офицером был «захвачен» автомобиль секретаря посольства: для нужд Керенского, что и было подтверждено самим министром, когда владелец автомобиля отправился за разъяснением в главный Штаб. Секретарь посольства подчинился неизбежному и ограничился лишь протестом против использования американского флага.

Офицер, ехавший на американской машине, прап. Книрша (прис. пов.) был позже арестован большевиками и подробно рассказал весь эпизод. Его рассказ небезынтересен. Достать два автомобиля для поездки Керенского на фронт оказалось чрезвычайно затруднительно. Безуспешно уже старался достать автомобиль ген. квартирмейстер Штаба Параделов для выезда на встречу идущим в Петербург войскам комиссара ЦИК Малевского и представителя Совета Крест. Деп. Мазуренко. Полковников подал мысль попытаться достать машину в каком-нибудь посольстве. Книрша обратился к итальянцам, но там машины не оказалось. Ткнулся он безуспешно к начальнику милиции кн. Сидамон-Эристову и вместе с ним отправился на дальнейшие поиски по Петербургу, в результате которых и был обретен автомобиль, стоявший у подъезда американского посольства. В дальнейшем рассказ соответствует версии Фрэнсиса118. Только Керенскому, действительно, был подан автомобиль, числившийся за политическим кабинетом военного министерства. «Подан» был, однако, не без затруднений. Машина не могла выехать за отсутствием бензина. «Тогда, – показывает Книрша, – я пошел во двор Штаба, собственноручно налил бидон бензина и на извозчике с писарем авточасти отправил бензин в политический кабинет»... По словам Книрши, ехавшие на министерском Пирс-Арроу упорно хотели, чтобы машина с американским флагом шла впереди, но этого нельзя было выполнить при незнании маршрута. По пути американский флаг отвязался, и Книрша его спрятал.

Автомобиль с Керенским успел благополучно выбраться из города. Эшелонов с фронта в Гатчине не оказалось, и было решено ехать дальше в Лугу – до Пскова. «Как будто повинуясь какому то внутреннему голосу», Керенский приказал немедленно двинуться в путь – ему показалось «крайне странным» поведение коменданта, в квартире которого он остановился. «Мы уехали во время. Через пять минут после нашего отъезда во двор Дворца влетел разукрашенный красным флагом автомобиль: это члены местного военно-революционного комитета примчались меня арестовать. Оказывается в СПБ., в Штабе, нашлись предатели, которые успели известить Смольный о моем выезде в Гатчину». Так, очевидно, впоследствии рассказывали Керенскому. Никто из Штаба его не предавал. Приказ об аресте, действительно, был послан, но послан был гораздо позже – и в Псков, куда приехал Керенский119.

Отъезд Керенского из Петербурга носил не только более прозаический характер, чем это хотелось бы автору воспоминаний, но и оттенок какой-то излишней спешности, произведшей отрицательное впечатление на некоторых министров. Днем Зимний Дворец посетил Набоков. Третьяков, – рассказывает он, – «сел рядом со мною на диване и стал в негодовании говорить, что Керенский их бросил и предал». Даже Кишкин, с которым Керенский, по его словам, советовался перед отъездом и которому временно как бы передал функции главнокомандующего в столице, по уверению известного к. д. Кроля, «отзывался далеко неблагоприятно по поводу отъезда Керенского» (Кроль передает рассказ Кишкина по выходе его из Петропавловской крепости).

У того же Набокова имеется рассказ о посещении его двумя «крайне взволнованными» офицерами, искавшими автомобиль для отъезда Керенского. Восстанавливая по памяти сцену разговора, мемуарист вкладывает о уста посланцев слова: ..."дело Временного Правительства проиграно. Наша задача – спасать Керенского, увезти его поскорее на автомобиле на встречу тем оставшимся верными Вр. Прав, войскам, которые двигаются к Луге»... И, как часто бывает, случайный документ или даже отдельный его штрих решает возможные споры. Днем 25-го комиссар Ставки Верх. Глав., т. е. Станкевич, информировал Ставку о положении дел в Петербурге: сил достаточно для того, чтобы продержаться 48 часов. А где Керенский? – спрашивает Дитерихс. Он уехал навстречу войскам – «оставаться ему здесь было невозможно»... Такую обстановку в Зимнем Дворце создала ночь с 24 на 25 октября – вернее всего поведение Керенского в этот решающий момент Савинков в «Рус. Вед.» рассказывая, что явившиеся к нему утром 25-го офицеры говорили о необходимости арестовать министра-председателя, который, вмешиваясь в распоряжения Командующего войсками, препятствует успешной обороне.

Керенский выехал на встречу войскам, идущим с фронта. Первым эшелоном оказались самокатчики с Западного фронта, подошедшие почти вплотную к Петербургу и остановившиеся или задержанные в 70 верстах на ст. Передольской. На встречу им никто не выехал, хотя Духонин и Дитерихс считали «необходимым» условием высылку на встречу им особо доверенных лиц за 2–3 станции. Об этом Дитерихс ночью же передал нач. штаба Северного фронта Лукирскому, а Духонин еще раз подтвердил в утреннем разговоре 25-го с ген. Левицким в Петербурге. Поездка комиссара ЦИК Малевского, как мы знаем, не могла состояться. Вместо него выехал Керенский в неопределенных поисках каких-то войск. Днем 25-го Станкевич обещая передать Правительству указания Ставки и постараться самому выехать на встречу самокатчикам. Но так никто и не выехал. И вечером комиссару Северного фронта Войтинскому оставалось только констатировать: самокатчики «не были никем встречены, вопреки моим указаниям, и имеются сведения, что состояние их резко переменилось к худшему»120.

В ночь на 25-ое октября Военно-Революционный Комитет перешел в открытое выступление «по заранее разработанному плану». Переворот был разыгран «по нотам»: «каждый винтик революционной силы был приведен в движение и поставлен на соответствующее место». Приходится усомниться в том, что так было в действительности, хотя приведенные слова и принадлежат авторитетному, как будто, мемуаристу и одному из главных действующих лиц в подготовке и осуществлении петербургского восстания – Подвойскому. Но даже сам Троцкий в своей истории октябрьской революции должен был признать, что рассмотрение военных операций тех дней в советской литературе носит «не критический», а «апологетический» характер. Как то странно, что столь «тщательно подготовленный» план так основательно был забыт на первых порах, что на последовавших «вечерах воспоминаний» руководители и непосредственные участники переворота лишь ощупью восстанавливали и даты и основные вехи событий. И Троцкий, например, никак не мог вспомнить, «каков был окончательный План».

Предоставим однако рассказать свой план самим «апологетам». Для руководства военными операциями против правительства ВРК была выделена особая тройка в Составе Подвойского, Чудновского и Антонова-Овсиенко. Предполагалось окружить Зимний Дворец кольцом надежных войск во время заседания Правительства в ночь на 25-ое октября и арестовать всех министров, а в случае сопротивления принудить Правительство к сдаче огнем с крейсеров «Аврора» и «Заря Свободы"» и стрельбой в упор из Петропавловской крепости. В первую очередь решено было выдвинуть «самые стойкие части». У Подвойского можно найти подробную топографическую схему предполагаемого продвижения полков и батальонов и изложение тактических задач, возложенных на отдельные войсковые части. Но план ночной атаки не был выполнен, благодаря «недочетам, неизбежный во всяких крупных операциях, в которых... отводится большая роль подъему и энтузиазму»: «импровизованное управление войсками, недостаток связи и многие другие обстоятельства позволили начать первое продвижение войск к Зимнему Дворцу только в 6–7 часов утра».

«Многие другие обстоятельства» заключались в том, что никаких «стойких» частей в Петербургском гарнизоне не было. Сам Подвойский в день восстания в заседании ВРК перечислял достаточно многочисленные части гарнизона, заявившие о своем нейтралитете: 3 казачьих полка, артиллерия, кавалерийские полки, пехотные полки – Семеновский, Измайловский, Преображенский, инженерный полк, батальон самокатчиков, автобронеотряд и др.121 Но и активное участие других полков в восстании в значительной степени пуф. Донесение Штаба довольно точно определяло, положение: «пехотные части никаких приказаний не исполняют, но и не выступают». Можно говорить только о солдатах из полков, например, Павловского, Кексгольмского, Финляндского, или о полках, числившихся в «резерве». Участвуют не «полки», а в лучшем случае их отдельные части, и то далеко не всегда в боевом настроении. Собственные комиссары ВРК это засвидетельствовали. Считавшийся «большевистским» 180-й пехотный полк накануне восстания проявляет «поразительную инертность и индифферентизм» в защите «пролетарского дела»; «весьма шаткое» настроение приходится отметить комиссару в броневом дивизионе, принявшем резолюцию о полной поддержке ВРК – шоферы и пулеметчики систематически сбегают со своих машин. Гренадерский полк, который в любой момент под водительством прославленного Дзевалтовского мог выставить «1.000 штыков», и огнем.-хим. батальон, насчитывающий «400 бойцов», оказались все-таки в «резерве» – может быть, потому что в Гренадерском полку, по словам Ильина-Женевского, всем там заведовал, очевидно, недостаточно надежный «лево-с.-ров.» полковой комитет. Ничем себя не проявили и кексгольмцы, хотя в резолюции полкового комитета 21-го торжественно говорилось: «мы все на своих постах готовы победить или умереть». Вот Павловский полк – «наша революционная опора», по выражению Антонова; тот самый полк, где образовался упомянутый уже своеобразный «офицерский бест. Он выставил «заставы» на Миллионной и производил аресты. Едва ли не этим ограничивалась его активная роль в восстании. Но Павловские «заставы» не были слишком настойчивы и давали легко себя убедить – не только арестованный ими министр исповеданий Kaртaшoв, шедший с ночного заседания правительства, был отпущен, но отпущен был и и. д. военного министра ген. Маниковский, которого рано утрой вызвал Керенский во Дворец. Позже Павловские «заставы» («кучки солдат», по характеристике одного из большевистских начальствующих лиц) преградили Невский проспект и прекратили доступ любителей на Дворцовую площадь. Все это функции скорее пассивные. О той же активной роли, которую Павловцы сыграли в ночь на 26-ое, можно судить по официальному донесению комиссара: «в 3 часа ночи наши части начали пробираться к Зимнему Дворцу» – в это время Зимнего Дворца, как стратегического пункта, уже не существовало. В конце концов и гарнизон Петропавловской крепости, перешедший на сторону восставших, оказался скорее в «нейтральной позиции». «Боеспособным» мог считаться лишь один взвод пулеметного полка, тех пулеметчиков, которые, по слогам Луначарского, «рвались в бой» (восп. Хаустова).

Таким образом «азбучная истина» о роли гарнизона в октябрьском перевороте – одушевленная мыслью о конце войны «армия поднялась против Временного Правительства и низвергла его» – во всяком случае должна быть перенесена из категории аксиом в область гипотез. Показательная полемика по поводу роли, которую сыграл гарнизон 25-го октября, возникла у самих большевиков. В исторической концепции Троцкого в центре событий стояли солдатские массы122. Это принижало пролетариат, и Покровский решительно опротестовывал такое изображение, ссылаясь, между прочим, на свидетельские показания военных авторитетов противной стороны: «наметавшийся глаз военных» получал более «реальное» впечатление о перевороте, чем то было у некоторых его «участников и даже руководителей». Покровский приводил более позднее сообщение ген. Марушевского (10 ноября) Духонину: «из тех боевых действий, если их можно назвать боевыми, я вывожу заключение, что здесь нa улицах дрались только матросы и вооруженные рабочие, солдаты запасных полков были апатичны и, видимо, кажется, берегли себя и не желали особенно активных выступлений».

Солдаты – это крестьяне; матросы же в «классовом» смысле в представлении большевистского марксизма – пролетариат, правда, деклассированный. Но массового участия подлинных рабочих в операциях 25-го отметить нельзя, хотя органами восстания в теории должны были сделаться фабрично-заводские комитеты. Прежде всего утром в день восстания работа на фабриках и заводах не была остановлена. Работа шла, и только в партийных комитетах, – вспоминает рабочий Балтийского судостроительного завода Мартынов, – происходили совещания. В конце концов 235 рабочих с этого завода приняли то или иное участие в боевых действиях. С других заводов – еще меньше. Путиловский завод, имевший якобы 1.500 организованных красногвардейцев, мог фактически выставить лишь отряд в 80 человек, бравший во главе с Сурковым «лобовым ударом» Зимний Дворец. Куда рассеялись 10 тысяч красно гвардейцев, числившихся в одном только Выборгском районе, нам неизвестно. А всего организаторы восстания в своих партийных рапортичках записали 50 г. красногвардейцев.

Если бы в распоряжения BPК, действительно, были все те запасные полки Петербургского гарнизона, которые зачислены руководителями восстания себе в актив, и захват «лобной атакой» Правительства являлся центральным пунктом тщательного в деталях обдуманного плана, вероятно, никакие случайные обстоятельства не помешали бы взять слабо защищаемый Зимний Дворец в ночь на 25-ое или в ранние утренние часы, когда фактически началось выполнение «сложного» стратегического маневра окружения правительственного центра123. Н самом деле только в 4 ч. 80 м. дня началось это окружение – тогда именно, когда в Петербург прибыли уже испытанные в июльские дни «5.000» кронштадтцев и матросы Балтийского флота из Гельсингфорса. Каковы в действительности были эти матросские силы трудно сказать. Ленин требовал вывода всего флота, полагая, что в Петербурге революции грозит большая опасность, чем со стороны Балтийского моря, но матросы сами не пожелали оголять внешний фронт. Всего но исчислению морского офицеры Рейнгартена, автора одного из значительных дневников современности, из Гельсингфорса выехало 1500 человек (1800 по словам Антонова). Число «кронштадтцев», по-видимому, не превышало 2000 человек124. Матросы были реальной силой, которую могла поддержать рабочая молодежь из красной гвардии. Последней было все-таки немного – Пешехонов в своей статье на другой день в «Пар. Сл.» говорил о «ничтожных жучках» красногвардейцев125.

По первоначальным соображением «балтийцы» и становились в центр плана восстания, которое должно было начаться в рабочем Выборгском районе (предполагалось, что матросы прибудут по железной дороге на Финляндский вокзал, так как Нева окажется недоступной для морских судов). С периферии восстание будет постепенно расширяться по направлению к центру. Планщики ВРК допускали захват Смольного правительственными войсками и перенос при таких условиях руководительского центра в Петропавловскую крепость. Но противодействия не было, казаки объявили нейтралитет, войска с фронта не приходили – авантюра с Зимним Дворцом и при малых силах могла увенчаться успехом.

В городе за ночь и утро «восстание» распространилось чрезвычайно быстро, насколько под восстанием можно понимать захват правительственных учреждений. Никакого сопротивления захватчикам не оказывалось. Может быть, кое-где возникала «перебранка». Эти первые «военные операции», по меткому выражению Суханова, походили скорее «на смену караулов». Комиссары ВРК «просто» приходили и занимали подлежащие учреждения. Так, еще накануне, двумя невооруженными даже комиссарами занято было столь важное учреждение, как центральный телеграф. Лагерь повстанцев действовал с совершенно развязанными руками – «играючи». Это – наблюдение далеко не одного только Суханова. Такую же картину рисовал в своих корреспонденциях в Париж и французский журналист Анэ. Подводя итоги на другой день, к. д. комиссара при Штабе Верх. Главн. подл. Ковалевский сообщал правительственным комиссарам военных округов: «фактическое соотношение сил таково, что до позднего вечера... восстание происходило бескровно. Восставшие снимали правительственные посты без всякого сопротивления... Вначале восставшие не проявляли большой решимости, но, почувствовав отсутствие сопротивления, начали быстро захватывать все главные учреждения». Все происходило так просто, так «стройно», по выражению Ковалевского, что ему казалось несомненным, что «план восстания... был заранее выработан». Но не более ли прав Суханов, другим термином определивший логику руководителей восстания: не встречая противодействия, они «безобразничали»?126.

Так началась восстание – «грозно» в исторической перспективе и совсем не грозно в обстановке дня. Жизнь столицы протекала почти так, как и в обычное время. «Толпа на улицах и в трамваях поражает своим безразличием», – сообщает в своем донесении Ковалевский. «На Невском, казалось, гулял весь город», – вспоминает большевизанствующий корреспондент американских газет Джон Рид, написавший довольно фантастический «эпос великой революции» – «Десять дней, которые потрясли мир». В 11 часов утра государственный контролер Смирнов, вызванный на экстренное заседание Правительства, спокойно проезжает по городу, и обычный вид улиц ничем не предвещает близкую катастрофу. И только в самом Зимнем Дворце узнает он, что «положение в городе чрезвычайно ухудшилось». Почти аналогично и показание упомянутого выше полк. Коренева: «Утром 25-го октября мне, как обыкновенно, подают к гостинице экипаж – еду во Дворец с предчувствием чего то скверного, но предвестников близкого грядущего опять-таки никаких не замечаю – на улицах все буднично и обыкновенно, привычная глазу толпа на Невском… та же деловая или фланирующая публика; по всегдашнему ходят переполненные трамвайные вагоны, торгуют магазины... и нигде не обнаруживается пока никакого скопления войск воли вообще вооруженных отрядов... Только уже у самого Дворца заметно необычное шевеление... Дворец снаружи принял более боевой вид: все его выходы и проходы, идущие на Неву, облеплены юнкерами. Они сидят у ворот и дверей Дворца, галдят, хохочут, бегают по тротуару в перегонки. Их здесь, примерно, сотни четыре человек»...

Член Гос. Думы Шидловский также бродит по улицам для того, чтобы следить за борьбой. Он нигде её не видит. Не слышно и стрельбы. Все проходит «чрезвычайно тихо и спокойно». Публика поголовно смеется. Никаких столкновений. Только на углу Невского и Б. Морской бывший депутат встретил два враждебных патруля.

Почти такое же впечатление выносит и Пешехонов, ходивший по улицам и расспрашивавший патрули127.

По истине надо иметь много фантазии для того, чтобы уподобить, вслед за Подвойским, Петербург 25-го октября «военному лагерю» с броневиками на стратегических пунктах, кавалерийскими патрулями по городу и мощными военными заставами, охраняющими подступы столицы. Уже с 23-го эти несколько «полков» – нет, «союзов борцов» – «сосредоточенно стояли на заставах», и военная помощь извне могла прийти Правительству только через их «трупы». 25-го на подступах вместо «полков» были красногвардейские «заставы», которые, несмотря на всю свою «сосредоточенность», с легкостью проглядели открытый министерский автомобиль с главковерхом128. «Настроение советских караулов совсем не воинственно», – сообщает Пав. Толстой 25-го свои наблюдения Войтинскому. В подтверждение одна сценка, зафиксированная Сухановым. В начале первого часа направляется Суханов в Мариинский Дворец, где заседает Совет Республики. Путь его лежит через Невский и Мойку. На улицах оживленно, но не тревожно. Вдруг цепь – не пропускают прохожих. Суханов показывает свой предпарламентский членский билет. Цепь расступается, а начальник говорит: «Непонятно. Приказали выступить. А зачем? Неизвестно. Свои же против своих. Странно». Сомнений не было у левого политика и мемуариста: никакого настроения нет – такое войско разбежится и сдастся при первом холостом выстреле.

То был, допустим, обманчивый мираж. Но он предопределял собой до некоторой степени тактику тех, кто находился в стенах Зимнего Дворца.

***

Почему Правительством была избрана «нелепая почти безнадежная» позиция отсиживания в Зимнем Дворце? Для фактической защиты Зимнего Дворца почти ничего не было приготовлено – ни снарядов, ни продовольствия, вызванных днем юнкеров не могли даже накормить обедом. Произошло это естественно, само собой: в Зимнем заседало Правительство, в Зимнем и осталось в ожидании прибытия войск с фронта.

При своем отъезде Керенский, по его словам, поручил Кишкину временно заменить себя в роли как бы главнокомандующего. Другие министры несколько по иному изображают обстановку. Так, по словам Смирнова, вопрос о назначении Кишкина поднялся на заседании Правительства. Оставить защиту Петербурга в руках Полковникова, к которому Правительство не питало доверия, значило наверное, прийти к печальному концу. Надо было хоть в последний момент найти достойное лицо, которому можно было бы вверить дело борьбы с большевиками. Выбор пал на Кишкина. Предоставление ему исключительных полномочий по водворению порядка в столице с подчинением всех военных и гражданских властей было произведено со всеми нужными формальностями – и это как бы опровергает версию Керенского. Факт, может быть, второстепенный сам по себе, но чрезвычайно показательный для дезорганизованной обстановки, в которой происходил отъезд министра-председателя129. В самый критический момент – несколько часов безвластия. Фактически еще Керенским устраненный от дел Полковников130 начинает чрезвычайно пессимистически оценивать положение. Сохранился текст его донесения Духонину, помеченного 10 час. 5 мин.: «Доношу, что положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный мирный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления, казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили. Сознавая всю ответственность перед страною, доношу, что Временное Правительство подвергается опасности потерять власть, причем нет никаких гарантий, что не будет попыток к захвату Временного Правительствах»131.

Вновь назначенный Кишкин, по словам Милюкова, пытался в Штабе «вдохнуть» веру, но «должен был убедиться, что у начальства округа этой веры не было». Тогда «в гневе» он отрешил от должности Полковникова и вернулся во Дворец, чтобы оттуда «организовать сопротивление». Функции командующего войсками были вручены ген. Багратуни. Конечно, «генерал-губернаторские» функции самого Кишкина в это время ограничивались уже более скромной задачей – не о столице шла речь, а только о непосредственной самозащите в Зимнем Дворце. Возможно, что Кишкин и назначенные им помощниками Пальчинский и Рутенберг проявили много мужества и смелости в этот день. Но, что могла сделать за несколько часов кипучая энергия Кишкина и его несомненный организаторский талант? Его практический опыт лежал совсем в иной плоскости общественной работы. По словам Кроля, Кишкин сам сознавал, что он не мог справиться с чуждым ему делом и что принял свое назначение только потому, что и. об. военного министра ген. Маниковский решительно отказался от руководства обороной Зимнего Дворца132.

Во всяком случае Кишкину и его помощникам не удалось ввести порядка в ту невероятную сутолоку, которая отличала правительственный лагерь. Символом организации Зимнего Дворца могли служить те случайно сложенные у парадного входа поленницы дров, из которых юнкерами на скорую руку сооружены были баррикады. Маленькая деталь – забыли не только поставить охрану, но даже запереть двери у выхода из Дворца к Зимней Канавке; может быть, просто не знали о существовании такого выхода, как не знали даже внутренней топографии Дворца вновь назначенные коменданту здания. Через эти забытые двери стали к вечеру проникать во Дворец матросы, солдаты, рабочие, любопытствующие и любители легкой поживы. Организаторы восстания и этот случайный промах защитников Дворца использовали впоследствии в качестве аргумента идеологического: «обитатели дворцовых подвалов в своей классовой ненависти к эксплуататорам» открыли большевикам «тайные» входы, через которые проникли агитаторы ВРК, разлагавшие ряды защитников – то были не случайные лазутчики, а, конечно, специальные посланцы ВРК.

В первую половину дня члены Правительства, по-видимому, не ощущали трагичности своего положения. На пополнение юнкеров из Петергофской и Ораниенбаумской школ, охранявших Дворец, постепенно подошли ударницы из женского батальона, отряд казаков с пулеметами, батарея Михайловского артиллерийского училища, прибыла школа инженерных прапорщиков, собрались добровольцы (их отмечают газетные отчеты). Одним словом, скопилась некоторая военная сила, как будто бы достаточная для того, чтобы продержаться до прибытия войск с фронта. Они шли, как о том свидетельствовали неоднократные заявления из Ставки в течение дня. Правительство чувствовало себя в сравнительной безопасности – пассивность нападающих гипнотизировала сознание. Днем, вероятно, около двух часов Анэ направился в Зимний Дворец. Ему представился по его выражению, «spectacle surprenant». У Адмиралтейства он наталкивается на несколько патрулей ВРК «I’аіг bon enfant, badaud, tranquille» – другими словами «ротозеев». В ста метрах от них группа юнкеров сдерживала сотню таких же зевак из публики. Площадь пуста. Анэ показывает свой корреспондентский билет, и его пропускают без затруднений. Журналист встречает отряд «gosses imberbes» (молокососов), будущих защитников Правительства: «c’est pitoyable et émouvant ce défilé de gamins qui veulent être héroïques»133. Дворец – какая то пустыня. Анэ проходит одну залу за другой, никого не встречая. Правительство словно исчезло, и только в комнате для печати французский журналист находит двух-трех русских собратьев по перу. От них узнает он «новости».

Может быть, некоторая активная инициатива против выступавших могла бы вывести из состояния нерешительности и колебания казаков и кое-какие части гарнизона, – так запоздало предполагает в своих воспоминаниях Малянтович. Но никто этой активности проявлять не намеревался. Правительство и без Керенского, парализовавшего у него яко бы волю к «дерзанию», продолжало считать главной своей задачей воздействие на общественное мнение. Оно обращается с рядом запоздалых, уже не нужных и, вероятно, не доходивших до адресатов воззваний – к населению за подписью зам. председателя Коновалова и к гарнизону от имени военного комиссара ЦИК Малевского и его помощника Скалова. Характерно, что Правительство в своем обращении пытается прикрыться прежде всего авторитетом ЦИК и Совета Республики – по соглашению Де с ними закрыты газеты, проповедующие гражданскую войну, и решено арестовать главных агитаторов, призывающих войска к восстанию против государственной власти и высших органов революционной демократии. Неужели не казались абсурдными эти слова в сложившейся к 25-му обстановке? Воззвание грозило расправой фронта с тылом – расправой силою оружия. Момент борьбы пришел, – констатирует воззвание: «дайте решительный отпор изменнической агитации и прекратите бесчинства в тылу». Как это сделать? «Граждане, организуйтесь вокруг Временного Правительства», – говорит второе обращение. Но как организоваться, как помочь? «Призываю всех к полнейшему спокойствию», – как бы отвечает военный комиссар ЦИК, – «исполняйте приказы только Штаба Петербургского военного округа». Выдвигается не только авторитет ЦИК, но и самого собирающегося съезда советов, который должен провозгласить смену власти: товарищи-солдаты! «контр-революционеры только и ждут момента, когда выступление неизбежно превратится в погром»; военное выступление в момент открытия съезда советов только может его сорвать...

Нет! Не то делало Правительство, что надлежало ему делать в такую ответственную пору. Дешевой демагогией нельзя было увлечь сердца тех, кто мог бы явиться на его защиту.

Подводя вечером итоги своих впечатлений за день в разговоре по юзу с Войтинским, Толстой резюмировал: «паном будет тот, кто соберет хотя бы небольшой кулак... практически, думаю, несколько дней может быть междувластие... а затем все дело будет за Россией и за фронтом». Большевикам удалось создать в Петербурге такой «кулак», хотя бы в лице балтийских матросов и некоторых частей красной гвардии. Правительство об этом даже не помышляло, и, конечно, весьма разнородная тысяча юнкеров без военного руководства создать нужный «кулак» не могла.

У защитников «революционного» Правительства не было никакого энтузиазма – на этом как будто сходятся все свидетельские показания. Ораниенбаумские юнкера, вызванные первыми нести охрану Зимнего Дворца и, очевидно, причисляемые к наиболее верным Правительству войскам, через своих делегатов на гарнизонном собрании в Смольном 18-го октября заявили, что они выступят только по распоряжению ЦИК. Отвечая на запрос Духонина о состоянии юнкерских школ, ген. Левицкий утром 25-го мог только сказать, что активности юнкера не проявят. То, что происходило во Дворце, не могло повысить боеспособность защитников и скорее должно было понижать настроение тех, которые сознательно шли на вооруженный отпор большевикам. Бездейственное стояние среди всевозможных слухов вплоть до того, что глава Правительства сбежал, переодевшись в платье сестры милосердия, отсутствие информации (на первых порах почему то скрывали даже самый факт пребывания Правительства в стенах Дворца), постепенное ослабление веры в подход войск с фронта (складывалось убеждение, что подобные заверения лишь тактика и что их обманывают) должны были разлагать неустойчивые элементы. Они по обычаю того времени начинали митинговать. Наиболее упорными как раз оказались те группы, которые вызывали столько подозрения в предрассветные часы рокового дня – те юнкера, которые были готовы к борьбе и подавлению восстания, по замечанию дневника Рейнгартена, но не хотели «защищать Керенского и его Правительство». Они то и защищали революционное Правительство до последней минуты – может быть, «без одушевления», как отмечает дневник Пальчинского.

Некоторым энергичным людям возле Правительства все же казалось, что имеющиеся силы можно использовать для активных действий. К таким энергичным людям принадлежал комиссар Верховной Ставки Станкевич. Он рассказывает с эпическим спокойствием и даже с некоторым самодовольством о той единственной неудачной попытке проявить активность, которая была предпринята в течение дня по его инициативе. Эпизод совсем незначительный, но он был «единственным» и в силу этого заслуживает быть отмеченным.

В Штабе, – повествует Станкевич, – «все время шли речи о необходимости принять меры к освобождению Мариинского Дворца и телефона. Но часы проходили, и дело дальше разговоров не двигалось... Я предложил сам пойти освободить Мариинский Дворец и попросил дать мне для этого роту юнкеров». По дороге Станкевич узнал, что у Мариинского Дворца «стоит броневик», и решил ограничиться более близким объектом – телефонной станцией. Здесь засел прапорщик во главе группы солдат с «испуганными и встревоженными» лицами. Станкевич увидал, что задача может быть выполнена и без боя, и тогда для захвата телефонной станции отделил десяток юнкеров. Но вдруг со стороны Мариинской площади затрещали выстрелы. «В миг от моей роты юнкеров осталось на улице только несколько человек, остальные все попрятались по подворотням в подъездах домов. Положение было не опасно, так как я, стоя все время на улице, и сравнительно спокойно наблюдая за всей картиной, не слышал, чтобы пули свистели мимо нас». Дальше на сцене появляется броневик, который «тихо и спокойно прошел мимо нас»... «Я решил снять осаду», – замечает Станкевич, – и вернуться в Зимний Дворец. На обратном пути начальник правительственной вылазки из Зимнего потерял половину роты без боя – она была окружена и разоружена на Невском нейтральными войсками. Станкевич убедился на «опытн», что активная борьба почти невозможна.

Есть об этом эпизоде и красочный рассказ пор. Синегуба – он командовал ротой школы инженерных прапорщиков, предоставленной в распоряжение комиссара Верховной Ставки. В других тонах ведется повесть. Она начинается с бытовой сцены, как комиссар перед голодными юнкерами на Дворцовой площади произносит две патетические речи. С хлебом под мышкой юнкера во главе с комиссаром в штатском платье двигаются на освобождение Мариинского дворца и застревают у телефонной станции. Здесь они безуспешно убеждают караул сдаться – убеждают, не открывая огня, дабы не напоминать собой старорежимных городовых, стрелявших в народ. Оставив юнкеров у телефонной станции убеждать прапорщика – начальника караула, сам комиссар за информацией направляется на Невский. Стояли юнкера – стоял и прибывший в то время броневик. Вернулся комиссар. Он согласился «прекратить осаду» и «за это получил свободный проход для юнкеров». Ушли. «Если бы юнкера не были бабами, все дело пошло бы иначе», – заключает свой рассказ Станкевич. А юнкерам, по словам Синегуба, мерещатся упреки и насмешки в Зимнем, и идут они с чувством горечи к виновнику напрасных переживаний...

Как ни расценивать стратегически военные операции, предпринятые верховным комиссаром, придется признать, что в интересах Правительства было бы лучше, если бы вместо описанных активных диверсий он исполнял свое обещание Духонину отправиться навстречу самокатчикам. В воспоминаниях Станкевич не обмолвился ни словом о том поручении, которое давала ему Ставка.

Станкевич увел свой отряд раньше, чем на поле битвы появилась делегация, в лице к. д. Коротнева и с. р. Захарова, посланная образовавшимся в Думе «комитетом общественной безопасности» – тем самым, который накануне вел переговоры с ВРК. Делегация явилась для того, чтобы предотвратить столкновение – ей осталось только протестовать против пребывания на телефонной станции комиссара ВРК. Дума, ограничившаяся протестом претив «всяких насильственных и вооруженных, выступлений» и пригласив население объединиться около «полномочного представительного органа» во имя «подчинения грубой силы праву», фактически заняла нейтральную позицию. Этих «нейтральных» оказалось слишком много 25-го октября. Оставшаяся полурота из отряда Станкевича, возвращаясь в Зимний Дворец под начальством Синегуба, встретила еще два броневика, но уже «нейтральных», выехавших только с целью воспрепятствовать стычкам между обеими сторонами.

Вернувшись в Зимний Дворец, взвод пор. Синегуба застал в Белой зале Дворца митинг, организованный комитетом школ прапорщиков из Петергофа и Ораниенбаума. Представитель Правительства разъяснял обстановку момента. Но знал ли он сам эту обстановку?

Правительство не могло не ощущать своего с каждым часом возрастающего одиночества. Зимний Дворец, постепенно окружаемый враждебной силой, в полном смысле слова был изолирован – никто не пришел к нему со стороны для того, чтобы помочь и разделить с Правительством ответственность. Может быть, только потому, что никто еще не сознавал грозности наступившей опасности и никто еще не предвидел катастрофы. Из Зимнего была сделана попытка искусственно вызвать отклики в столице и созвать «живые силы», которые могли бы сгруппироваться вокруг Правительства. Станкевич себе приписывает инициативу вызвать в Зимний Дворец делегатов от различных общественных организаций после того, как Правительство отказалось последовать совету верховного комиссара, поддержанного министром труда Гвоздевым, перейти в Думу, где собирались «общественники» и занимали, как только что было видно, скорее позицию нейтральную. Заместитель председателя Коновалов разослал от своего имени во все стороны посланцев с «настойчивым приглашением» прибыть в Зимний Дворец. О том, что вышло из этой попытки, рассказывает Набоков.

К сожалению, мы не знаем, к представителям каких общественных организаций были отправлены коноваловские посланцы. Упоминает Набоков членов Совета Республики – учреждения, формально непосредственно связанного с Правительством134. Самый Совет Республики в час дня был уже ликвидирован. Как и все в эти Дни, ликвидация прошла без эффекта (высадили без грома «предбанник», – записывает Гиппиус). По обыкновению в 11 ч. утра собрался президиум Совета Республики. В Мариинском Дворце, – говорит Набоков, – было уже довольно много народа: «преобладало растерянное, взволнованное, беспомощное настроение». «Фракция с. р. отсутствовала совершенно; с. дем. также было немного. Авксентьев не знал, что делать135... В это время пристав Совета сообщил, что сейчас Керенский проехал через площадь, направляясь к Воскресенскому проспекту. О том, где прочие члены Временного Правительства, и что оно делает, никто ничего не знал».

Как характерна такая фраза в воспоминаниях Набокова. Но, пожалуй, столь же характерен и рассказ шт.кап. Ждан-Пушкина (нар. соц.), напечатанный в московской «Власти Народа» на другой день, т. е. 26-го октября. Ждан-Пушкин должен был посетить Авксентьева в Предпарламенте по делам армии. Около 12 час. он был принят председателем. «Спокойно выслушав наше дело, Авксентьев столь же спокойно сказал нам: «В эту минуту большевистские войска занимают Дворец. Правительство собралось Зимнем Дворце под охраной юнкеров и группы, офицеров. Что будет – не знаю. У Правительства здесь никаких сил нет. В ближайшие дни ничего сделать нельзя, ибо нет никакой власти».

Рассказ несколько расходится с повествованием Набокова, но итог восприятия того, что происходило, приблизительно одинаков. Для решения вопроса, что делать, – продолжает Набоков, – Авксентьев созвал сениорен-конвент Предпарламента, вовремя заседания которого Кускова информировала, что прибыл отряд солдат с офицером во главе, что все выходы на площадь заняты, и что офицер желает видеть председателя. «В ответ было заявлено, что... происходит заседание Совета старшин, и что, когда оно окончится, можно будет переговорить с председателем». Через некоторое время Е. Д. Кускова вновь... передала, что начальник отряда предлагает всем собравшимся... немедленно покинуть Мариинский Дворец, иначе будут приняты решительные меры, вплоть до стрельбы. Впечатление получилось ошеломляющее. Никто, по-видимому, не соблазнялся лечь костьми во славу Совета российской республики. В ответ на поставленный ультиматум была наскоро составлена трафаретная формула о применении к Совету насилия и о том, что при первой возможности он будет созван снова: о времени заседания будет сообщено повестками и объявлено в газетах, – заявил председатель, по словам репортера «Дела Народа»136. Члены Совета Республики спокойно проходили через шпалеры вооруженных людей с «обычными бессмысленными, тупыми, злобными физиономиями» по выражению мемуариста. Но как будто бы большого озлобления большевистский отряд не проявлял. Набоков был убежден, что будет арестован; ему показалось, что морской офицер, выпускавший собравшихся на улицу, взглянув на билет Милюкова, «заколебался, но во всяком случае это продолжалось только одну секунду». Видели «характерную фигуру» ген. Алексеева, «видели, – рассказывает Деникин, – как он резко спорил... с начальником караула». Только меньшевик Дюбуа, как тов. министра труда, был арестован в Мариинском Дворце.

По-видимому, ни у кого даже мысли не было отправиться в Зимний Дворец137. И только в 4 часа, узнав, что в его отсутствие на квартиру приезжал посланец от Коновалова, и удивившись приглашению, Набоков направился в Зимний Дворец. Доехал он до Дворцовой площади на трамвае. Оказалось, что площадь уже оцеплена. Солдаты стояли редкими шеренгами (Зимний Дворец «словно опутан в солдатских цепях», – скажут мемуаристы противной стороны). Много народа. «Трудно было понять, что происходило, и какое назначение имели расставленные войска». Набоков молча предъявил первому попавшемуся солдату свой старый пропуск в Зимний Дворец и беспрекословно был им пропущен... Но только один Набоков фактически откликнулся на разосланные приглашения. «Само собой разумеется, – пишет мемуарист, – что присутствие мое оказалось совершенно бесполезным. Помочь я ничем не мог, и, когда выяснилось, что Временное Правительство ничего не намерено предпринимать, а занимает выжидательную позицию, я предпочел удалиться»138.

Возможно, что настроение членов Правительства могло бы измениться, если бы оно встретило отклики извне. Этих откликов не было. «Нас предоставили нашей собственной судьбе, – заключает Малянтоич: «нам словесно сочувствовали и от нас деятельно отрекались». В сущности и «словесныя сочувствия» историк мог бы отметить с трудом. Отдельные голоса не создают общественного настроения. «Пришли в действие все говорильни», – презрительно замечает министр юстиции. Они скорее молчали, пока медленно шли часы тягучего прозябания в Зимнем Дворце. «Все было исчерпано, все испробовано», – писала Кускова в своей волнующей статье «Ночь», явившейся первым откликом современника-очевидца на «великое преступление» в историческую ночь 26-го октября. Прокопович, со своей стороны, позже рассказывая, что он «употребил все усилия, чтобы организовать в городе движение в защиту Временного Правительства139. Уже в 7–8 час. вечера для меня стало ясно, что... на стороне Вр. Прав, никаких сил нет». Но никто не рассказал пока еще конкретно, что же пыталась сделать русская общественность в этот день на помощь Правительству. Некоторые намеки можно найти в показаниях доктора Фейта на московском процессе социал.– революционеров – Фейт управлял делами Ц. К. партии. Он пытался вызвать войсковые части из казарм. Когда Фейт говорил по телефону в те части, которые за несколько часов перед тем «вполне готовы» были «выступить на защиту Врем. Правительства», они «уже отказывались идти на площадь Зимнего Дворца».

Так никто и не выступил. Чем объясняется такое «удивительно молниеносное изменение в настроении войсковых частей»? Не та же ли это психология, в результате которой Набоков ушел из Зимнего Дворца – сознание бесполезности своего участия при пассивной позиции Правительства, да, пожалуй, и тех, которые вызывали? Русская общественность в этот трагический день почти отсутствовала. Неужели прав Изгоев, написавший в своих воспоминаниях: «Режим погибал при всеобщем к нему отвращении. Ясно было, что никто пальцем не шевельнет на его защиту»? И не только Изгоев. Вот «дневник» Гиппиус. Ей, как и Изгоеву, «все видно было заранее» и становилось «скучно и противно». «В эту секунду нет стана, в котором надо быть. И я определенно вне этой унизительной (?) борьбы». Поистине какое то наваждение – Ведь салон Гиппиус все же являлся одним из «штабов» тогдашней общественности... А там в Зимнем росло чувство обреченности, столь ярко сказавшееся в воспоминаниях Малянтовича: «В огромной мышеловке бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, всеми оставленные». И Смирнов говорит о разлитом кругом равнодушии. Сознание обреченности ведет или к полной прострации и безразличию или к росту чувства какой-то высшей жертвенной пассивности, почти геройского подчинения неизбежному року. Так и было в Зимнем Дворце.

Не только у самих министров появляется это чувство обреченности, ее видели и все окружающие. Разочаровавшись в возможности проявить активность среди «обреченных людей», Станкевич спешит уйти в город, перелезая «через неохраняемые баррикады у ворот». У Александровского сада его задерживают. Он показывает свой старый офицерский документ, и его пропускают. Свои стопы верховный комиссар направляет в Городскую Думу, где он нашел «оживленный бурлящий центр общественной анти-большевистской работы». «Было приятно, – вспоминает он, – почувствовать себя опять на людях не среди обреченных. Все помещения полны народа. Много заседаний. Много предположений. Много бодрых решительных слов и уверенных лиц»...

Трудно, соблюдая большую или меньшую точность в деталях, рассказать о том, что происходило в последние часы в Зимнем Дворце. Слишком субъективны восприятия и слишком противоречивы показания очевидцев. Конечно, эти детали не могут изменить общей картины.

В сущности мы не знаем даже точно количества защитников Временного Правительства. Большевики исчисляли их цифрой от 1500 до 2000 человек. К вечеру ряды эти сильно поредели и в огромном здании Дворца казались ничтожными. Покидали Дворец «изголодавшиеся»140, покидали в одиночку и группами павшие духом, покидали обманутые. Едва ли не самым ярким эпизодом в этом отношении был уход артиллерии – он на многих произвел удручающее впечатление. Около 6 час. вечера юнкера Михайловского артиллерийского училища, по приказу начальника училища, покинули Зимний Дворец. Впрочем; не все – часть нарушила дисциплину и отказалась подчиниться приказу. По большевистской версии распоряжение оставить Зимний Дворец было дано начальником училища «под давлением» Военно-Революционного Комитета. В действительности артиллерия была уведена обманным путем политическим комиссаром при училище, назначенным на этот пост еще в дни корниловского «мятежа». Он сам рассказывал в «Былом» этот эпизод и историю о том, как он в Зимнем Дворце разыгрывал роль волка в овечьей шкуре. При выезде из ворот юнкера были арестованы (по-видимому, одной из «застав» Павловского полка) и отправлены в Училище. Ушли и казаки, по воспоминаниям Синегуба, крайне смущенные тем, что единственной пехотой у Правительства оказались «бабы с ружьем». Перед уходом они пожелали переговорить с Правительством – хотели узнать, на что оно рассчитывает. О беседе рассказывает Малянтович. Правительство казакам отвечало то, что говорило юнкерам – оно не может отдать военного приказа: биться до последнего человека; может быть, кровопролитие будет бесцельно и поэтому оно предоставляет свободу действий. Казачий полковник «ничего не сказал» и только «вздохнул». Казаки ушли – «мне казалось», с недоумением в глазах, а, может быть, и с готовым «решением».

В своих воспоминаниях Малянтович несколько резонерствует. Он искусственно придумывает тот ответ, который должно было дать Правительство на вопрос военной молодежи в тот критический момент, когда пришлось бы действовать. День прошел в ожидании. Изредка раздавались одиночные выстрелы. К вечеру они стали учащаться. «Нам докладывали, что наша стража... отвечала на выстрелы или стреляла, когда на Дворец надвигались большевики. Стреляли в воздух. И этого пока оказывалось достаточно: толпа отступала». Но вот и пушечный выстрел. «Мы или нас?» – спросил Малянтович адм. Вердеревского. «Мы», – отвечал тот. – «Вероятно, в воздух», «для острастки». Пальчинский доложил: «дан выстрел из пушки в воздух» – толпа отхлынула. Но должен наступить момент, когда «надо будет дать короткий решительный приказ. Какой? Защищаться до последнего человека, до последней капли крови? Во имя чего? Если власть не защищали те, кто ее организовывал, нужна ли она? И к нам пришли и спросили». «Мы не могли отдать приказ биться до последнего человека, потому что, может быть, мы уже защищали только самих себя». Но «мы не могли отдать и другой приказ – сдаться, потому что не знали, наступил ли такой момент, когда сдача неизбежна»... «Какой же военный приказ могли мы отдать? Никакого». Таким образом, «мы предоставляли свободному решению наших защитников связать свою судьбу с нашей судьбой». Такой приблизительно ответ, по утверждению Малянтовича, дали на митинге юнкеров юн сам, Коновалов, Карташев, Маслов, когда явилась делегация от имени защитников, настаивающая на том, чтобы Правительство выступило в полном составе...

«Какие-то юнкера ушли», – мысленно как бы записывает в свой дневник Малянтович. Эта «запись» методично повторяется и последняя относится к 12 час. ночи: «часть юнкеров Ораниенбаумской школы ушла». «Чем меньше осталось, тем лучше». Это, действительно, под пером Малянтовича резонерство, потому что сам же Малянтович среди других начинает усиленно взывать к общественной помощи. В шесть тридцать вечера из Петропавловской крепости в Штаб прибыли двое самокатчиков и предъявили ультиматум за подписью Антонова-Овсеенко с требованием сдачи Временного Правительства и разоружения всех его защитников. На размышление было дано 20 минут, после чего осаждающие грозили открыть огонь из орудий Петропавловской крепости и с военных судов, стоящих на Неве. Ультиматум не был принят Правительством; вернее, решено было ни в какие переговоры с ВРК не вступать. Вместе с тем Правительство постановило обратиться в Городскую Думу за моральной поддержкой. Одновременно начались усиленные поиски какой-либо физической помощи. Делалось это при посредстве телефона, который оказался не выключенным. Несколько раз звонил Никитин друзьям с просьбой оповестить все демократические организации о создавшемся положении и указать на необходимость привлечь хоть какие-нибудь части войск для поддержки утомленных защитников Дворца. В непрерывных телефонных переговорах с Никитиным, Малянтовичем, Терещенкой находилась и энергичная Кускова. Все взывали о помощи. Но помощи не нашли. «Демократия или вернее подделка под нее этой помощи не дала», – с горечью замечала Кускова в своей статье «Ночь». Кое-кто отправился в Городскую Думу, обошел фракции с сообщением, что наступает трагическая развязка, и что необходимо выступить на защиту Правительства и обратиться с соответствующим призывом к населению. Милюков упоминает, что и Кишкин пытался говорить с Хрущевым и просить подкреплений: что это за партия, которая «не может послать нам хотя бы триста вооруженных человек»141. Но сам Кишкин был одним из главных технических организаторов своей партии. В газетах того времени можно найти немало широковещательных объявлений от имени военной комиссии партии народной свободы – комиссия насчитывала целых четыре специальных отдела. Но она ничем не проявила себя в день, когда оружие решало ближайшую судьбу страны. И невольно вспоминается речь лидера партии на 8-ом съезде, говорившего о воздействиии «применением силы в тех случаях, когда сюда являются люди, заведомо находящиеся на службе у Германии»... Милюков самоуверенно заявлял: революцию «можно остановить, если это... нужно для блага России». Настроение, очевидно, стимул более могучий, нежели разум и логика.

Из реальных попыток помочь Правительству мы знаем только одну, которую пытался организовать Савинков, и которая цели своей также не достигла. Днем Савинков отправился, по его словам, отыскивать ген. Алексеева для того, чтобы с ним посоветоваться, что можно предпринять на помощь Правительству142. «Ген. Алексеева я разыскал только ночью, – рассказывает Савинков, – мы решили сделать попытку освободить Зимний Дворец. Был первый час ночи. Я пошел в Совет Союза Казачьих Войск, и мне удалось убедить представителей казачьих полков и военных училищ собрать хотя бы небольшую вооруженную силу, чтобы попытаться дать бой осаждающим Зимний Дворец большевикам. В половине второго ген. Алексеев принял депутацию юнкеров и, переговорив с ней, наметил план предстоящих военных действий. Этим военным действиям не суждено было осуществиться. В два часа ночи, раньше, чем казаки и юнкера успели собраться, Зимний Дворец был взят большевистскими войсками».

Деникин со слов близкого Алексееву человека, ротм. Шапрона, опровергает версию Савинкова. Действительно, Савинков вечером появился на конспиративной квартире, куда друзья увезли Алексеева, принимая некоторые меры к его безопасности. Савинков очень театрально и с пафосом обратился к Алексееву с призывом выполнить свой долг и ехать к казакам. Тогда Шапрон стал доказывать бессмысленность такой авантюры, которая: могла привести только к выдаче Алексеева большевикам. Алексеев отклонил предложение Савинкова, как безнадежное. Савинков был склонен, и к театральности, и к пафосу, и тем не менее я не могу себе представить, чтобы он так изменил в своих воспоминаниях сущность дела. Мог запамятовать и Шапрон, не сочувствовавший предприятию – тем более, что Савинков в статье, напечатанной в «Русских Ведомостях» по свежему следу (21 ноября) дал ту же версию, что и в позднейших воспоминаниях. Воспоминания Грекова отчасти подтверждают изложение Савинкова и во всяком случае свидетельствуют о более длительных и серьезных переговорах казаков с Алексеевым. Греков прямо говорит, что председатель Совета казачьих войск Аникеев и его заместитель Михеев вернулись с «тайного заседания», созванного ген. Алексеевым. На вторичном совещании будто бы обсуждалась совместная поездка Алексеева и Савинкова навстречу 3-ему корпусу ген. Краснова... В конце концов неосуществленные решения и предположения в историческом обзоре событий значения не имеют – из инициативы Савинкова ничего не вышло.

***

Не имея никакой помощи со стороны, осажденные в Зимнем Дворце начинают принимать реальные меры к самозащите – так, чтобы продержаться до утра, когда подойдут войска с фронта. Прежде всего все силы; сдвигаются во Дворец – Штаб оставлен. И немудрено, что его занимают большевики отрядом всего в 50 человек. В Штабе был арестован генерал-квартирмейстер Параделoв и несколько человек, находившихся с ним. По-видимому Параделов сам остался в Штабе143, будучи не согласен с тем, что Правительство не приняло ультиматума (Параделов подал даже рапорт об отчислении от должности в виду того, что у него «нет уверенности в правильности избраннаго (Временным Правительством пути»). Отказался нести обязанности командующего и ген. Багратуни144. Начальником обороны был назначен подп. Ананьин, стоявший во главе школы инженерных прапорщиков, которой суждено было сделаться, как наиболее организованной единице, основной опорой осажденного Правительства. Распределены были роли защитников на случай приступа, расставлены на баррикадах оставленные казаками пулеметы145.

Военная власть не препятствовала выходу из Дворца юнкеров, колеблющихся и сомневающихся. Она не руководилась теми соображениями, которые выставляет Малянтович, и которые больше характеризуют его личные ощущения. Спаянное меньшинство – более крепкая опора, нежели распаянная масса, подверженная разлагающему влиянию пропаганды. А последняя проникала разными путями. Одним эпизодом можно охарактеризовать положение. Около 8 час. вечера в Зимний Дворец, приведенный уже в боевое состояние в ожидания атаки, легко проникает один из руководителей осады Чудновский. Прибывает он по приглашению делегата Ораниенбаумской школы юнкера Киселева для переговоров о «сдаче, при чем юнкера «честным словом» гарантируют Чудновскому полную неприкосновенность. Чудновский и Киселев по распоряжению Пальчинского были арестованы, но по настоянию юнкеров были выпущены. Вместе с ними ушла и часть юнкеров, не желавших больше сражаться.

Положение все еще не казалось безнадежным. В 7 час. веч. Дитерихс из Ставки беседует с пор. Данилевичем. Передавая146 наштаверху телеграмму Правительства с просьбой ускорить присылку войск, Данилевич от себя добавляет: «ныне и несколько ранее шла и идет стрельба сравнительно редкая, и, думаю, нервная, так как нападения пока не произошло, и большевики держат себя сравнительно пассивно. Во время моего разговора с вами было 3–4 орудийных выстрела, которые, судя по звуку, идут из нашего стана. Временное Правительство в полном составе сейчас в Зимнем Дворце и не думает отсюда уходить до ликвидации конфликта... Понемногу налаживается организация и руководство теми немногими частями, которые у нас есть147. Лично думаю, что если действительно будет использовано то, что есть, то положение Правительства не безнадежно». Дитерихс, сообщая о казачьих полках, которые должны придти в Петербург утром и вечером 26-го, высказывает полную уверенность в том, что «тяжелое положение пройдет почти само собой».

В 9 часов вечера Правительство обратилось к населению со следующей радио-телеграммой: «Петроградский Совет Р. и С. Д. объявил Временное Правительство низложенным и потребовал передачи ему власти под угрозой бомбардировок Зимнего Дворца из пушек Петропавловской крепости и крейсера «Аврора», стоящего на Неве. Правительство может передать власть лишь Учредительному Собранию, а потому постановило не сдаваться и отдать себя под защиту народа и армии, о чем послана телеграмма в Ставку. Ставка ответила о посылке отряда. Пусть страна и народ ответят на безумную попытку большевиков поднять восстание в тылу борющейся армии». Около этого же времени, после холостого сигнального орудийного выстрела из Петропавловской крепости, началось фактическое наступление на Зимний Дворец. Дело, впрочем, ограничилось на первый раз ружейным и пулеметным (при участии броневиков) обстрелом Дворца148. Интенсивный обстрел и ответный огонь осажденных продолжался примерно около часа. Затем перестрелка замерла. Исполнительный Комитет Почтово-Телеграфного Союза разослал сообщение: «первое нападение на Зимний Дворец в 10 час. веч. отбито», а Правительство доводило «до сведения»: «Положение признается благоприятным... Дворец обстреливается, но только ружейным огнем без всяких результатов. Выяснено, что противник слаб».

Картина, действительно, была приблизительно такая: «Беспорядочные толпы матросов, солдат, красногвардейцев то наплывают к воротам дворца, то отхлынывают». Эта характеристика все того же Антонова-Овсеенко149. Пальчинский в кратких отметках в своей записной книжке подчеркнул, что наличных сил для защиты было достаточно; трагично было отсутствие командного состава – всего пять «действующих» офицеров. Это приводило к дезорганизации.

Первое наступление на Зимний Дворец имело последствием сдачу ударниц женского батальона – они не выдержали огня, по утверждению большевистских источников. Очевидно, эта сдача была связана с тем выступлением на «освобождение» ген. Алексеева, которого не мог предотвратить начальник обороны полк. Ананьин. Ему пришлось донести Правительству, что вылазка, произведенная ударницами, «привела их к гибели». Это, конечно, было фигуральным выражением в словесном докладе, который был сделан Правительству пор. Синегубом. У Малянтовича просто «записано»: женский батальон ушел... В ближайшие дни в газетах того времени сообщались фантастические сведения о женском батальоне в Зимнем Дворце. Например, во «Власти Народа» 28-го, со слов приехавших из Петербурга авторитетных свидетелей, рассказывалось, что после ухода юнкеров Дворец самоотверженно защищал только женский батальон, расстрелянный из пулеметов бронированных автомобилей. Батальон потерял 500 женщин. Невероятно, конечно. Едва ли в таком числе женщины вообще были во Дворце150. По-видимому, при самой сдаче или вернее при захвате Дворца ударниц уже не было..

В 11 час. вечера начался обстрел Дворца из орудий Петропавловской крепости.

***

Почему большевики так медлили с захватом Зимнего Дворца? Еще утром был заготовлен Антоновым-Овсеенко тот ультиматум, который вручен был Правительству через Штаб в 6 час. вечера. Уже в 10 час. утра ВРК было выпущено извещение: «Временное Правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета Р. и С. Д. – ВРК». В 2 часа 35 мин. дня на экстренном, заседании Петроградского Совета Троцкий заявил, что «Временное Правительство больше не существует» и что в действующую армию послана радио-телеграмма о падении старой власти. «Судьба Зимнего Дворца, – говорил он, – должна решиться в течение ближайших минут». Впервые на заседании Совета открыто появился Ленин и произнес речь о задачах советской власти. До этого момента Ленин скрывался в задних комнатах Смольного в замаскированном виде. «Он был обвязан платком, как от зубной боли, с огромными очками, в Плохом картузишке», – вспоминает Троцкий. – «Вид был довольно странный, но проходивший случайно мимо Дан, у которого глаз был «опытный и наметанный», разобрал маскарад, «толкнул локтем Скобелева, мигнул глазом и прошел». «Владимир Ильич тоже толкнул меня локтем: «Узнали подлецы». «Но это было не опасно, потому что в этот момент мы были господами положения». Если бы «не опасно», зачем понадобился маскарад (по словам других Ленин был даже загримирован) в неприступной большевистской цитадели – в Смольном, который охраняли «100 пулеметов»?151.

Минуты, исчисленные Троцким, следовали одна за другой, проходили часы, а Зимний Дворец не только не был взят, но даже не было сделано попыток его захватить. В ожидании фактического падения Временного Правительства не открывался и съезд Советов – ведь его надлежало поставить перед совершившимся фактом. Из Смольного шли настойчивые требования взять немедленно Зимний Дворец. Штаб ВРК назначил окончательный срок на три часа – в момент, когда в Совете Ленин произносил здравицу во имя грядущей социалистической революции. Затем срок был перенесен на 6 часов – момент предъявления ультиматума. Истекли и назначенные ультиматумом минуты, великодушно «по настоянию» Штаба осажденных срок ответа был продлен еще «на 10 минут». Так нетерпеливы были осаждающие. Началась перестрелка, но Зимний Дворец все еще не был взят.

Наконец, открылся съезд в 10 часов 40 мин. Ленин на съезде не появился. Он, как «лев» в клетке, метался в маленькой комнатке подле заседания и «ругался». Отсюда он слал одну записку за другой Подвойскому, Антонову и др.152 На съезде, открытом Даном и давшем большевикам 390 голосов из 650, происходила обычная фракционная волокита. Представители с. р., меньшевиков, бунда, фронтовых групп, выступали со внеочередными заявлениями протеста против заговора и захвата власти. Протестанты покидали съезд. Ушли с него и меньшевики-интернационалисты во главе с Мартовым, предложившие (прервать «работы съезда до выработки платформы мирного разрешения кризиса путем создания общедемократического правительства. Левые с. р., высказываясь за создание «единого революционного фронта», но против предложенной Троцким резолюции с приветствием «победоносному восстанию», на съезде остались.

А Зимний Дворец все еще не взят. На съезде, где остались только единомышленники, объявляется перерыв. Зачем? Очевидно, заговорщики не очень верили в прочность настроений серой съездовой массы – боялись «нервировать» съезд, по выражению Троцкого; другими словами – той психологической изоляции большевиков, которая могла создаться на съезде. Только окончательная развязка, реальный конец Временного Правительства, ставившая съезд перед совершившимся фактом, могла поднять настроение и заставить съезд идти вслепую по трафарету за «вождем». До этого момента успех восстания стоял еще под вопросом.

При таких настроениях трудно понять, почему медлили восставшие с захватом Зимнего Дворца, раз у них, действительно, была сила. Предположения, которые делал ген. Левицкий в утреннем разговоре с Духониным, как будто бы не были основательны. Свой разговор он закончил словами: «Малая решительность большевиков, давно уже имевших фактическую возможность разделаться со всеми нами, и дает мне право считать, что они не посмеют пойти в разрез с мнением фронтовой армии и дальше указанного не пойдут». Центр настойчиво и многократно требовал активных действий против Зимнего Дворца. Действующие на местах «революционные штабы» выдвинули внушительные, по крайней мере по внешности, силы по сравнению с тем, чем располагали защитники Зимнего Дворца. «Цепи» Чудновского, включавшие артиллерию, броневики, пулеметы и пехоту, подступили к самому Дворцу; Петропавловская крепость, где обосновался Подвойский, грозила артиллерийским обстрелом; с «Авроры», окруженной миноносцами, грозно смотрели шестидюймовки под бдительным надзором Антонова-Овсеенко. И, все-таки, что-то мешало приступом захватить Зимний Дворец.

Едва ли можно поверить тому, что не наступали по какому то неожиданному сантиментальному чувству – желая сохранить жизнь членов Правительства и защищающих его юнкеров, и не желая производить разрушения во Дворце153. Едва ли можно поверить и Подвойскому в том, что замедление диктовалось стремлением добиться сдачи Зимнего Дворца, заставить защитников его сложить оружие и тем морально унизить Правительство. Такая тактика не соответствует злобным и бессильным «рычаньям» Ленина в Смольном. Придется откинуть и версию, которая объясняет задержку в последнем акте восстания желанием избежать тех сотен героических жертв со стороны «красных», которые были бы неизбежны при штурме.

Было что то другое, что мешало активным действиям. Какие то случайности врывались в командные распоряжения. Случайности подчас даже мелкие и комические. Так было условлено с новым комендантом Петропавловской крепости Благонравовым, что по окончании окружения Зимнего Дворца на крепостной мачте будет поднят красный фонарь. И вот никак не могли поднять на мачту этот злосчастный фонарь – забыли приготовить заранее, а во всей Петропавловской крепости красного фонаря найти не могли. Был, наконец, получен приказ вести артиллерийскую стрельбу из Петропавловской крепости боевыми снарядами. Но орудия... не стреляли – не доставало каких-то частей. Пришлось наскоро искать не столько недостающих частей, сколько других артиллеристов. Присланы были два моряка. Пушки застреляли, но снаряды ложились вне зоны пристрела. Из 35 выстрелов попадание было только два раза и то по карнизу Дворца. «Я вышел после полудня», – записывал на другой день Бьюкенен, «чтобы взглянуть на повреждения, причиненные Зимнему Дворцу в прошлый вечер длительной бомбардировкой, и, к моему удивлению, несмотря на близость прицела, со стороны реки имелось всего три отметки в тех местах, где ударила шрапнель. Со стороны площади стены были испещрены тысячами «пуль от пулеметов, но ни один выстрел из полевых орудий... не попал в здание».

Троцкий должен признать, что, очевидно, и самые верные артиллеристы давали преднамеренно перелеты. Когда захотели пустить в ход шестидюймовки «Авроры», то оказалось, что крейсер в силу своего расположения по Зимнему Дворцу стрелять не может. И дело ограничилось устрашением – холостым выстрелом154. Так «басы Авроры возвестили миру о рождении новой эры», по выражению советского беллетриста Эренбурга.

Я несколько опередил события. Обстрел из орудий начался только в 11 час. вечера, когда в Смольном открылся съезд советов, и когда наступил как бы последний час для выполнения плана, которому мог грозить срыв. Вернемся к хронологически прерванному повествованию.

В тот самый момент, когда начался обстрел Зимнего Дворца т. е. около 9 часов, собралась Городская Дума. Там Станкевич нашел атмосферу «бодрую и уверенную». Вероятно, более прав другой свидетель, Игнатьев, характеризующий обстановку в Думе, как «тревожную». За День ни Дума, ни руководящие в ней политические партии никакой помощи Правительству сорганизовать не сумели, несмотря на существование централизованной организации домовых комитетов с районными комиссарами и пр. «Революционная демократия разговаривает, революционное Правительство погибает», – с горестной язвительностью заметил Никитин в последнем своем телефонном разговоре с одним из друзей.

При открытии заседания Думы городской голова Шрейдер сообщил, что через «несколько секунд» начнется обстрел Зимнего Дворца. Дума решила послать три делегации в целях предотвратить катастрофу – на крейсер «Аврору» (во главе с гр. Паниной), в Смольный (сам Шрейдер) и в Зимний Дворец (председатель Думы Исаев). Заседание Думы было прервано. Через два часа делегации вернулись – он не были пропущены патрулями... Возобновилось заседание Думы. Хоры полны публики, в проходах – общественные деятели и представители районных Дум. На кафедру «вбегает» с. р. Быховский и взволнованно сообщает, что ему только что удалось переговорить по телефону с министром земледелия с. р. Масловым в Зимнем Дворце. Маслов просил его передать, что положение во Дворце тяжелое, что министры готовы погибнуть, и что последнее его, Маслова, слово перед смертью будет «проклятие той демократии, которая послала его в Правительство, а теперь изменила». Заявление это при нервной обстановке произвело «потрясающее впечатление». Более экспансивные, как всегда, женщины, Панина и Нечаева, взволнованно призывают Думу идти и умереть вместе со своими избранниками в Зимнем Дворце. Дума поименным голосованием принимает решение идти ко Дворцу – решение было принято 62 голосами против 14 голосов большевиков и при 3 воздержавшихся.

После решения – умереть с Правительством, – прошло полтора часа. Звонили по телефону в партийные организации, в Исполнительный Комитет Совета Крестьянских Депутатов и т. д., созывая ночью людей идти умереть на Дворцовую площадь. Сносились с Зимним, уславливались о порядке шествия, устанавливали сигналы – три раза махнуть зажженным фонарем и т. д. Возвышенная, граничащая с героическим экстазом атмосфера постепенно рассеивалась. Настроение опадало. И когда уже пошли, не было ни подъема, ни вдохновения. Шли, по словам Зензинова, стройными рядами и с пением «марсельезы». Прошли шагов двести, и на Казанской площади были остановлены патрулем. Двигалась, вероятно, очень нестройная толпа – к думской процессии присоединилась и публика. И вряд ли эта ночная «демонстрация бессилия» во главе с Прокоповичем и Шрейдером могла произвести импозантное впечатление на патруль, остановивший процессию. Потолкавшись с час на месте, продрогнув и промокнув, процессия вернулась в здание Городской Думы.

Алданов (в «Картинах октябрьской революции») с большой иронией говорит об этой «исторической и истерической» сцене в Думе. Интеллигентная масса, вероятно, подвержена коллективному психозу, как и всякая толпа. Революционная фразеология тождественна во все эпохи. Одному наблюдателю того времени (Амари) казалось, что в эти дни в русской действительности плох е актеры разыгрывали пьесу из истории французской революции. О готовности умереть говорили слишком часто, не сознавая, что подобные слова могут к чему то обязывать. О смерти говорил Некрасов на кадетском съезде 28 марта, Милюков в дни апрельского кризиса, Авксентьев на московском совещании, Корнилов в Ставке, Керенский в Предпарламенте и еще раньше 1 марта, Дан на Съезде советов; «сложить свои головы» после большевистского переворота готовы были и Скобелев в Комитете Спасения, и Церетелли на Земском Соборе и Мартов. Представители Совета Кр. Деп. обещали на Московском Совещании жизнь отдать за Врем. Правительство и т. д. Говорили все, вероятно, искренно и с подъемом. Так и в Думе 25-го сознание того величественного, что должно произойти, исторгало слезы восторга. Думское решение вызвало подъем и у осажденных во Дворце. И объективно бессмысленный жест превращался в положительный фактор – людям, идущим на гибель, всегда нужна моральная поддержка: это была нравственная поддержка защитникам Зимнего Дворца. Ночная «демонстрация бессилия» со стороны Думы имела и другие более значительные результаты. Она совершила перелом настроения в рядах антибольшевистской революционной демократии и сделала возможным тот факт, что дальнейшее сопротивление большевикам велось под её флагом – наряду с идеей изоляции мятежа оказалась возможной и идея вооруженного ему отпора...

И не так уже наивен был официоз народных социалистов («Народное Слово»), усмотревший «здоровое государственное чувство» в «героическом, полном великого самозабвения акте Петроградской Думы». Так что В. А. Оболенский совершенно напрасно впоследствии со стыдом вспоминал свое участие в думской процессии, ходившей спасать Правительство («На чужой стороне»).

Когда думское шествие вернулось назад около 3 час. ночи, в Думе собрались представители всех организаций, принявших решение организовать «Комитет спасения родины и революции» в составе представителей Думы, старого ЦИК, Исп. Ком. Кр. Деп., ушедших со съезда советских фракций с. р. и с. д., Предпарламента, фронтовых комитетов, профессиональных организаций и социалистических партий. Постановлено было обратиться к стране с призывом бороться против большевиков за восстановление Временного Правительства – правда, Правительства уже нового, а не старого состава. И все-таки – какая огромная дистанция между Комитетом Спасения и думским Комитетом Безопасности, который вел переговоры с большевиками и в политической борьбе склонен был занимать позицию нейтральную! – Дума не должна вмешиваться в политическую борьбу, – доказывал за несколько часов перед тем с.р. Капица: у Думы нет основания защищать «персональные интересы» (?) и в частности Керенского (по отчету «Дела Народа»).

***

«Посмертному» письму Маслова суждено было сделаться последней каплей, нарушившей душевное равновесие многих и многих представителей революционной демократии – даже того её крыла, которое никакого участия в последующей вооруженной борьбе не принимало, а частью даже поддерживало большевиков.

Только что, в перерыве на съезде советов, принята фракцией меньшевиков-интернационалистов, т. е. группой Мартова, резолюция, осуждающая «военный заговор»: переворот грозит вызвать кровопролитие и торжество контр-революции, которая задавит в крови все движение пролетариата; единственным исходом из такого положен я могло бы явиться соглашение восставшей части демократии с остальными демократическими организациями. Частное письмо от того же 25 октября, адресованное из Петербурга в провинцию, раскрывает скобки и объясняет психологию этих людей в момент, когда, казалось бы, торжество большевизма обеспечено. Они в него не верят – они осуждают большевисткое восстание, но противодействовать ему не будут; они дадут вооруженный отпор Правительству, если последнее будет, силою оружия подавлять восстание, и сами готовы умереть на баррикадах вместе с пролетариатом.

В Смольный доносится гул орудийных выстрелов. У Мартова «истерика», по выражению большевистских наблюдателей... Взволнована и группа бундовцев во главе с Абрамовичем, который предлагает отправиться к Зимнему Дворцу и «погибнуть с Правительством». Каменев предпочитает «победить или умереть со всероссийский съездом»...

И, быть может, несколько неожиданно мы встречаем на минном заградителе «Амур», который должен был начать обстрел Зимнего Дворца в виду «неприспособленности» «Авроры», «советскую» делегацию с целями, аналогичными тем, с которыми почти одновременно посылались делегации из Думы. Эта советская делегация из двух левых с. р. и двух меньшевиков-интернационалистов пытается убедить матросов не стрелять по Зимнему Дворцу – там находятся и министры социалисты. Кто то из состава делегации «с дрожью в голосе» сообщал, что «Маслов проклинал демократию»... В это время влетел посланец с приказом немедленно начать стрельбу... Другая «советская» делегация направляется к Зимнему Дворцу. Она дошла до помещения Штаба и оттуда до телефону старается соединиться с Зимним Дворцом для того, чтобы «без крови сговориться». Уходили эти делегации из Смольного под «хохот и издевательства» большевистской толпы, – вспоминает Бонч-Бруевич.

И не только «толпы». Мстиславский пытается в своих воспоминаниях опошлить чувство пробудившейся общественной совести у той фракции социалистов-революционеров, от имени которой он делал предложение «немедля прекратить видимость боевых действий, так как слишком ответственны, слишком велики стоящие перед нами решения, чтобы принимать их – отвлекаясь, волнуясь гулом канонады». Слово это подхватывает Троцкий: кому могут мешать звуки перестрелок? Напротив. Они помогают работать...

***

Мы не знаем, стали ли бы в действительности стрелять шестидюймовки с «Авроры» или орудия минного заградителя «Амура». Выполнение «приказа», который мог бы иметь «роковое значение», было задержано. «Мы порешили выждать еще четверть часа, инстинктивно чуя возможность смены обстоятельств» – слова эти, принадлежащие одному из руководителей боя, соответствовали моменту. Парламентеры с новым ультиматумом, во главе с Чудновским, проникли в среду осажденных. Цитадель Временного Правительства решено было сдать – это было решение начальника обороны. Наступили последние минуты. Еще раз Никитин соединился по телефону со своими друзьями и передал через них «привет» демократии. Когда один из говоривших (Хижняков) пытался вновь вызвать Зимний Дворец, он услышал лишь «дикий шум с отдельными возгласами обезумевших людей»...

Надо прочесть исключительно талантливые воспоминания Синегуба, по внешности как будто бы сумбурные, но тем самым с поразительной образностью передающие атмосферу в последние часы Зимнего Дворца. Внешняя хаотичность для автора только литературный прием. Синегуб с подлинной яркостью изображает свое собственное, граничащее с невменяемостью состояние, чувства и мысли защитников Правительства и весь окружающий хаос. Залы дворца кишат просачивающимися из задних входов матросами и красногвардейцами. Часто не разберешь, где свой, где чужой. Матросы разоружают отдельные группы юнкеров. С револьвером в руках, окруженный десятком юнкеров, появляется Пальчинский, самый действенный из всех начальствующих в Зимнем Дворце. Победители переходят на положение пленных. Но там, за стенами, тысячи, а здесь сотни неорганизованных, подчас без руководства, без офицеров...

Шум снаружи – это «аккомпанимент к тишине», жуткой уже тишине, воцарившейся в министерской комнате. «Тревожный шум в самом дворце» – ворвались откуда то 30–40 человек. Бросили бомбы. Опять тишина. Опять ворвалась толпа. Уже большая – человек 100. Пальчинский доложил, что юнкера приняли ее за делегацию от Думы. Толпу обезоружили, «И вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться». «Шум зазвучал иначе». Ясно «нас берут приступом», – так снова полузаписывает, полувспоминает Малянтович...

Большевистских мемуаристов – из тех, кто руководил осадой Зимнего Дворца, не удовлетворяет такая проза при описание «героического момента революции», «прекрасного», «незабвенного» захвата Зимнего Дворца. В патетических тонах стремятся они описать «подвиги красных героев» в ночь с 25 на 26 октября. Визжат ядра орудий, рвутся гранаты, трещат пулеметы. Идущие на приступ «перелетают» баррикады. Защитники смяты155. Дворец занят. Врываются во Дворец. Разметывают защитников Правительства. Юнкера бросают оружие. Ищут «виновников». Взламываются двери запертых комнат. Вот дверь, у которой стоят окостеневшие от ужаса, скованные долгом юнкера. Временное Правительство! Наставляют штыки – долой! Массы врываются в комнату... Все арестованы. Низвергнутые «лепечут о защите от масс». Так приблизительно в вечер воспоминаний в 1920 году изображал дело Подвойский.

Трудно себе представить, каким образом при такой «бешенной» атаке захват Зимнего Дворца стоил, «всего лишь шести жертв» со стороны наступавших. Это почти официально заявил после переворота Зиновьев и позже (10 ноября) подтвердил. В Рев. Ком. – «несколько раненых о обеих сторон и 6 убитых среди войск ВРК»156. Наблюдателю со стороны этот «бешеный» приступ не покажется действительный боем. И он, конечно, будет более прав в своих оценках. «Организованной защиты не было, и несчастных случаев с той или другой стороны было сравнительно немного», – запишет сэр Дж. Бьюкенен, наблюдавший из окон английского посольства в самый разгар бомбардировки, в 11 час. вечера, как трамваи продолжали спокойно проходить через Троицкий мост157.

Троцкий, написавший историю октябрьского переворота – пока единственную, если не считать соответственных страниц общего труда Милюкова и «записок» Суханова, – не последовал в своей книге целиком за версией большевистских апологетов; на его изложении операции вокруг Зимнего Дворца сказалось влияние «белогвардейских» источников. Но все-таки «Дворец не сдался, а взят штурмом». Правда, в такой момент, когда «сила сопротивления осажденных успела окончательно иссякнуть. Он повторяет рассказ Малянтовича, как в коридор ворвалась уже не потайным ходом, а через защищаемый двор, сотня врагов, которых деморализованная охрана приняла за депутацию Думы. Вероятно, такой ошибки и не было. Ворвалась толпа за парламентерами и действительно тем самым разрушила «штыковую в огненную преграду» между наступающими и обороняющимися: площадь стала вливаться во двор, из двора во Дворец и растекаться по лестницам и коридорам. «В коридорах фантасмагорические встречи и столкновения. Все вооружены до зубов. В поднятых руках револьверы. У поясов ручные гранаты. Но никто не стреляет, и никто не мечет гранат, ибо свои и враги перемешались так, что не могут оторваться друг от друга»... Вот дверь, у которой юнкера застыли в последней позе сопротивления. Их разоружают. Победители врываются в комнату министров. «Объявляю вам, членам Временного Правительства, что вы арестованы», – провозглашает Антонов от имени ВРК. Часы показывают 2 часа 10 минут ночи. Члены Временного Правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, – отвечает Коновалов. Неизбежная часть ритуала соблюдена.

К словам Троцкого нужны поправки. Их делает Синегуб. Начальник обороны послал Синегуба предупредить Правительство, что он вынужден сдать Дворец, и что юнкерам обещано сохранение жизни. О Правительстве «парламентеры» отказались говорить. Среди министров происходит совещание о капитуляции. Толпа, сопровождавшая Антонова, останавливается перед юнкерской охраной, и в комнату, где находится Правительство, Пальчинский ввел лишь одного Антонова. К юнкерам вышел затем Пальчинский и объявил решение: принять сдачу бед всяких условий, выражая этим подчинение только силе, что предлагается сделать и юнкерам. Последних пришлось убеждать – и Пальчинскому, и Коновалову, и кому-то еще, и доказывать, что дальнейшее сопротивление приведет лишь к бесцельной и бессмысленной гибели. Юнкера молчали, а «шляпенка», – как окрестил Синегуб Антонова-Овсеенко, – надрывалась в призывах к «революционной дисциплине» по адресу наступавшей толпы.

Фальшива в значительной степени театральная инсценировка, которую пытаются изобразить и Троцкий и сам Антонов. Министры расселись за столом – словно происходит заседание каких- то авгуров, но авгуров испуганных: «все тринадцать застыли они за столом, сливаясь в одно трепетное бледное лицо». Сцена выросла из фразы в воспоминаниях Малянтовича: «сядем за стол», – сказал Кишкин158. Более правдиво и жизненно рассказал Синегуб: «с величайшим спокойствием, какое может быть лишь у отмеченных судьбой сыновей жизни, смотрели частью сидящие, частью стоящие члены Временного Правительства». «Мы не сдались и лишь подчинились силе и не забывайте, что ваше преступное дело еще не увенчалось окончательным успехом», – слышится чье-то мужественное заявление...

Ни растерянности, ни колебаний. А момент был все-таки жуткий. Во Дворец ворвалась не революционная когорта большевистской рати, а в полном смысле слова разношерстная толпа с присущими ей эксцессами и насилиями; толпа, возбужденная боевой обстановкой стрельбы, порохом, бомбами. Хулиганские элементы начали свои подвиги с разграбления Дворца – этого не отрицают ни большевистские мемуаристы, ни советские историки. Вероятно, здесь собрался весь тот «деморализованный охлос», который некоторые исследователи нашего недавнего прошлого так склонны выдвигать на авансцену при описании октябрьских дней159. В отношении министров раздавались недвусмысленные угрозы расправы. Правда, и Малянтович, и Синегуб, и Карташев указывают и на другое – на какое-то добродушие и недоумение при индивидуальном соприкосновении представителей двух разных, как будто бы, миров. Стража и арестованные перекидываются замечаниями, которые переходят в беседы. Даже Антонов-Овсеенко отмечает, что Терещенко «наседает» на матроса с «Авроры»: как вы управитесь без интеллигенции; Карташев чуть-ли не ведет богословский спор с каким-то матросом; третий – анархист, уверяет, что большевики захватили власть не надолго – власть должна принадлежать им, анархистам, эту власть отрицающим. Среди охраны уже выделяются защитники. Нет того ненавистного классового врага, которого так старательно хотела бы отыскать большевистская литература160.

Министров под охраной 25-ти конвоиров выводят на двор – их должны отвести в Петропавловскую крепость. Перебираются через полуразбитые баррикады. Стража в темноте растеривает арестованных. Малянтович должен ухватиться за кушак своего матроса, чтобы не очутиться одному в новой враждебной толпе. Кто-то ударил Ливаровского, министра путей сообщения. Два матроса ведут Карташева – один все заводит в сторону, к стене, словно хочет его прикончить, другой оберегает своего недавнего оппонента в религиозной дискуссии. Он назвал даже Карташеву свою фамилию – со временем она войдет в историю. Арестованные выведены на площадь и окружены конвоем. Толпа кругом не так велика, как это может показаться по описаниям большевиков. Это – не тысячи, запрудившие дворцовую площадь и сплошной стеной окружавшие Дворец, скорее – «кучки людей», по утверждению Смирнова, теряющиеся в обширном пространстве и как-то неожиданно выступающие из царящей темноты. В толпе много пьяных. Так утверждали в своих тогда же напечатанных рассказах и министр труда Гвоздев и министр земледелия Маслов («Дело Народа»), «Настроение становится враждебным», – характеризует положение Малянтович. Был момент, когда толпа прорвала охрану и, по свидетельству Никитина («Раб. Газ.»), последствия могли бы быть тяжелыми, если бы не энергичное вмешательство Антонова-Овсеенко. Толпа раздраженно ищет Керенского, на личности которого агитация и демагогия искусственно сосредоточили ненависть и раздражение. Будь Керенский среди арестованных министров, может быть, самосуда нельзя было бы избежать – таково впечатление самих арестованных... Угрозы самосуда повторились на Троицком мосту, когда произошла встреча с новой толпой – может быть, всего «несколько десятков». Какие то провокаторские или озлобленные голоса кричали: «в воду их, кровопийцев, изменников, продавших Россию немцам». «Эй, вы, до победного конца! Потопить их всех, и короток суд». «Чудесная случайность спасла нас», – утверждает Малянтович: броневик «по недоразумению» стал обстреливать мост. Толпа разбежалась. Конвой и арестованные полегли на землю...

Наконец, Петропавловская крепость и в ней Трубецкой бастион, в казематы которого новая власть заключила членов Временного Революционного Правительства161. «Мякинные люди», – назвал их печатно один из наблюдавших ход событий в октябрьские дни. Люди, не сумевшие организовать отпор большевикам, защитить себя и государство, как бы засвидетельствовавшие перед историей истину: неспособные нести бремя власти, не имеют морального права принимать на себя ответственность в революционные эпохи. Но эти «мякинные люди» своим мужеством и достойным поведением сумели в последние трагические часы запечатлеть в летописной книге судеб поистине красивую и достойную страницу. Их подвиг был тогда же оценен современниками; общегородское собрание 350-ти меньшевиков-оборонцев 27 октября приветствовало «непоколебимое мужество, которое проявили министры Российской Республики, оставшиеся на посту до конца под пушечным обстрелом и тем показавшие высокий пример истинно революционной доблести».

В резолюции прозвучал голос демократии. И все-таки каждый, кто прочитает слова Алданова: «тут русской демократии стыдиться нечего», написанные о «страшном вечере на Дворцовой площади», законно опросит, – при чем здесь демократия? Какой то злой гримасой отразились в кривом зеркале истории слова главы Врем. Пр., торжественно произнесенные в заседании петроградского Совета 4 августа: «Мы дешево свою работу в пользу демократии не продадим». Организованная демократия, может быть, более других повинна в том, что этот «страшный вечер» 25 октября протекал при такой полной изоляции Временного Правительства, и что честь демократии, судьбы страны защищали ударницы из женского батальона смерти, 2–3 роты юнкерской молодежи и 40 инвалидов георгиевских кавалеров во главе с капитаном на протезах...

Какова же была судьба этой молодежи? Надо быть объективным. Все волновавшие общество слухи о расправах, последовавших за сдачей Зимнего Дворца, слухи, попавшие на столбцы тех органов социалистической печати, которые продолжали выходить после переворота, и зарегистрированные потом в дневниках (например, у Гиппиус), следует приписать скорее напряженным нервам. «Жуткие дни, – записывает Милицын: город полон слухов о кровавых расправах большевиков с юнкерами и женщинами из батальона смерти. Неистовствуют матросы и красногвардейцы». Естественно, что стоявшей в стороне, недавно выпущенной из тюрьмы Вырубовой уже казалось, что «убивали и резали» даже «на улицах».

В данном случае прав Троцкий, заметивший в своем историческом труде: никаких расстрелов не было и «по настроению обеих сторон в тот период быть не могло»162.

Одним из объективных условий успеха накануне выступлений Ленин считал рост крестьянских «восстаний». Партийная оппозиция Ленину, боровшаяся против самогипноза «вождя», утверждала, что «крестьянское движение еще только начинается».

Кто же объективно был прав? В советской историографии нет сомнений: «красный октябрь» шел в деревню с «головокружительной быстротой», – утверждает Мартынов, комментирующий в «Красном Архиве» (ХІУ) документы Главного Земельного Комитета; в октябре крестьянское движение поднимается уже «на ступень войны», – заключает Яковлев в предисловии к изданным в 1927 г. в серии «Архива Октябрьской революции» материалам Главного Управления по делам милиции («Крестьянское движение в 1917 г.»). Пожалуй, приблизительно подобный вывод делает и большая часть эмигрантской исторической литературы, почти так же оценивает положение подчас и обостренное восприятие современников. Вот непосредственное свидетельство одного из тех, кому пришлось играть роль «миротворца» в деревне в бурную эпоху аграрных столкновений – с. р. Климушкина. К сожалению, он точно не определяет уезда, куда был командирован для успокоения начавшегося там волнения, – по-видимому, в одной из губерний центрально-земледельческого района. Канун большевистского переворота, по его характеристике, был периодом «погромного хаоса»164. Конечно, круг личных наблюдений всегда ограничен, и рискованно на основании индивидуальных выводов делать обобщающее заключение. Лучше обратиться к тому статистическому материалу, который может быть в нашем распоряжении. Пока единственной более или менее полной статистикой аграрных волнений в дни революции являются данные, которые собраны были Управлением по делам милиции на основании еженедельных сведений, поступавших от агентов власти о «выдающихся происшествиях» и «правонарушениях» на местах, или частных жалоб, доходивших до центра. Каждый месяц Управление делало общую сводку этих сведений по определенный рубрикам, дополняя их «сообщениями газет». Получился в итоге первостепенный по важности исторический материал.

Много лет уже прошло с тех пор, как были опубликованы указанные материалы, но, по-видимому, никто из наших экономистов в эмиграции, к сожалению, анализа их не произвел. Я попытаюсь дать читателям хотя бы некоторое общее представление о выводах, которые вытекают из рассмотрение данных, заключающихся в сводках Гл. Упр. по делам милиции. Они расходятся с произвольными, на мой взгляд, выкладками советских комментаторов. Так упомянутый выше Яковлев в своем предисловии писал: «Свой выбор крестьяне сделали в сентябре и октябре... аграрное движение поднимается на уровень крестьянской войны». Один октябрь дает 42,1% всех случаев разгромного движения, зарегистрированного за время февральской революции... Такое качественное изменение движения – сопровождается огромным количественным ростом движения. Число имений, захваченных аграрным движением, выросло в сентябре по сравнению с августом на 30,2%, а в октябре по сравнению с сентябрем еще на 43,2%»...

Нам неизвестно, по какому принципу делал Яковлев свои исчисления для октября – информационное бюро – Гл. Упр. Милиции в октябре уже не успело подвести итогов своей статистики. Сводки остановились на сентябрьской регистрации. Я боюсь утверждать, что исследователь получил 30% увеличение в сентябре по сравнению с августом – путем механического сложения некоторых данных различных рубрик сводки милиции. Формально такое искусственное преувеличение можно получить, но рассеять фикции не представит большого труда. Раскроем внутреннее содержание этих рубрик.

Сведения о численности и роде правонарушений, поступивших в Управление Милиции, относятся к весьма разным категориям – вплоть до контрреволюционных деяний или незаконного запрещения игры на биллиарде, вынесенного Ораниенбаумским волостным комитетом. Ясно, что подобные графы статистической сводки должны быть нами отброшены. Остаются четыре основные рубрики: земельные правонарушения, програмно-захватные, профессионально-промышленные и военные эксцессы. Столь же очевидно, что последние две, хотя бы и касались деревни, к нам отношения не имеют. Какие факты составители сводки вводят в рубрику погромно-захватных деяний? – самоуправства, кражи, грабежи и т. п. Из них мы должны были бы выделить все нарушения порядка, непосредственно не связанные с земельным вопросом: беспорядки при реквизиции хлеба, разгром продовольственных управ, самосуды над конокрадами, грабежи и убийства, так сказать, на «большой дороге» и прочие подобные эксцессы. Обратим внимание на то, что захват, разгром имений и поджоги отнесены в специальную рубрику и помещены в отдел «земельных правонарушений». Если мы возьмем теперь сводку за сентябрь, то сразу бросится в глаза полное несоответствие в каждой отдельной губернии между цифрой «погромно-захватных» и «земельных» правонарушений: максимум «погромно-захватных» правонарушений отмечен для Московской губ. – 100 при 3-х «земельных правонарушениях»; 82 для Петербургской губ. при 4-х «земельных», т. е. на первом месте стоят столицы; затем идут провинции с большим городом – наприм., Харьковская 43 на 18; Херсонская 42 на 8; Ярославская 11 на 1. Но что еще более показательно! – в Рязанской губ., занимающей второе место по числу аграрных волнений и отмеченной 61 «земельных правонарушений», будет показано лишь 8 «погромно-захватных» случаев. И только в одной Тамбовской губ. получается некоторое, скорее случайное, совпадение цифр – 82 и 84, которое можно объяснить совершенно особенными местными условиями.

Какой же вывод сам собой напрашивается? Тот, что при характеристике аграрных волнений из всей статистики надлежит исключить группу «погромно-захватных» правонарушений, хотя, вероятно, факты физического насилия размещены именно в этой группе. Рост «погромно-захватной» статистики дает, конечно, представление о расползающейся по стране анархии (387 для июля; 444 – август; 958 – сентябрь), но он отнюдь не дает картины специально крестьянского аграрного движения, так как в подавляющем большинстве случаев не имеет никакого к нему отношения. Статистика же «земельных» правонарушений дает итоги, расходящиеся с выводами советских историографов. Аграрное движение высшей своей точки достигает в июле – 1122 земельных правонарушений; затем начинается понижение: 691 в августе и 629 в сентябре. Еще отчетливее предстанут эти итоги, если мы возьмем рубрику, названную в сводке «разгромом имений»: 236 для июля; 180 – август; 112 – сентябрь (мы присоединили в сентябре и поджоги, которые стали к этому времени сводкой выделяться особо).

В литературе по-разному будут объяснять причины падения кривой крестьянского движения в августе: советские официозы скажут о временном влиянии карательной политики правительственной власти; эмигрантские исследователи будут объяснять уменьшен ем дезертирства с фронта, страдной порой и т. д. Но не правильнее ли среди «других причин» на первое место поставить организующее начало, которое так или иначе вводила в крестьянское движение деятельность земельных комитетов? Можно признать эту деятельность неудовлетворительной – правительственную инструкцию 16 июля, преподанную земельным комитетам в качестве руководства, Пешехонов в свое время назвал «публицистической статьей». Не всегда земельные комитеты являлись проводниками правительственных распоряжений, не редко бывали случаи, когда не только волостные, но и уездные комитеты превращались как-бы в зачинателей крестьянского движения, но наряду с этим была у них, несомненно, и умиротворяющая роль. Материалы, собранные милицией, дают довольно наглядные иллюстрации. И становится до некоторой степени понятным, почему с августа число случаев неорганизованного движения растет за счет форм движения «организованного». Возможно, что это следует поставить в актив большевистского баланса, но только как реальный плод успеха разнузданной демагог и пришлых «балтийских» и иных агитаторов среди неустойчивых элементов деревни. Не только неустойчивых, но и «голодных». Материалы официального обзора «продовольственного дела на местах» совершенно определенно, со своей стороны, устанавливают порою непосредственную связь волнений с голодом, когда население за полным истощением своих запасов хлеба переходит к потреблению «суррогатов», начинает расхищать общественные магазины и г. д. «Голодные бунты», в сущности, надлежало бы выделить особо из общей статистики аграрных правонарушений...

Если мы продолжим свой анализ, ограничившись уже рубрикой «захваты» и «разгром» имений, то вскроем и еще одно характерное явление. «Война» не вспыхивает повсеместно – за приливом идет отлив; волна возбуждения сменяется успокоением. Возьму некоторые из тех губерний, которые исследователи относят к большевистским очагам. Вот скала разгрома имений в этих губерниях по месяцам – июль, август, сентябрь: Воронежская – 10, 9, 0; Тамбовская – 2, 8, 58; Орловская – 11, 5, 4; Рязанская – 8, 2, 32; Тульская – 7, 4, 0; Пензенская – 18, 11, 3; Саратовская – 13, 1, 5; Самарская – 8, 16, 0; Симбирская – 2, 2, 0; Казанская – 22, 1, 0. Итак, сентябрь дает решительное понижение «захватов» и «разгромов», за исключением губерний Тамбовской и Рязанской. Донесение Тамбовского губернского комиссара поясняет, что волна беспорядков захлестнула 14 волостей Козловского уезда: «пострадало 54 усадьбы и хутора, из коих целиком или частью сожжено 18, остальные разгромлены и разграблены. Около одной трети пострадавших – крестьяне, хуторяне, отрубники и мелкие собственники». Очень показательно свидетельство представительницы эсэровской партии Слетовой («Дело Народа» 24 сентября), указывавшей, что в Козловском уезде одно село выступает против другого иногда из-за дележа добычи, а иногда из-за отказа идти громить помещичью усадьбу. Из некоторых сел крестьяне умоляют о полицейской помощи. Второй по числу разгромов в сентябре является губерния Рязанская, где продовольственный вопрос получил исключительное обострение. Почти все случаи разгрома (их зарегистрировано 32) подают на Раненбургский уезд, соседний с Козловским. Официальное донесение отмечает, что громили помещичьи усадьбы в Раненбургском уезде преимущественно те же самые козловские крестьяне т какие-то пришлые люди, вооруженные револьверами и бомбами. Может быть, под именем «козловских» крестьян фигурируют отчасти и чужаки – крестьяне из «голодных губерний», скопившиеся в огромном количестве именно в Козловском у., скупающие хлеб и повысившие тем самым «цены на хлеб до невероятных размеров»? По утверждению писателя Наживина в Раненбургском уезде громящая толпа действовала под водительством явно ненормального человека драматурга Полевого.

Общий итог «земельных правонарушений» за семь месяцев революции, до 1-го октября, по данным сводок выразился в цифре 3499, из коих 767 падут на рубрику «разгромы» и «захваты» имений. Насколько сведения эти могут соответствовать реальной действительности? Едва ли приходится сомневаться в том, что при самом тщательном подборе данных, информационный отдел Гл. Упр. по делам милиции не мог зафиксировать всех случаев «стихийного столкновения десятков миллионов крестьян с десятками тысяч помещиков». Составители сборника указывают, что в сводном докладе о «главнейших правонарушениях с 1 марта по 1 октября» (его нет в опубликованных материалах) отмечается недостаточность сведений: «местные власти вплоть до настоящего времени не вполне сознают необходимость неуклонного исполнения неоднократно обращенных к ним со стороны Гл. Упр. требований о доставлении сведений, освещающих главнейшие проявления местной жизни». Наряду с этим в сведениях появлялись и преувеличения – так телеграммы, касавшиеся единичных случаев, иногда в сводке отмечались, как «правонарушения» в целом уезде. Важнее то, что сообщения исходили по большей части от лиц пострадавших и, естественно, склонных, как к преувеличениям так и обобщениям. Ограничусь одним примером, относящимся уже к октябрьским дням. 17-го октября всероссийский союз земельных собственников телеграммой на имя министра-председателя сообщает: «В губернии (Тульской) анархия растет. В Ефремовском уезде полному разгрому подвергается от 10 до 20 имений в день». Через несколько дней тот же союз телеграфирует: «в губернии разгромлено более 30 имений». Поэтому, нередко между оценкой положения правительственным комиссаром и земельными собственниками происходят расхождения – по мнению первого, наступает успокоение, по мнению вторых, – анархия растет. И оптимизм правительственного комиссара едва-ли возможно везде объяснить обычной административной отпиской о «благополучности» губернии.

Еще раз приходится повторить, что статистика Гл. Упр. Милиции все же единственный пока источник для определения роста аграрного движения в революционные месяцы – только из неё приходится исходить при общих выводах и оценках.

Какую интенсивность приобрело крестьянское движение в первые три недели октября? Цитированные сводки кончаются сентябрем. Чрезвычайно рискованно делать самостоятельные подсчеты, не зная методов, примененных к подсчетам предыдущих месяцев, тем более, что материалы, на основании которых делались сводки информ. бюро Главн. Управл. Милиции напечатаны не полностью – приведены лишь сообщения, формально касающиеся так или иначе деревни. Самостоятельным подсчетом можно прийти при таких условиях к совершенно произвольным заключениям. Но налицо один довольно объективный признак, хотя и внешнего характера – число сообщений, полученных центром с мест. Естественно, там, где движение принимало стихийный характер, количество уведомлений увеличивалось. И мы видим приблизительно одинаковое отношение между сентябрем и октябрем в ряде тех центральных губерний, которые взяты были нами за образец: 8–10; 10–12; 8–8; 7–7; 7–6 и т. д. Ничего из ряда вон выходящего не произошло. Аграрные волнения держатся приблизительно на том же уровне. Число их остается высоким в Рязанской губ.: 23 сообщения в сентябре и 24 в октябре. Волнения продолжаются в Раненбургском уезде и захватывают постепенно Скопинский и Данковский уезды. Появляются на сцену «балтийские агитаторы» – не те ли пришлые люди с «бомбами», которые действовали в Козловском уезде? Успокоение наступило в Тамбовской губ., где число сообщений снижается до 9 (вместо 20 в сентябре), причем губернский комиссар определенно свидетельствует: «последние две недели порядок в губернии не нарушается. Предотвращению аграрных беспорядков содействует распоряжение земельной управы об учете всех частных имений с указанием на возможность передачи их в ведение земельных комитетов». И только из Спасского уезда от 14-го поступает лаконическое сообщение: «идет разгром имений». Скачек дает в октябре Тульская губ. – 19 сообщении против 9 сентябрьских: из соседней Рязанской губ. волнения перебрасываются в Ефремовский уезд.

Налицо, таким образом, типические черты распространения крестьянских волнении, когда психическая массовая зараза идет с этапа на этап. Но дело очень еще далеко от того, чтобы признать за крестьянским движением характер «войны». Октябрьские сообщения с мест внутренним своим содержанием мало отличаются от сведений, поступавших в предшествующие месяцы, и, во всяком случае, вовсе не имеют того «разгромного» характера, как это рисуется по субъективным восприятиям современников и объективным выводам некоторых исследователей. Материалы не дают никаких данных для утверждения, что перед большевистским выступлением аграрное движение в форме частичных разгромов помещичьего хозяйства «почти» исчезло, уступив свое место «полным разгромам и поджогам». Действительность, как будто бы, подтверждала противоположное и возможно, что уменьшение аграрных волнений объясняется отчасти тем, что во многих местах фактически земля перешла в ведение земельных комитетов. Было и другое. Та подмосковная губерния, в которой в сущности до самого ноября не было в деревне недоразумений, – (о ней рассказывает автор очерка «К познанию России», напечатанного в эмигрантской «Русской Мысли» – в журнале П. Б. Струве), не представляла собой единичного исключения.

Итак, за месяц до Учредительного Собрания Временное Правительство во всяком случае не стояло на краю «пропасти», поскольку эту пропасть вырывала «аграрная революция», превращавшаяся, будто бы, во «всероссийскую пугачевщину», которая, как то утверждал Ленин, направлена была против «правительства Керенского». («Кризис назрел»).

«...никто никогда не возьмет у неё (нашей родины) свободы, которая завоевана всем народом».

(Керенский на Гос. Сов.).

«Единодушным восстанием солдаты и рабочие победили без всякого кровопролития» – гласило обращение ВРК к фронту в день переворота в Петербурге 25 октября. Бесполезно ставить вопрос, как могло бы повернуться дело, если бы Временное Правительство при изменившихся настроениях в рядах вождей революционной демократии додержалось до утра 26-го. Молодые защитники Зимнего Дворца с горечью негодовали, как все «вышло просто до изумительного». «Был и смех, и горе, и убожество, обидное до боли», – так на другой день пор. Данилевич характеризует происшедшую катастрофу в разговоре по юзу с ген. Барановским в Пскове. В итоге «обыватель, заснувший при Временном Правительстве и проснувшийся при советской власти, недоумевал».

Ожидавшиеся войска с фронта – это мечта отсиживавшихся в Зимнем Дворце, не появились. Я не ошибусь, если скажу, что по общему представлению основной задержкой в продвижении войск на помощь Временному Правительству, имевшей столь роковые последствия, явилась неожиданная отмена ген. Черемисовым соответствующего распоряжения Верховного Главнокомандующего, отмена, произведенная по собственной инициативе. Эту версию, естественно, развил в своих воспоминаниях Керенский.

Приехав в Псков около 8 час. вечера и остановившись у своего шурина ген. квартир. Барановского, Керенский вызвал к себе главнокомандующего Северный фронтом. Черемисов, по словам Керенского, пытался доказать, что в его распоряжении нет никаких войск, которые он мог бы двинуть с фронта, и что, кроме того, он не ручается за личную безопасность Главковерха в Пскове. Тут же Черемисов сообщил, что он уже отменил приказ Керенского, не скрывая, что он и не хочет связывать себя с судьбой обреченного Правительства. Черемисов должен был идти на заседание местного ВРК. Он обещал Керенскому окончательно его информировать после выяснения обстановки на заседании и прислать ген. Краснова, который во главе 3-го корпуса должен был двигаться на Петроград и который ожидался в Пскове «с минуты на минуту».

История не располагает объективными методами психологического анализа – как отгадать потаенные мысли и выяснить внутренние мотивы, побуждающие человека действовать в определенном направлении? Черемисов считался ставленником революционной демократии и даже числился среди первых кандидатов на пост верховного главнокомандующего в корниловские дни165. Его кандидатуру выдвигали и позже, так как в ЦИК полагали уместным на верховном военном посту видеть военного специалиста. Против Черемисова в своей газете в предоктябрьские дни вел ожесточенную кампанию Бурцев, обвиняя его в слишком «дружественном» отношении к большевикам166. О таком сочувствии не приходится и говорить – в последующих неоднократных переговорах с представителями фронтовых организаций главнокомандующий Северным фронтом в октябрьские дни слишком определенно всегда подчеркивал безнадежность позиции большевиков и их полную изоляцию среди остальной демократии. Генерал, если даже не сочувствующий большевистскому перевороту, то косвенно его принявший, не мог бы через три дня выразиться так, как выразился Черемисов 28 октября в разговоре по прямому проводу со своим подчиненным и приятелем, командующим 12-й армии ген. Юзефовичем. Сообщая ему, что «большевики хотя и захватили в свои руки власть, но осуществить ее не могут» в силу общего саботажа («во всех министерствах и административных учреждениях все служащие при появлении большевиков расходятся»), Черемисов спрашивает: «а имеются какие-либо сведения о немцах берлинских?» – «Не совсем понимаю твой вопрос», – недоуменно заметил собеседник. «Я говорю о настоящем противнике». Сама судьба Черемисова дает ответ – с приходом большевиков к власти он не разделил карьеры ген. Бонч-Бруевича и одним из первых был арестован новым главковерхом Крыленко. В «петербургской передряге» Черемисов мог склоняться к той полу-нейтральной позиции, которой отмечалась тактика значительной части революционной демократии и которая соответствовала в значительной степени настроениям фронта; к тому же и личные наблюдения в Петербурге могли тянуть весы в эту сторону – «передряга» должна была, по его представлению, сама собой прийти к естественной кончине.

До приезда Керенского Черемисов был уже информирован о положении дел в Петербурге ген., Багратуни. Их разговор был лаконичен: «правительство лишено остатков власти и возможно покушение на захват самого правительства», – сообщает Багратуни. – А что делают казаки? – Казаки, в течение целой ночи, несмотря на ряд приказаний, полученных ими, не выходили. – Следовательно, они отказываются выполнять ваши приказания?– До сего времени они не исполняли. – Хорошо, благодарю вас. До свидания». Ясно, Временное Правительство никакой с и л о й не располагает. Не желая вмешиваться в «передрягу», Черемисов, конечно, мог руководиться и непосредственным интересом фронта. Положение Северного фронта было угрожающим со стороны возможного наступления немцев и очень непрочным в смысле настроений некоторых частей армии. Северный фронт, по выражению ген. Нисселя, был «le plus mauvais de tous». Гражданская война на фронте грозила окончательным развалом армии. А тогда? – «Тогда, – отвечал Черемисов ген. Болдыреву 1-го ноября, – «немцы сметут Россию с карты Европы». «Настоящим противником» для Черемисова всегда оставались, как он выразился, «немцы берлинские». Черемисов, умевший так или иначе ладить с фронтовыми организациями и держать их в пределах все же внешней дисциплины167, желал предупредить «братоубийственные распри», которые должны были «гибельно отразиться на оперативной стороне дела». Распоряжение Главковерха о снятии войск с фронта, сделанное не по соглашению с местным командованием и вопреки предположениям, которые выяснились на совещании в Петербурге 23-го, вносили ненужное и преждевременное нарушение порядка на фронте.

Одним «революционным карьеризмом» тактику ген. Черемисова, пагубную по своим последствиям, объяснить нельзя168. На его позицию могла повлиять и дальнейшая информация, полученная в Пскове и смутившая даже правительственного комиссара фронта Войтинского. По получении ночной телеграммы Керенского и войскового старшины Грекова о вызове в Петербург первой донской казачьей дивизии из Острова Войтинский безоговорочно телеграфно 25-го санкционировал выступление: «пусть злобствуют против казаков окопавшиеся в тылу дезертиры, – заканчивал свою телеграмму комиссар Северного фронта, – но казаки свой долг перед родиной исполнят до конца». Войтинский выполнил свой формальный долг, но, как видно из последовавшего затем разговора его по прямому проводу с пом. начальника полит, управления воен. мин. П. М. Толстым, он полон был сомнений. «Меня больше всего интересует, – начинает Войтинский, – один вопрос: каково отношение ЦИК к вызову с фронта вооруженных сил и каковы вообще в данный момент взаимоотношения между Временным Правительством и органом демократии». Далее Войтинский поясняет, что вопрос о применении вооруженной силы сводится к одному – «является эта мера актом самозащиты смелых людей, группирующихся вокруг Керенского, или же здесь Демократия отстаивает определенным методом свое положение от посягательств. В зависимости от решения этого основного вопроса стоит все. Если в Петрограде вы политически изолированы, то никакими усилиями не удастся создать, вам поддержку на фронте». Тут же Войтинский поясняет: «в сегодняшних вечерних газетах имеются указания на то, что определенные фракции Съезда (советов) высказались против разрешения конфликта вооруженной силой. Этот вотум дает... вопросу новую постановку, ибо действовать сейчас можно исключительно лишь именем ЦИК. Ссылки на Временное Правительство, как я убедился сегодня, не производят впечатления». «Не означает ли назначение Пальчинского, Рутенберга вашего разрыва о демократией, – допрашивает Войтинский169. «Я об этом говорил с Кишкиным, – отвечает Толстой, – указывая на тактическую невозможность этой комбинации и (на необходимость) введения в управление городом кандидатов из приемлемых лиц ЦИК»... Кишкин «готов был принять... всякие назначения, лишь бы были твердые люди, готовые действовать, и объяснял эти назначения тем, что утром не было связи с другими лицами... Я получил впечатление, что Вр. Пр. пересмотрит эти назначения, если оно сможет функционировать».

В процитированном разговоре Войтинский упоминает, между прочим, что «воинские эшелоны идут, но, кажется, главкосев решил их остановить, считая эту попытку уже потерпевшей неудачу». Когда происходил этот знаменательный разговор? Очень важно определить, хоть приблизительно, время. Разговор оканчивался фразой Толстого: «Дума в полном составе направилась сама в Зимний Дворец». Следовательно разговор происходил не раньше 11 час. вечера. Запомним этот час.

Войтинский ответил, в конце концов, Толстому положительно – на его поддержку Петербург рассчитывать может. Пытался ли он воздействовать в этом смысле на Черемисова, как о том просил Толстой, мы не знаем – очевидно этого воздействия не могло быть до первой беседы Керенского с Черемисовым. Колебания Войтинского продолжались и после разговора с Толстым – они кончились только тогда, когда Войтинский переговорил с Гоцом и от него непосредственно получил подтверждение о позиции, которую занял ЦИК. Гоц мог его информировать только ночью после ухода с. р. и с. д. фракции со съезда и организации Комитета Спасения. Подтверждение можно найти в письме некоего инженера Кроника170, посланном в особую следственную Комиссию ВРК. Кроник рассказывает об объединенном заседании псковских воинских организаций, на котором выступал Войтинский с докладом, что он считает посылку войск в Петербург необходимой и что он запросил по этому поводу армию. Дело происходило днем. Вечером, на том же собрании, помощник Войтинского, Савицкий заявил, что «так как из Петербурга получены странные сведения о назначении Кишкина, Пальчинского и Рутенберга на ответственные посты, то комиссариат северного фронта решил пока воздержаться от посылки войск». Собрание выделило из себя «северо-западный революционный комитет», целью которого было противодействовать распоряжениям верховного командования о посылке войск. На заседании уже этого специального комитета – поздно вечером, ближе к ночи – Войтинский доложил, что он слагает свои полномочия в виду того, что из трех запрошенных армий только одна (XII) высказалась за посылку войск на помощь Правительству171. Тут же он передал, – прибавляет Кроник, – что говорил с гр. Толстым по прямому проводу по поводу про движение войск, но «это дело прошлое. Теперь им, в согласии с Черемисовым, сделано распоряжение о приостановлении движения всех эшелонов». Однако, на следующий день Войтинский появился на заседании в «совершенно ином настроении» и занял прежнюю свою позицию, объявив, что подчиняется требованиям только ЦИК, который настаивает на посылке войск.

Таким образом, вопрос о непосылке войск выходит далеко за пределы какой-то личной интриги ген. Черемисова. Войтинский, сложив уполномочия, юзотелеграммой уведомил о своей отставке комиссара ВРК в Петербурге, который говорил с ним вечером из захваченного повстанцами штаба военного округа. Не отрицал факта и сам Войтинский при позднейшем допросе у большевиков, пояснив, что он послал свой отказ, не зная, что ЦИК первого созыва дезавуировал съезд и избранный им второй ЦИК: «получив более точную информацию, я поспешил взять свое заявление об отставке назад, так как считал недопустимым уклониться от участия в борьбе, начатой ЦИК первого состава».

Вернемся теперь к беседе Керенского с Черемисовым. На ней завязался узел, который надо распутать. Три мемуариста – Керенский, Черемисов, Краснов, противоречат друг другу. Их свидетельские показания идут в разрез с документами, дошедшими до нас в виде переговоров по прямому проводу между Могилевым и Псковом172.

По рассказу Керенского, уже в первом разговоре, т. е. между 8–9 час. вечера, Черемисов сообщил, что отменил его распоряжение о посылке войск в Петербург. Удивляет спокойствие, с которым импульсивный Главковерх встретил такое роковое известие. Он будто бы только спросил Черемисова: «Вы видели ген. Краснова, он разделяет ваше мнение?» Ген. Краснов с минуты на минуту приедет ко мне из Острова. – В таком случае, генерал, немедленно направьте его ко мне»... Невольно возникает вопрос, если распоряжение Черемисова дано было еще до приезда Керенского, как могло оно не дойти до Войтинского? – в разговоре с Толстым, он говорил только о предположениях Черемисова173. Слова Керенского решительно опровергаются официальным документом: нач. штаба северного фронта Лукирский передает по проводу Духонину, по поручению Черемисова, что главкосев в 10 час. веч. отменил все распоряжения о вызове войсковых частей – следовательно окончательное решение было принято после беседы с Керенским (свидетельство Лукирского подтверждает и приведенное выше показание Кроника).

В последовавшей затем беседе Духонина с самим Черемисовым на вопрос первого, чем вызвана такая отмена, Черемисов отвечает: «это сделано с согласия Главковерха, полученного мною от него лично». Далее идет еще более сенсационное: «Временное Правительство – прежнего состава, информирует Черемисов, – уже не существует: власть перешла в руки революционного комитета. Сегодня вечером кто-то, по-видимому правые элементы, назначили ген.-губернатором Петрограда Кишкина, принадлежность которого к кадетской партии известна на фронте; это назначение вызвало резкий перелом в войсковых организациях фронта не в пользу Вр. Правительства... Керенский от власти устранился и выразил желание передать должность главковерха мне. Вопрос этот, вероятно, будет решен сегодня же. Благоволите приказать от себя, чтобы перевозка войск в Петроград, если она производится на других фронтах, была прекращена».

«Где сейчас находится главковерх»? – спрашивает Духонин. – «Главковерх у меня. Не имеете ли Вы что передать ему? – Можно ли просить его к аппарату? – Невозможно в его интересах»... Черемисов старается окончить разговор, ссылаясь на то, что его давно уже ждут, – он вызовет Духонина часа через полтора, чтобы сообщить «решение некоторых вопросов». Тем не менее, Духонин пытается убедить Черемисова: «Временное Правительство еще существует. Прибытие (в) Петроград войск, верных Правительству, могло бы дат результат (при) пассивности войск, восставших против Вр. Правительства, признак этого – крайняя вялость и нерешительность большевиков. Если кандидатура Кишкина неприемлема, то в таком случае можно просить Вр. Пр. заменить его другим лицом, военным. Если главковерх Керенский предлагает передать должность Вам, то я во имя горячей любви к Родине умоляю Вас разрешить мне передать об этом Временному Правительству, с которым есть у меня связь. Вас же – не останавливать отданных распоряжений о движении войск, назначенных в Петроград. Я убежден, что при надлежащей организации все обойдется без особых кровопролитий, зато будет сохранен (в) неприкосновенности фронт, и Вам, как будущему Главковерху, не придется считаться с весьма тяжелыми»... Тут Черемисов вновь перебивает своего собеседника... «Пока все, что говорилось, держите про себя, но, имейте в виду, что Вр. Прав, в Петрограде уже нет... Через два часа мне будет крайне необходимо Вас вызвать». «Через Два часа я буду у аппарата, – отвечает Духонин, – но содержание ленты известно Комитету, который находится тут же в одной комнате со мной». – «От комитета это не секрет, я говорю в смысле сношений Ваших с оставшимися в Петрограде членами Временного Правительства».

Больше к аппарату Черемисов не подходил и дальнейших переговоров с Духониным не вел, хотя последний «всю ночь» поджидал вызова. Непосредственно перед разговором с Духониным, Черемисов имея беседу с ген. Балуевым (в 11 час. 45 м.). Информировав главнокомандующего Западным Фронтом о положении дел в Петербурге («Вр. Пр. прежнего состава фактически не существует») и о назначении («без участия Керенского») Кишкина, Черемисов высказывался против посылки войск, считая ее не только «бесцельной», но и «вредной», так как «войска, очевидно, на сторону Кишкина не станут». Главнокомандующий Северным фронтом предлагал своему коллеге по Западному фронту «во избежание анархии» объединить деятельность обоих фронтов. На Северном фронте пока спокойно, – добавлял Черемисов, – но резолюция фронтовых организаций будет «не в пользу Временного Правительства прежнего состава», хотя я «захват власти, советами» также «у большинства не встречает сочувствия». Балуев ответил резко: «очень жаль, что ваши войска участвуют в политике, мы присягали Вр. Пр. и не наше дело рассуждать, состоит ли петроградским губернатором Кишкин или кто другой»; что касается до объединения действий, то «по закону, в случае отсутствия Главковерха, все распоряжения должен делать Наштаверх». «Мы не имеем права уклоняться от политики, – возражал Черемисов, – и не считаться с политическими настроениями масс... дабы фронт не оказался открытым для противника». «Политик» и «солдат» не могли договориться. Балуев сейчас же передал в Ставку свой разговор с Черемисовым и просил Духонина «быстрыми и решительными действиями» удержать «Главкосева в должных границах»174.

Совершенно очевидно, что Черемисов проводит определенную политику – ту именно, к которой склонялись местные представители «революционной демократии» в лице правительственных комиссаров и руководителей войсковыми комитетами; поэтому Черемисов и не желал осведомления членов Правительства в Петербурге до тех пор, пока не будет принято окончательное «решение» по соглашению с Главковерхом. Касаясь этого эпизода, Милюков считал без колебаний версию Черемисова «измышлением». Черемисов дал «лживый ответ» о согласии Керенского на отмену распоряжения о посылке войск; Черемисов «продолжал лгать», утверждая, что невозможно вызвать Керенского для непосредственной беседы с Духониным. Он «тут же (курсив мой, С. М.) придумал» мотивировку с назначением Кишкина и заканчивал свои «измышления» сообщением, что Керенский устранился от власти и выразил желание передать ему должность Главковерха. Во всяком случае мотивировку с Кишкиным Черемисов не придумывал – она была ему внушена опасениями Савицкого и других. Как будто в этом сомнений быть не может. Также бесспорно и то, что вызов Керенского с кв. Барановского к прямому проводу мог грозить Керенскому большими осложнениями – в Псков было передано уже распоряжение В. Р. К. об аресте Керенского, в Пскове действовал уже большевистский местный военно-революционный комитет, пытавшийся установить контроль над телеграфными аппаратами в Штабе.

В воспоминаниях напечатанных в эмигрантском «Голосе России», совершенно умалчивая о своем распоряжении отменить продвижение войск и о переговорах с Духониным, Черемисов так излагал версию о готовности Керенского отказаться от власти. Около 12 час. ночи Черемисов вернулся на квартиру Барановского для того, чтобы осведомить Керенского о переговорах, которые он вел с войсковыми комитетами (очевидно, речь шла о том объединенном комитете, куда входили Войтинский и Савицкий). Выслушав Черемисова, Керенский пригласил его в соседнюю комнату (очевидно при разговоре кто-то присутствовал) и сказал следующее: «Я решил сдать верховное командование вам, затем ехать в Петроград и отказаться от должности первого министра. Прошу вас, генерал, сказать мне свое мнение, но только совершенно откровенно, не стесняясь». Черемисов в «воспоминаниях», конечно, отказывается от верховного командования и убеждает Керенского в невозможности производить какие-либо перемены в момент кризиса. «Я советовал Керенскому немедленно ехать в Ставку и там сосредоточить, надежные полки для движения на Петербург. Затем я высказал мнение, что... надо сформировать при Ставке другое правительство... иначе Керенский может оказаться почти в той же роли, в какой был Корнилов». Керенский «согласился» с этими доводами и решил ехать в Могилев. Черемисов ушел будто бы спать и на другой только день, в 10 ч. утра узнал, что Керенский «под Гатчиной дерется с большевиками».

С большой очевидностью выступает стилизация этих воспоминаний в определенном духе, но и Керенский не отрицает, что Черемисов рекомендовал ему ехать в Ставку – избавиться скорее от беспокойного гостя главнокомандующему Северным фронтом во всяком случае хотелось. Может быть, и нет необходимости разбираться во всех контроверсах, вольных и невольных ошибках обоих мемуаристов. Не мог говорить Черемисов в 9 час. веч. о том, что Краснов «с минуты на минуту» должен приехать в Псков, но он мог это говорить в 12 часов, так как по соглашению с Лукирским (так Лукирский передавал Духонину) Краснов должен был приехать в Псков в час ночи для того, чтобы выяснить на месте, как надлежало ему поступать в связи с отменой Черемисовым приказа Верховного – распоряжение Черемисова Краснов получил около 11 час. вечера. Зачем Черемисову надо было говорить во втopoй свой приход к Керенскому, что Краснов был и уже уехал? В воспоминаниях он утверждает, что вообще не знал о приезде Краснова, и что последний случайно оказался в Штабе, проезжая ночью через Псков. Это уже неверно175. В Штабе, по словам Черемисова, Краснов встретился с Войтинским. Краснов и Войтинский убедили де Керенского в Могилев не ехать, а начать немедленно военные действия против большевиков.

Минуя всю эту мемуарную неразбериху, можно установить один незыблемый факт – посылка войск с фронта в Петербург была приостановлена после приезда Керенского в Псков. Факт, сам по себе заставляющий с большой осторожностью относиться к утверждениям о «вымысле» Черемисова.

Для того, чтобы реконструировать то, что могло произойти на квартире Барановского, следует уяснить себе психологическое состояние самого Керенского. Почти все наблюдения того времени – и дружественные Керенскому и ему враждебные, отмечают депрессию Керенского в предоктябрьские дни. Нет в том ничего удивительного. Человеческие нервы не из железа. Керенскому пришлось пережить слишком много в кипучем котле революции от февраля до октября. И каких дней! – дней мартовского переворота, нервирующих дней спорадического правительственного кризиса, июньского наступления, большевистского восстания в июле, корниловского мятежа и, наконец, предоктябрьской сумятицы. К тому же в начале октября, – свидетельствует Станкевич, – Керенский был «опасно болен». «Бледную измученную фигуру», – вспоминает Суханов. «Впечатление человека, до последней степени измотанного и измученного» – производит Керенский и на Дана во время беседы их в Зимнем Дворце 24 октября. Милюков, любящий употреблять в отношении Керенского более сильные выражения в «России на переломе» полагает, что «глава правительства находился в каком-то паталогическом состоянии паралича воли»176. Отъезд Керенского из Петербурга мало соответствовал внешнему эффекту этого выезда. Как ни привычны были уже нервы к бессонным ночам, последняя ночь к вечеру 25-го должна была сказаться на упадочном настроении главы Правительства. И, вероятно, не так далеко был от истины Черемисов в описании встречи с Керенским: «вид у Керенского разбитый, он лежит на кушетке. «Здравствуйте, генерал», – говорит он мне и протягивает руку, слегка приподнимаясь и извиняясь». Через 3–4 часа Черемисов застает Керенского в том же положении: «Он по-прежнему лежал на кушетке, по-видимому, совершенно разбитый моральным потрясением пережитого в Петрограде и длинной дорогой в автомобиле». До какой степени доходила в эти дни нервность Верховного, показывает рассказ одного из тех «друзей», кто помог впоследствии Керенскому скрыться от ареста в Гатчине. Я имею в виду с.-р. Вейгер-Ведемейстера, ушедшего из партии и приблизившегося к советской власти. Но этому ренегату не было никаких оснований измышлять эпизод, о котором он рассказывает в очерке «С Керенским в Гатчине». Уже в Гатчине27-го Керенскому подана была телеграмма от Духонина. Прочитав ее; Керенский, «вставший во время чтения со словами: «все пропало», безжизненно опустился на кресло. Все недоумевали, что означает состояние Керенского, так как Духонин заявлял «о поддержке Вр. Пр. всеми силами» и когда Керенский очнулся, ему разъяснили, что он телеграмму неверно понял177.

Маленький эпизод, только что рассказанный, достаточно ярко изображает расшатанность нервной системы Керенского. У людей с такой болезненной нервной чувствительностью приступы упадка и подъема настроений чрезвычайно быстро сменяются. Черемисову, вероятно, не так трудно было воздействовать на Керенского. Тут и аргумент «от Кишкина» мог сыграть свою роль. Оснований для подозрительного отношения к Кишкину, казалось бы, у министра-председателя не было. Но за Кишкиным, ведь, стоял Милюков, памятный по своему вмешательству в период корниловского кризиса, когда им была выдвинута кандидатура ген. Алексеева в руководители Правительством. За Милюковым вся партия к. д., своим правым крылом тесно переплетающаяся с контрреволюцией. Кишкин должен был на короткое время заменить Керенского, а теперь он стал «диктатором»... Может быть, казаки, руководствуемые столь подозрительным в глазах Керенского Советские, выступят – тогда будет реакция. Только присутствие Керенского уравновешивало весы, только под бдительным надзором Керенского реакционная по существу сила могла послужить делу демократии. Все это, конечно, в большей или меньшей степени мои догадки.

В Пскове Керенский должен был почувствовать, свое одиночество. В воспоминаниях, написанных в период слишком еще близкий к пережитым событиям, автор не называет имен по соображениям полицейского характера, умалчивает о тех «друзьях», с которыми он виделся и с которыми советовался. Не говорит он и о Войтинском. Когда произошла их встреча в Пскове? И чрезвычайно важно одно показание Черемисова, сделанное в более позднем разговоре по юзу с Духониным. 3 ноября, вспоминая вновь ночной разговор с Керенским, когда он советовал отменять перевозку войск, «предвидя, что это практически не может осуществиться и приведет лишь к тому, что Керенский и те войска, которые ему удастся повести лично, попадут в тяжелое и, может быть, в безвыходное положение, Черемисов добавлял: «среди очевидцев свидетелями этого разговора были Барановский, Кузьмин и Войтинский. Керенский согласился тогда со мной и отменил перевозку войск..., но, затем, когда я в 5 час. утра ушел от него, к нему снова пришел Войтинский и привел Краснова».

Итак, возможно, что Войтинский присутствовал при втором разговоре Керенского с Черемисовым. При его колеблющейся позиции до переговоров в ту же ночь с Гецем он не мог внушить Керенскому веру в поддержку со стороны «революционной демократии»; напротив, он мог своими сомнениями, которые выражал в разговоре с Толстым и которые повторяли дневные, уже известные нам впечатления в рядах руководителей псковской «революционной демократии» от сообщения о назначении Кишкина, возбудить колебания у Керенского; у самого Войтинского не было доверия к «коалиционному» Правительству – по отметке в дневнике ген. Болдырева первая речь нового правительственного комиссара на северном фронте 15 октября была переполнена выражением этого недоверия.

Возможно, что Керенский и не высказывался прямо за отмену приказа о посылке войск – в состоянии психической прострации говорил он неопределенно; могла повториться сцена, аналогичная той, которая произошла в августе при злосчастной беседе с неудачным «посланцем» ген. Корнилова. Если меня спросят: посылал ли Керенский Львова в Ставку – я определенно отвечу: нет. Но, если меня спросят: мог ли Корнилов считать, что Львов является от имени Керенского – я также, без колебаний, отвечу: да. Правда, Львов был человек очень недалекий, а Черемисов, по общему признанию, был не только хорошим военным, но и обладал трезвым и прозорливым умом... Но в интересах Черемисова было понять колебания Керенского в сторону приближения их к своей позиции. Не чуждо было Керенскому и некоторое злоупотребление словами о готовности уйти от власти. Иногда здесь сказывалась поза, иногда эти слова должны быть отнесены к приемам тактики. Во все критические моменты подобная аргументация выдвигалась в целях воздействия на собеседников – еще более естественной была она в псковской беседе, когда упадок духа мог придавать ей оттенок полной искренности. Подобному объяснению противоречит лишь определенное свидетельское показание Кроника о заявлении Войтинского в ночном заседании псковского комитета, что он санкционировал отмену распоряжения о посылке войск.

Колебания Керенского подтверждает еще один документ, воспроизводящий юзовский разговор – неясный в силу какой-то недоговоренности или пропуска по небрежности редакции, но это единственный документ из всей серии, опубликованной в «Красном Архиве», который в своем начале как то непонятно обрывается. На другой день ген. Барановскому удалось снестись с пор. Данилевичем в Петербурге, хотя провод формально и был занят уже большевиками. «Если бы не отменена была пересылка войск, я уверен, что...» – начинает Барановский и продолжает: «Сегодня могу тебе сообщить, если ты один, что Керенский с конным корпусом следует в Петербург». «Правильно», – отвечает Данилевич: «это единственное государственное решение. А Ставка мне наговорила массу небылиц... Пусть он (Керенский) идет на открытое сопротивление, иного выхода нет, иначе он будет чернью уничтожен. Она еще вчера домогалась иметь его, во что бы то ни стало»... «Не падайте духом», – заканчивает Барановский: «верю, что все повернется к лучшему. Если бы только не доброта и мягкость, вот ужас»...

Можно предположить, не без основания, что Вонтинский должен был прийти к Керенскому после разговора с Гоцем и осведомить его о изменившемся положении, как осведомил он утром ген. Черемисова. И не так уже, по-видимому, не прав был Черемисов по существу, когда утверждал, что самоопределившийся Войтинский и прибывший в Псков ген. Краснов вернули Керенскому энергию. Так же, как в деле Корнилова, Керенский очень скоро и очень прочно забыл о своих колебаниях в часы упадка духа.

Для некоторых современников уже тогда почти не являлось сомнений в том, что Керенский сам остановил движение войск к Петрограду. Так со слов Вырубова, приехавшего из Ставки, записано у меня в дневнике 4 декабря 1917 г.

Впечатление Вырубова, очевидно, было впечатлением всей Ставки, хотя в официальном уведомлении 26-го Ставки нач. штаба Северного фронта Лукирским было совершенно определенно сказано: «Вчера, после отдачи распоряжения об отмене движения войсковых частей к Петрограду, приехал Александр Федорович, который не разделяет мнения Главкосева»... Однако, передать распоряжение с подтверждением приказа о движении на Петроград не удалось, так как у аппаратов Революционным Комитетом, сформировавшимся в Пскове, были поставлены особые дежурные члены этого Комитета. На копии документа, напечатанной в «Красном Архиве» имеется пометка, надо думать, сделанная Черемисовым178: «Распоряжение об отмене движения войск на Петроград сделано с согласия главковерха, который приехал в Псков не после отмены, а до нее. Второе распоряжение о посылке 3-го кон. корпуса отдано Главковерхом непосредственно комкору 3 кон. корп.». Лукирский за своей подписью, воспроизведенной в журнале, сделал со своей стороны пояснение: «Доложено наштаверху (т. е. Духонину) было на основании сообщенного мне генквартсевом (т. е. Барановским), как присутствовавшим при встрече Главковерха (Керенского) с Главкосевом (Черемисовым). Сам я лично при встрече и разговоре не присутствовал. О приезде Главковерха я узнал после отмены распоряжения».

Другой непосредственный очевидец событий, давший рассказ о последних Днях Ставки, почти тогда же напечатанный мною в московском «Голосе Минувшего» (№ 1–3 за 1918 г.), передавал по своим записям (довольно точным), между прочим, те самые разговоры по юзу с Духониным, которые напечатаны в «Красном Архиве» и в «Архиве Рус. Рев.». У него помечен разговор, не вошедший в число лент переговоров по прямому проводу, впоследствии напечатанных. 27-го сам Барановский рассказывал «о происходившем в Пскове 25–26-го ночью», т. е. рассказывал свои непосредственные как бы наблюдения. Выходило по его словам, что Керенский действительно «склонялся» к назначению Черемисова верховным главнокомандующим и согласился на предложение последнего поехать в Ставку для проверки настроения армии179.

***

На сцену выступил ген. Краснов, а вместе с ним и его воспоминания, пользоваться которыми приходится с очень большой осторожностью. И не только потому, что написаны они романистом, склонным воспроизводить в более или менее художественной форме былые переживания. Печатались воспоминания уже тогда, когда «корнетское предприятие, лихое на первый взгляд, но по существу представлявшее непродуманную авантюру» (так охарактеризовал Черемисов гатчинский поход) закончилось крахом. Невольно настороженно относишься к мемуаристу, который в двух вариантах своих воспоминаний при разных политических условиях (в России и эмиграции) дал две в корень противоположные версии о конце гатчинской «авантюры».

Краснов должен был повести первые отряды на помощь Правительству. Судьбе угодно было, – замечает Керенский, – связать «мою последнюю попытку спасти государство от большевистского разгрома с 3-им конным корпусом – тем самым, который был двинут под командой Крымова ген. Корниловым против Вр. Правительства». Судьба здесь не при чем, так как части 3-го корпуса были назначены самим Правительством, т. е. Верховным Гланокомандующим (без предварительного сговора с Черемисовым) очевидно потому, что эти части, «деморализованные» корниловским выступлением все же считались наиболее крепкими в смысле своего антибольшевизма180. Экстренный вывоз частей именно третьего корпуса отчетливо показывает, как необдуманно все делалось в эти дни в правительственных кругах. Третий корпус был разбросан по всему северному фронту. В этом факте ген. Краснов усматривает проявление злого умысла. Он рассказывает, как в сентябре он делал энергичные попытки оставить корпус для поддержки Правительства в ближайших окрестностях Петербурга. Сочувствовал такому решению и Полковников, обещавший «осторожно нащупать» у Керенского. Но в силу того, что «советы» настаивали на удалении корпуса из окрестностей Петербурга, последний был направлен в распоряжение Черемисова. Самое распыление корпуса по фронту, произошло, очевидно, не по какому-либо преднамеренному «злому умыслу»181, а естественным путем – казаков приходилось отправлять то туда, то сюда в предвидении беспорядков на фронте. В Петербурге об этом не думали, когда назначали всем полкам 1-ой Донской дивизии двинуться на помощь Правительству. Как раз 24-го четыре полка указанной дивизии были уже направлены в Ревель «для расформирования пехотной дивизии, отказавшейся исполнять боевые приказы». И тут же ночью, 25-го, Дитерихсу по собственной инициативе приходилось разъяснять, что выбор полков всецело предоставляется на усмотрение Главкосева, «если нет возможности точно, исполнить телеграмму в отношении первой дивизии » – «обстановка так складывается, что необходима быстрота распоряжений».

Краснов мог собрать только 10 сотен, слабого состава по 70 человек, т. е. 700 всадников, «меньше полка» нормального штата, из которых в качестве боевой силы в случае, если бы пришлось спешиться, числилось бы 460 человек – две роты военного времени. Вследствие отсутствия командира первой дивизии, бывшего в отпуску, командование принял на себя сам Керенский182, намереваясь сосредоточить свои «войска в Луге» и оттуда идти походом, чтобы «не повторять ошибки Крымова!» В это время, около 11 час. вечера, Краснов получил распоряжение, отменяющее поход183. Краснов едет в Псков. Попадает туда в 3 часа ночи, застает Лукирского спящим, будит его и требует разъяснения от начальника штаба, как надлежит ему поступить при двух взаимно противоречащих приказаниях. «Я ничего не знаю», – лениво и устало отвечал, будто бы, Лукирский: «обратитесь к Главнокомандующему». Тут (первая неувязка, потому что Лукирский ждал Краснова, как сообщал он только что Духонину. С другой стороны, Лукирский совершенно не был осведомлен о приезде Керенского и о разговорах Черемисова – он узнал об этом post factum, на другой день от Барановского.

Черемисова Краснов, по его словам, застал бодрствующим – на заседании военно-рев. комитета. Разговор их закончился якобы репликой Главкосева: «Я вам искренне советую остаться в Острове и ничего не делать. Поверьте, так будет лучше». Пылающий энергией Краснов идет отыскивать Войтинского. Последний ему таинственно передает, что Керенский в Пскове, и рекомендует направиться к Главковерху, отказываясь, однако, его сопровождать: «нам неудобно идти вместе». У дверей дома, где остановился Керенский, раздается звонок. «Одним прыжком, – рассказывает Керенский, – я оказался в зале»... Кто кого убедил? Кто кого «обманул»? На чьей стороне было самовнушение? Краснов ли, думавший лихим налетом захватить Петербург? – ведь одно было идти с ген. Корниловым против адвоката Керенского, кумира толпы и другое – идти с этим кумиром против Ленина, который далеко не всем солдатам нравится. Или Керенский вместе с Барановским) и, может быть, Войтинским, уверявший Краснова, что не только все части его корпуса будут собраны и двинуты под его начальством на Петербург, но он будет усилен и 37-й пехотной дивизией, и 1-й кавал. дивизией и всем 17-м армейским корпусом? Я отбрасываю в сторону патетическую словесность воспоминаний Краснова, которой он объясняет, почему во имя Родины он пошел к ненавистному Керенскому. Эти позднейшие резиньяции исторической цены не имеют. Краснов не учитывал тогда обстановки. Реальное он ощутил только тогда, когда остался в полном одиночестве со своими семьюстами казаков под Гатчиной184.

В 5 ч. 30 м. утра, договорившись с Красновым, Керенский издал распоряжение, контрасигнированное правительственным комиссаром Войтинским, о продолжении перевозки третьего корпуса. «Какое решение принял Главкосев» (т. е. Черемисов), – спрашивал Духонин утром Лукирского. «Он приказал снять «посты революционного комитета» и продолжать продвижение по железной дороге частей 3-го конного корпуса», – ответил начальник штаба.

Одновременно, за подписью Керенского, был опубликован общий приказ, обращенный к армии: ..."В настоящее время, впредь до объявления нового состава правительства, если таковое последует, каждый должен оставаться на своем посту... как и я сохраняю свой пост верховного главнокомандующего впредь до изъявлен я воли временного правительства республики». Этот приказ вызвал некоторое недоумение. Так комиссар юго-западного фронта Иорданский185, сообщая Вырубову (пом. нач. шт. Ставки) о спокойствии на фронте («большинство за Вр. Правительство») и о подготовке посылки отряда с целью хотя бы «морального удовлетворения», говорил: «Одна фраза (приказа) возбуждает недоумение – о возможности образования нового правительства; если это означает готовность идти на компромисс с Петроградом, то это ошибка, лозунгом должно быть восстановление Правительства и созыв Учред. Собрания в назначенный срок... Мы смотрим на положение, как на неизбежный момент ликвидации большевизма, и были бы совершенно выбиты из колеи, если бы повторились полумеры 3–5 июля». Милюков («Россия на переломе») также видит в той фразе, которая вызвала недоумение на юго-западном фронте, намек на «переговоры», которые якобы велись Керенским накануне большевистского восстания о создании однородного социалистического правительства. Ген. Ниссель мало, конечно; разбиравшийся в подоплеке русской политической жизни того времени и повторявший в значительной степени информацию, которую получал от своих русских собеседников, остался в убеждении, что Керенский все время (до переворота и после переворота) лично находился в секретных сношениях с Лениным и Троцким и поэтому оказывал сопротивление тем активным действиям против большевиков, которые ему предлагались. Ниссель знает даже, что именно большевики содействовали выезду Керенского из России, снабдив его фальшивым паспортом! «Переговоров» таких не было, но мысль эта, действительно, возродилась одновременно с созданием петербургского Комитета Спасения – не в смысле, однако, возможного соглашения с большевиками, а в смысле концентрации однородных революционных сил для борьбы и изоляции большевиков. Намек Керенского – уступка настроениям ЦИК, о которых Гоц сообщил Войтинскому. Борьба с большевистским захватом власти должна была идти под флагом: революционной демократии, а не Временного Правительства.

Итак, подписав два приказа, Керенский вместе с Красновым направился в Остров – стоянку штаба третьего корпуса. При чтении воспоминаний Керенского можно узнать, что только его «личное присутствие среди войск устранило... все тайные и явные препятствия» для начала движения; по воспоминаниям Краснова только его энергия и инициатива достигли цели. Двинувшиеся из Острова под «рев и угрозы разнузданной солдатчины эшелоны» пролетели жел. дор. ст. «Псков», на платформе которой также скопились враждебные толпы вооруженных солдат186. Быстрота действий помешала вновь Духонину непосредственно переговорить с Керенским, хотя соответственная депеша была отправлена Лукирским с офицером на автомобиле187.

К вечеру эшелоны были под Лугой. Здесь Керенский узнал о захвате Зимнего Дворца. «Теперь я думаю, – писал он в своих воспоминаниях, – что это (т. е. поход с отрядом Краснова) было ошибкой непоправимой. Если бы в то утро 26-го я уже знал о захвате большевиками Временного Правительства, я наверное (не) остановился бы на этом слишком рискованном плане». Конечно, и в Луге было не поздно изменить план, но дело в том, что сообщение, полученное через ген. Барановского, показалось тогда «невероятным» – Керенский решил, что это известие было сфабриковано большевистскими агентами188.

Без выстрела на рассвете 27-го захвачена была Гатчина. Прибывшие из Петербурга войска (многочисленные, в представлении Керенского, с артиллерией, блиндированными автомобилями; две роты и команда матросов – в изображении Краснова) без боя разбежались189. Местные войсковые части были пассивны и нейтральны. Окрыленный первым успехом Керенский требует дальнейшего немедленного наступления. Краснов предпочел бы задержаться в Гатчине до прибытия помощи. Все-таки в Царском Селе гарнизон исчисляется в 16 тыс. чел., а в отряде Краснова прибавился лишь эшелон из двух сотен казаков, прибывших из Новгорода. Но «гражданская война – не война. Ее правила иные, в ней – решительность и натиск». Так рассуждает в мемуарах ген. Краснов, назначенный командующим всеми вооруженными силами петербургского района. В 2 часа ночи Краснов двинулся на Царское Село. Двинулся о осторожностью, где можно «разговаривал», вступая в соглашение с цепями противников. Отказавшись от военно-технического руководства вооруженными силами и следуя своему правилу: «не вмешиваться» в распоряжения лиц, которым поручено выполнение той или иной задачи, Керенский остался в Гатчине. Там ему, однако, не сиделось, и он скоро же поехал в самую гущу «сосредоточения правительственных войск». Краснов объяснил Главковерху, что задержка вызвана малочисленностью наступающего отряда и лучшей, чем он думал, организованностью обороны Царского Села: «все торгуемся», – сказал он.

Краснов попросил Керенского не оставаться на поле сражения, так как это мешает операции и волнует офицеров190. Подобная просьба показалась Керенскому «очень странной и непонятной», но он все понял, когда заметил в окружении Краснова «несколько слишком хорошо» ему «известных фигур» от Совета Союза Каз. Войск, приславшего делегацию191,– «тогда новый тон и новая манера генерала мне стали слишком понятны». Керенский вернулся в Гатчину. Здесь посетил его Савинков, и это появление «сразу с быстротой молнии осветило» Керенскому «все новое положение в отряде». Приезд этих «политиков» и «патриотов» не предвещая ничего хорошего и «не мог пройти даром для успеха, как выражается Керенский, моего предприятия». Подозрительность Керенского была возбуждена.

Время шло. Царское еще не было взято. Тогда, под вечер, Керенский снова идет в отряд, с «твердым решением вмешаться в самые военные действия». Керенский не сомневался, что «внезапный паралич, охвативший все части 3-го конного корпуса (?) происхождения не военно-технического, а политического» (много раз впоследствии Керенский в разных статьях продолжал утверждать, что Краснову «подсунули директиву» о нейтралитете). Выяснив на месте положение дел, Керенский послал Краснову письменное требование немедленно начать, военные действия. В этот момент на поле битвы появился Станкевич, прибывший из Петербурга с самыми оптимистическими сведениями о состоянии готовых поддержать Керенского «боевых сил». Колебание Краснова было сломлено. Краснов дает красочную подробность – не выдержав роли, Керенский сам врывается в гущу колеблющихся солдат и с сидения автомобиля, в нервном возбуждении начинает говорить речь192. Все спуталось. Решает дело взвод донской батареи. Один, два выстрела, и «будто слизнули они все это море голов и блестящих штыков. Все стало пусто». Царское было «взято». ВРК объявил, что в Царском, «два полка дрались геройски, но под давлением превосходных сил были вынуждены отступить», а советская публицистика сказала, что большевики сделали «еще одну попытку избежать кровопролития».

«Победа была за нами, но она съела нас без остатка», – должен констатировать Краснов. За весь день 28-го октября на помощь подошли три сотни 1-го Амурского казачьего полка, заявившие, по словам Краснова, что в «братоубийственной войне принимать участия не будут», и захваченный казаками бронепоезд «Непобедимый» Осадный полк, шедший из Луги по жел. дороге, был обстрелян матросами и разбежался. При возвращении в Гатчину Керенский надеялся «твердо найти свежие войска». Он нашел только «телеграммы».

Маленький красновский отряд, потонул в море разложившихся «нейтральных» гарнизонов Царского Села и Гатчины. Для того, чтобы удержать «горсть» казаков на должной высоте дисциплины, нужна была спаенность верхов. Ее не было с самого начала и не только в силу противоестественного соединения двух людей, столь различных политических взглядов и столь отличной психологии. Сам Керенский должен признать, что офицерство отряда причисляло себя, к среде «корниловцев» и относилось к нему с враждебностью. Краснов зарисовал такую сцену. Выехавший из Петербурга сотник Карташов докладывает Краснову, еще под Лугой, о событиях в столице. В купэ входит Керенский и протягивает руку Карташову (по демократическому обычаю Главковерху «здороваться со всеми одинаково»). Тот вытягивается во фронт, но руки своей не дает: «Виноват, господин Верховный Главнокомандующий, я не могу подать вам руки. Я – корниловец». Помнит и Керенский этот эпизод, только относит его к более позднему дню, когда появились интриганы из Союза Каз. В., разжигавшие ненависть к Вр. Правительству и требовавшие расправы с Керенским, и когда сам Краснов стал все решительнее сбрасывать маску лояльности. Керенскому представляется показательным не столько поведен е «адъютанта» Савинкова193, сколько ген. Краснова, который дал возможность этому офицеру немедленно скрыться из под ареста.

Отрицательное отношение к Керенскому росло но мере того, как вырисовывалась изолированность отряда и терялась надежда на подход помощи. Враждебное чувство офицеров должно было передаваться и рядовым казакам – невольно Керенский делался ответственным за неудачу. Сам Керенский усиленно подчеркивает, что разложение казаков -отряда шло от ловкой большевистской пропаганды, которая пользовалась «старорежимными» высказываниями офицерской среды и заодно представляла Керенского «контрреволюционером» – Краснов же не принимал никаких мер «к очищению (?) занятых городов от большевистских элементов»194. Конечно, и с этой стороны шла разлагающая пропаганда. Все вместе создавало напряженную атмосферу в отряде. По словам Краснова, к нему явилась крайне возбужденная делегация от казаков с требованием немедленно удалить Керенского из отряда, так как он «предает» казаков. Под влиянием этих разговоров – и офицерских и солдатских – будто бы Савинков предложил Краснову арестовать Керенского и самому (т. е. Краснову) стать, во главе движения. Краснов, конечно, отверг предложение Савинкова и только уговорил Керенского «с большим трудом» уехать из Царского в Гатчину. Не очень верится в такое предложение Краснову со стороны Савинкова – во всяком случае этого красочного эпизода нет в том первоначальном тексте воспоминаний Краснова, который был в 18 г. предоставлен автором Милюкову. Он появился лишь в позднейшей эмигрантской редакции мемуаров, в которой автор давал слишком большую волю своему воображению романиста. Заподозревали Савинкова в подготовке «переворота» и в окружении Керенского. Возможно, что у Савинкова были свои планы, и что он вел переговоры с Плехановым о создании новой правительственной власти – власти сильной, диктаторского характера. Но, его «интриги» носили довольно открытый характер, так как он и не скрывал, по словам Станкевича, своего отрицательного отношения к Керенскому195.

Из кого же состояло в Гатчине интимное, не очень многочисленное окружение Керенского, и что оно пыталось делать? Как было указано, в воспоминаниях Керенский намеренно умалчивает о тех, кого он называет своими «друзьями». Помимо лиц, прибывших с Керенским из Петербурга (среди них помощник Полковникова с. р. Кузьмин), в этом интимном окружении прежде всего состоял Войтинский, обосновавшийся в Гатчине с 27-го. Он сам в показаниях большевикам определяя свои главнейшие функции: «предотвращение каких бы то ни было эксцессов и использование движения отряда контрреволюционерами». «Я не допустил,– показывал он, – образования военно-революционных судов, массовых арестов и других насилий»; он добился «принятия отрядом определенной платформы, примирительной и ярко демократического характера». Близкое участие в гатчинских делах принимал и Станкевич, как муж совета и главный ответственный посредник между Гатчиной и Петербургом. Гастролерами побывали с. р. Гоц, Герштейн, Фейт, Сперанский. Появлялся на горизонте и Чернов. Небольшая группа эс-эров во главе с Семеновым – тем самым, который приобрел печальную известность на московском процессе, и который постоянно состоял при Главковерхе, исполняя отдельные поручения или занимая определенные должности. Все они пытались организовать, довольно безуспешно, пропаганду среди гарнизона Гатчины и Царского Села. Неуспех агитации отчасти объяснялся разбродом, царившем среди пропагандистов: одни, по свидетельству Вейгера, защищали необходимость борьбы с большевиками, другие отвергали ее, базируясь на идее единого фронта в социалистической демократии. Создать однородное настроение в массах не представлялось возможным – в лучшем случае пропагандисты достигали того, что солдаты предпочитали держаться положен я ни к чему не обязывающего нейтралитета, т. к. отталкивала и назойливая пропаганда большевиков. Достопримечательную сцену зафиксировал в своих воспоминаниях Станкевич. Он был сам действующим лицом. Прибыв 26-го из Петербурга в Царское Село, Станкевич наблюдал, как местный гарнизон «в ужасе» бежал перед не появившимся еще противником. У Станкевича родилась мысль склонить солдат в сторону правительства. Полилась его соловьиная речь перед толпой на царскосельском вокзале. Но «едва я замолчал, – вспоминает мемуарист, – уверенный в успехе, как какой то пожилой солдат плюнул и со злобой и в иступленном негодовании стал кричать: «все перепуталось, ничего не пойму, к черту всех ораторов».

Действительно, «все перепуталось», и в пестром конгломерате людей и настроений в Гатчине, как в фокусе, отражалась вся эта общественная и бытовая путаница.

Успех гатчинского похода всецело зависел от быстрого продвижения эшелонов с фронта – еще в тот момент, когда фронт был в неопределенном состоянии. Теперь совершенно ясно, что петербургская «передряга» была затеяна большевиками почти вне непосредственных организационных связей с фронтом. К попыткам «организации» фронта в сущности было преступлено лишь 26 октября, т. е. на другой день после переворота.

Помощь шла, но двигалась она со «странной и загадочной» медлительностью. Верховная Ставка рассылала телеграммы во все концы, слал телеграммы Краснов и еще более Керенский. «Позднее, – говорит Керенский, – мы получили объяснение этой загадочности: с одной стороны нас «саботировали» некоторые штабы, напр., тот же Черемисов; с другой стороны большевики железнодорожники и телеграфисты применяли... итальянскую забастовку». «Ставка бездействовала, была парализована», – со своей стороны предъявляет обвинение Краснов. Но помимо всех этих причин была и еще одна, отмечаемая Черемисовым – она не зависела ни от бездействия Ставки, ни от злой воли железнодорожников.

«Первая мысль, – вспоминает Черемисов, – была, разумеется, двинуть, что возможно, немедленно на помощь Керенскому». Очень сомнительно, что такая мысль руководила Черемисовым. Все последующее поведение главнокомандующего северным фронтом мало вяжется с подобным утверждением. За четыре дня, – утверждает Будберг, – войска в Двинске получили от Черемисова только телеграмму о том, что «политика армии не касается». Но верховный главнокомандующий и не ждал инициативы с мест – он распоряжался по собственному усмотрению. От Керенского в Штаб Северного фронта стали поступать телеграммы с категорическими предписаниями выслать такой то полк в Гатчину. Распоряжения Главковерха должны были «беспрекословно» выполняться, но Главковерх не мог знать ни расположения полков, ни степени надежности того или другого из них. Последствия ошибки не замедлили сказаться. Распоряжения вызывали возражения со стороны непосредственных начальников: один доносил, что требуемый полк только что заступил позицию; другой, что требуемый полк может двинуться через Два дня и т. д. Слова Черемисова могут быть подтверждены значительным количеством примеров, почерпнутых хотя бы из опубликованных лент переговоров штабов по юзу.

Вот один достаточно яркий пример. 31 октября несколько эшелонов 17-го Драгунского полка двинулись из Калуги на помощь Москве. В это время была получена «весьма срочная» телеграмма от имени Верховного Главнокомандующего Керенского, адресованная непосредственно командиру полка и предписывавшая двинуть эшелоны «пассажирским поездом» в Гатчину. В результате отправка полка задержалась.

Черемисов объясняет эту все путающую тактику вмешательством Войтинского, который, будучи комиссаром фронта, претендовал на осведомленность в этих вопросах. Задача осложнялась стремлен ем двинуть на помощь Керенскому достаточно «революционно» настроенные части. Комиссар 8-й армии Вендзягольский, прибывший в Гатчину 28-го с сообщением о продвижении на помощь целого корпуса196, был поражен тем, что в Гатчине «не имели ни малейшего понятия о дислокации войск Северного фронта». Столь же характерно было и то, что Вендзягольского, заподозренного в близости к Савинкову, постарались отстранять от какого-либо руководства197. Его назначили комиссаром на броневой поезд, который, однако, по мнению Войтинского, должен был играть «роль аргумента более морального свойства»; затем предложили ехать комиссаром в какой-то отряд в Валк, а еще спустя некоторое время, агитатором в какие-то слабые части с программой: «если слишком правы, наступить им на хвост», по выражению Войтинского.

При ознакомлении с документами этих дней вызывает полное удивление то обстоятельство, что Верх. Главнокомандующий не проявил никакой инициативы для того, чтобы снестись непосредственно с начальником своего Штаба. И все попытки Духонина были вновь в этом отношении тщетны. Вероятно этой оторванностью и следует объяснить до некоторой степени то, что Ставка не проявляла собственной инициативы198. Ее позиция с первого же дня была достаточно определенна. Опираясь на то, что большинство армейских комитетов высказалось против большевиков (из 11 армий 9), уже 26-го Ставка телеграфировала на все фронты, что она окажет «полную поддержку правительству». Между Духониным и Обще-Армейским Комитетом в Могилеве установился полный контакт. И Духонин имел полное право сообщить Верховному Главнокомандующему 31-го: «Все, что возможно при наличии сложившейся обстановки для подавления большевистского движения и для оказания поддержки вам, я принимаю и настойчиво стремлюсь преодолеть все неожиданно возникающие препятствия на пути проведения мероприятий». Это надо подчеркнуть, ибо только постороннему наблюдателю, который не мог вникнуть в суть положения, могло казаться, что Духонин не принял никаких мер помощи Правительству (утверждение ген. Нисееля).

«Ставка живет иллюзиями и сама подпала под влияние политических партий», – скажет Черемисов, настойчиво продолжавший вести политику невмешательства и все еще считавший «крупной государственной ошибкой» «втягивание армии, стоящей на позициях, в политическую передрягу». Старался Черемисов воздействовать прежде всего, конечно, на Духонина. Так как продвижение 3-го конного корпуса вызвало протест других частей и готовность их двигаться в Петербург на защиту ВРК, что могло привести к гражданской войне на фронте и к его развалу, Черемисов просит Духонина, как заместителя Главковерха, связи с которым у Черемисова не было, отменить посылку войск с Северного фронта, кроме уже отправленных лично Главковерхом (копию этого разговора Черемисов отправил Керенскому). «Вы согласились не посылать войск, но потом изменили свое, решение»,– напоминает Черемисов Духонину в разговоре 3 ноября. Тогда же главнокомандующий Северным фронтом обратился к своим армиям с приказом: «Политическая борьба, происходящая в Петербурге, не должна касаться армии, задача которой остается прежняя – прочно удерживать ныне занимаемые позиции, сохраняя порядок и дисциплину». Сам Черемисов формально держится лояльно в отношении Керенского. Все получаемые распоряжения им санкционируются по той же причине, что «все, кто считает, что армия должна быть организованной армией, а не дезорганизованной толпой, понимают, что приказания Главковерха и Ставки должны беспрекословно исполняться», – так разъясняет Черемисов 29-го октября представителям псковского революционного комитета. Но эта лояльность носит формальный характер – нежелание нести какую-либо ответственность за действия Керенского.

«Юридически как будто все лояльно, но чувствуется что-то странное», – определяет Барановский позицию Черемисова. Она бесспорно была двойственна, но эта двойственность, конечно, вовсе не обозначала того, что «штаб Черемисова, стал явно на сторону большевиков», как утверждает Деникин в своих «Очерках русской смуты». Положение главнокомандующего Северным фронтом, независимо даже от личных взглядов того, кто занимал этот пост, было исключительно трудно уже в силу того, что на территории именно Северного фронта возникла гражданская война. Верховная Ставка решала вопросы теоретически, она калькулировала и комбинировала отвлечённые величины, на Северном фронте приходилось иметь дело уже с реальными войсковыми частями. Из Могилева Духонин, Вырубов, Ковалевский (комиссар Правительства), Перекрестов (председатель Общегр. Комитета) могли даже 30 октября совместно отправить столь решительную телеграмму: «От имени армии и флота мы требуем немедленного прекращения большевиками насильственных действий, отказа от вооруженного захвата власти и безусловного подчинения действующему в полном согласии с полномочными органами демократии Временному Правительству, единственно могущему довести страну до Учред. Собрания, хозяина земли русской. Действующая Армия силой поддержит это требование».

В Пскове на первых же порах была иная обстановка – военно-революционный комитет с участием большевиков при колеблющихся правительственных комиссарах. Вот как характеризует Черемисов, до известной степени правильно, их окончательно определившиеся позиции: «один – интернационалист Шубин, оказался на стороне большевиков199; другой – бывший большевик Войтинский, на стороне Керенского; третий – Савицкий, против большевиков и против Керенского».

В условиях Северного фронта иногда внешний политический нейтралитет становился почти вынужденным. Так было, например, в Балтийском флоте. Идеей невмешательства в политику офицерский состав пытался бороться с посылкой матросов из Гельсингфорса. Когда пришла первая телеграмма Главковерха, ничего не оставалось другого, как заявить, что предписан е «исполнено быть не может». Прибегли к уловке и ответили, что телеграмма «не расшифровывается». Через Два дня Ленин вновь требует присылки судов в виду того, что «положение критическое, войска петроградского гарнизона устали». Решают, что если суда пойдут, комфлот немедленно пошлет телеграмму главнокомандующему Северным фронтом, что при условии впутывания кораблей в политику в ущерб войск, он болне командовать не может» (Дневник Рейнгартена).

С момента выделения из общего военно-революционного комитета чиста большевистского, в Пскове создается напряженная атмосфера. 26-го Войтинский еще может сообщать Вырубову: «Идет пока бескровная война между мною и военно-революционным комитетом, который установил контроль над аппаратами, кроме моего; пытаются останавливать эшелоны и собираются арестовать меня». Но утром 27-го дом Войтинского был оцеплен большевистским караулом – только не было уже Войтинского (его заменил Савицкий). Приходится отметить, что Черемисову удалось избежать крупных эксцессов. Какой ценой? В этом все дело. Пассивная лояльность задерживала возможность быстрой ликвидации петербургской «передряги». Для Черемисова «единственно правильная политика для военной власти» диктовалась уверенностью в быстрой самоликвидации большевистской авантюры. Большевики, – убеждает он 29-го председателя ревельского военно-рев. комитета, – оказались совершенно изолированными и не смогли фактически осуществить захвата власти. «На сторону большевиков, захвативших в Петрограде власть, – передает по юзу Болдыреву тот же Черемисов, – никто не стал из других политических партий; поэтому, по-видимому, инцидент будет ликвидирован сам собою отказом большевиков от власти, которые, конечно, понимают, что в революционное время власть не может находиться в руках партии, являющейся выразительницей политических взглядов меньшинства».

Каждый день промедления подводил как бы базу под позицию Черемисова и вместе с тем доказывал роковую ошибку его изолированного положения. Ставка это чувствовала. «Волна большевизма, идущая из тыла», – доносил Духонин Керенскому 1-го ноября, – постепенно приближается... и если кризис затянется еще на 2–3 дня, то нельзя поручиться за спокойствие на позициях». На всем фронте растет напряжение. В связи с этим возникает мысль (и даже решение) удалить Черемисова с фронта, хотя бы для такой цели пришлось прибегнуть к его аресту. Но это относится уже к другому моменту, когда акция Керенского, как представителя Временного Правительства, была кончена, и когда на экране исторического кинематографа появилась другая сцена, главным действующим лицом в которой пришлось быть едва ли не Чернову.

С 25-го по 31-ое октября, когда на фронте скорее было не определенно пассивное («нервно-выжидательное», по характеристике Духонина) отношение к большевикам, все же до 50 эшелонов продвигалось в Петербург на помощь Правительству и реально почти ни одного на помощь большевикам200. Исключение представлял лишь юго-западный фронт, где настроение было «наиболее благоприятное» для Правительства, но «зато были и кровопролитные столкновения». «В Виннице, – докладывал Духонин 31 октября, – произошел упорный бой с участием с обеих сторон даже броневиков и аэропланов». К вечеру большевики были «обращены в бегство»201. На Северном фронте наиболее существенным было решение армейского комитета 5-й армии (было принято большинством 3 голосов) послать из Двинска в Петербург 12 батальонов с орудиями и пулеметами для улаживания конфликта. Фактически эта экспедиция, формально все же с «нейтральной целью» не осуществилась, так как ген. Болдырев решительно заявил, что воспрепятствует оружием посылке отряда из 5-й армии на поддержку ВРК.

Отношения, создавшиеся в 5-й армии, могут представить особый интерес. Эта армия, ближайшая к Петербургу, по словам Будберга, с «энтузиазмом» отозвалась в июльские дни «на призыв против большевиков», а в октябрьские дни она стала «оплотом большевизма». Будберг, командовавший одним из корпусов армии, даст в своем дневнике яркий материал для суждения. Но никогда не надо забывать, что Будберг мемуарист очень импульсивный, и что он очень остро переживал разложение своего корпуса, который «до сих пор, – записывает он 14-го октября, – по части сохранения порядка считался счастливым исключением». Отмечая обычные для того времени случаи братания с противником, отказы частей занимать боевые участки, заявления об уходе с фронта «через неделю» и т. д., Будберг считает, что его «очень стойко державшийся корпус» погубили присланные в октябре тыловые пополнения, которые он «молил» не присылать: «навезли на фронт трусливые, не желающие воевать и работать роты, которые... усугубили давно уже надвигавшуюся на фронт продовольственную катастрофу». В этих третье-очередных дивизиях «сейчас вся сила большевиков», – записывает он 15-го октября. Будберг носился о мыслью о расформирован и этих частей и оставлении на фронте лишь добровольцев, при помощи которых можно «дотянуть до последней оставшейся ставки – выборов в Учредительное Собрание»202.

Выводы Будберга накануне переворота крайне пессимистичны: «несомненно, что развязка приближается и в исходе ее не может быть сомнения; на нашем фронте нет уже ни одной части (кроме двух-трех ударных батальонов, да разве еще уральских казаков), которые не были бы во власти большевиков». Сам себя корпусной командир называет только «поваленным огородным чучелом». И между тем из рассказа того же Будберга легко увидеть, что это «бессильное чучело» имело еще большой моральный авторитет среди солдат; из тех же подневных записей можно почерпнуть данные для существенных подчас коррективов к безотрадной картине, набросанной пером пессимиста. Я не буду вводить этих поправок. Обратим лишь внимание на одно знаменательное само по себе явление. Казалось бы, что большевистский центр в Петербурге должен был знать о господствующем настроении в 5-ой армии через своего эмиссара Склянского. Между тем военные советчики Ленина, вспоминая июльские дни, больше всего боялись, что Керенский сможет двинуть с фронта именно части 5-ой армии, «здравомыслящий» армейский комитет которой отправил в Петербург телеграмму о том, что «штыки 5-ой армии готовы привести тылы государства в порядок». Будберг, сообщающий об этой телеграмме, добавляет: «все это только бахвальство и сотрясение воздуха; ведь все... понимают, что под предлогом усмирения тыла все готовы сняться с фронта, но когда они туда придут, то надо будет думать о том, как и кем их усмирить». В сферах ВРК возможный порыв с фронта, по-видимому, расценивали по другому. И записи Будберга, относящиеся к дням переворота, как будто бы, свидетельствуют о том, что большевизация 5-ой армии и в частности корпуса самого Будберга была относительна. Вот отметка 26-го октября: «Во всех частях великое ликование по поводу свержения Керенского, и перехода власти к советам. Но, несмотря на всю большевистскую обработку, большинство солдат против того, чтобы власть была большевистская, а стоит только за то, чтобы власть была отдана ЦИК Совета С. и Р. Д.203. Появление во главе нового правительства тов. Ленина ошарашило большинство инертных солдат; эта фигура настолько одиозна своим германским штемпелем, что даже большевистская агитация оказалась бессильной с ней помирить. В нашем корпусном комитете лидер наших большевиков, ветеринарный фельдшер, взволнованно заявил начальнику штаба: «да неужели же Ленин? да разве это возможно? да что же тогда будет?»... Это назначение так повлияло на корпусной комитет, что он большинством 12 против 9 уклонился от того, чтобы обсуждать резолюцию, сочувственную петроградским Советам».

«День прошел в общем спокойно: настроение в частях выжидательное: все ждут, как разовьются в дальнейшем события»,– записывает автор дневника под 27-ым. На фронте получен декрет о «немедленном мире». Телеграмма «произвела всюду колоссальное впечатление и вызвала бурную радость. Теперь у нас выбиты последние шансы на спасение фронта». В такой обстановке и обсуждается в большевистском уже по составу армискоме приказ Петербурга выслать на помощь надежные части. Армиском «довольно хитро выскочил из двусмысленного положения, решив войска... не посылать, ибо «посылать много не позволяет безопасность фронта, а посылать мало не стоит». Командующему армией Болдыреву таким образом не пришлось «испытывать верность» ударников и конных частей, которыми он хотел воспрепятствовать посылке эшелонов на помощь ВРК и которые, по пессимистическому предсказыванию Будберга, должны были под влиянием «травли» («корниловские жандармы») отказаться от усмирения. «В виду того, что в одной части армии симпатии на стороне Петрограда, с другой на стороне Ц. К.», – заявил Черемисову руководитель местного ВРК шт.-кап. Сидяткин – армиском займет «нейтральную позицию и примет все меры, чтобы не допустить братоубийственной резни между войсками революций иных партий, но отдаст все силы, все имеющиеся в распоряжении силы для борьбы о контрреволюцией». «Решение правильное, вполне приветствую его», – ответил главнокомандующий Северным фронтом; «из опасения гражданской войны между, политическими партиями на фронте я просил Главковерха отменить распоряжение о посылке войск на Петроград с Северного фронта, кроме тех частей, которые он лично повел, и, кажется, моя просьба уважена».

Так было в армии, наиболее «большевистской» в дни «передряги». Отмечу еще некоторые специфические черты для ХП-й армии, находившейся, по словам ее командующего ген. Юзефовича, «в исключительном положении», будучи расположенной на латышской территории. Здесь в мае-июне развивал свою деятельность в «Окопной Правде» пресловутый Рошаль. На июльском съезде большевиков представитель Прибалтийского края говорил: «Мы сумеем сделать 12-ю армию красной армией» – в «Риге 8 латышских полков., т. е. 48.000 штыков поддерживают нас»... «единение между латышскими полками и сибирскими полками». Создавалось таким образом, впечатление, что эта армия, по выражению ген. Нисселя. «la plus mauvaise de toutes» на Северном фронте. Французский генерал счел излишней даже свою поездку туда, – тем более, что наступали уже страдные октябрьские дни. По утверждению большевиков на рижский фронт заранее было сообщено об ожидаемом выступлении. Все ауспиции следовательно говорили о том, что ХІІ-ая армия должна особенно настойчиво поддержать «экстремистов. И, быть может, довольно неожиданно, по крайней мере для некоторых, именно ХІІ-ая армия –одна из трех – сразу откликнулась на призыв комиссара Войтинского. По-видимому, рижский прорыв немцев произвел большое впечатление в армии и началось ее «оздоровление». В «Известиях» ЦИК 3 октября можно было прочитать обращение Совета С. Д. 12-ой армии к стране, в котором говорилось о том, что «нет немедленного выхода из войны», и поэтому, «братья, последние силы соберите, убейте разочарование и слабость своего духа и все отдайте для защиты страны без колебания». Воззвание призывало солдат «быть воедино с офицерами» и требовало от всех слоев населения отдать все на нужды обороны. Тот же Совет высказывался против созыва всероссийского съезда 20-го октября и убеждал петербургский гарнизон не поддерживать «безумную агитацию лжецов и демагогов»... Прошли первые дни выжидательного и тревожного настроения на фронте после переворота. Командующий фронтом доносил своему шефу 1-го ноября, что в «латышских бригадах» положение чрезвычайно острое». Однако, несмотря на весь «арсенал провокации» и демагогии большевики не могли восторжествовать на фронте. На армейском съезде пришли к соглашению: полный нейтралитет в смысле отправок войск в Петроград, отмена всех распоряжений, сделанных ВРК и возвращение самовольно ушедших частей (латышских) на свои места. Образовался новый «Испосол» (Исполнительный Комитет), составленный из 23 большевиков и 23 небольшевиков при двух председателях. В действительности «соглашения» нет, – отмечает позднейший протокол (5 ноября) ВРК в Петербурге – и можно ждать на фронте «гражданской войны».

Какую позицию считает нужным занять ген. Юзефович в той сложной обстановке, которая сложилась на территории ХП-ой армии? «Я напрягаю все усилия, – говорит он по проводу Черемисову, – чтобы избежать первого выстрела, успокаиваю, что никаких войск не отправляю из Армии в Петроград. При этих условиях нельзя ничего выдергивать, между тем сюда приехали уполномоченные Керенского – представитель союза броневиков, – чтобы взять 5-й броневой дивизион. Я категорически запретил, но он ведет какие-то разговоры с Псковом, пытаясь самовольно захватить подвижной состав и отправить «дивизион. Эти все вторгающиеся в управление армией благополучно уедут, а ведь расхлебывать придется нам. Считаю, что при всякого рода вторжении нельзя командовать армией. Считаю, что надо подумать на всякие возможности на случай, если начнется в недрах армии гражданская война. Мы сидим на бочке с порохом». Это в сущности позиция ген. Черемисова. Чрезвычайно характерно, что и Будберг, человек очень далекий от «революционного карьеризма» и не примыкавший к «правому берегу"» фактически склонен занять аналогичную позицию. На созванном Болдыревым совещании в Двинеке (еще 26-го) он повторяет как бы аргументацию Черемисова: «Болдырев в нерешимости, – записывает Будберг, – и, как мне сам сказал, боится остаться между двумя стульями... Я ему ответил, что, если не пускаться в политику, то нам егозить нечего, ибо стул у нас один – это наша ответственность за удержание своих боевых участков; с этого поста мы уйти не можем, а борьба партий, в которой нам нет и не может быть доли, не наше дело; сейчас мы только профессионалы, охраняющие остатки плотины, прорыв которой немцами может погубить Россию. Есть, конечно, другой исход: ударными частями арестовать армиском и вмешаться в борьбу за власть; но при данной обстановке это бессмысленно по соотношению сил и гибельно для интересов фронта, так как немедленно увлечет его в эту борьбу. Сейчас... мы обязаны твердо и определенно стать на боевую точку и потребовать от всех политических организаций, каковы бы они ни были, самой энергичной поддержки порядка и боевой способности наших частей... советы же, комитеты и комиссары пусть занимаются, политикой и пасут, как умеют, свое бурливое стадо». «Сам я, – добавляет Будберг, – мало верю в успех всего этого, но такая линия поведения единственно для нас возможная».

Итак, пессимист Будберг и оптимист Черемисов сошлись на одной «профессиональной» тактике. Подобная политическая позиция – своего рода внешнего, как бы вынужденного нейтралитета, имела адептов не только в среде командного состава. Общее настроение армейских масс или их руководящих кругов – особенно после первых уже дней неразберихи, пожалуй, можно передать резолюцией армейского комитета 6-й армии, принятой 1-го ноября: «ни одного солдата Керенскому, ни одного солдата большевикам». Но это настроение отнюдь не было каким-то непреложным постулатом. «Состав прежнего Правительства, – сообщал комиссар Румфронта Тизенгаузен тотчас по получении сообщения о перевороте, – не особенно популярен в войсках и, как таковой, мало интересует солдат»... «двинуть с фронта войска для защиты лиц самого Правительства едва ли возможно»... «в защиту Учредительного Собрания... безусловно станет весь фронт»204. Тизенгаузен делал оговорку: «безусловно нашлась, может быть, часть, которая пошла бы беспрекословно». Он не ошибся – ударники из 17-го корпуса, дошедшие 1 ноября до Луги, были в боевом настроении. И такие «верные» части находились на фронте – они легко откликались на призыв дать отпор большевикам и шли сознательно и без понуждения. Войтинскому, например, решительно не нравилось, что в «казачьих войсках» наблюдается «настроение повышенное, даже слишком повышенное» (разговор с Вырубовым 26-го). Едва ли только фразой было заявление 28-го комитета по формированию ударных батальонов о том, что «36 революционных ударных батальонов в полной боевой готовности ждут приказа верховного вождя русской революционной армии и Временного Правительства, чтобы двинуться на Петроград «положить конец стремлениям безответственной кучки анархо-большевиков»205. Правда, происходили временные «закидки», по выражению Духонина, и в наиболее надежных частях – напр., 5-ая кавалерийская дивизия постановила исполнять все оперативные приказы, но не принимать участия в политических выступлениях; объявила себя «нейтральной» 17-ая канал. дивизия, решившая выступать только для прекращения бесчинств. «Настроение массы неустойчивое с часто меняющимся взглядом на положение», – сообщает Духонин Верховному Главнокомандующему 31-го, рассказывая, как воинские части пехотной бригады 17-го корпуса, выразившие сначала «добровольное желание идти на Петроград», затем при посадке отказались, и приходится грузить другие, которые «сегодня высказали поголовное свое желание».

Таким образом, при ознакомлении с материалами, характеризующими отношение фронта к большевистскому перевороту, выносишь все же впечатление несколько иное, чем это рисуется в традиционном уже представлении – фронт в октябрьские дни не представлял из себя какую-то почти развалившуюся храмину, которую только искусственно поддерживала инерция206. Если бы фронтовая общественность в лице представителей революционной демократии сумела занять определенную недвусмысленную позицию, она без особенного труда могла бы, по-видимому, повести за собой солдатскую массу. Отрицательное отношение к перевороту наблюдалось не только в армейских и фронтовых организациях, разошедшихся с настроениями масс к моменту октябрьского переворота, как это безоговорочно утверждают советские обозреватели прошлого. В своих интересных воспоминаниях «Защита Всероссийского Учредительного Собрания» с.-р. Соколов на основании личных наблюдений над настроениями солдатских масс в Особой Армии (юго- зап. фронт) приходит к заключению, что «наиболее здоровым органом в стране был все-таки фронт». Отмечу, что официальное сообщение в Ставку от 28-го определенно указывало на то, что на Кавказском фронте большевистская пропаганда «успеха не имеет».

Во всяком случае, абсолютно нельзя согласиться с гиперболическим выводом правительственного комиссара при Верховной Ставке Станевича, утверждавшего в своих воспоминаниях, что уже после Корниловского выступления большевики оказались полными хозяевами армии. Если войска, посылаемые для «водворения в октябрьские дни порядка» под влиянием всей окружавшей обстановки превращались в «бездейственные массы», по выражению ген. Марушевского, то в виде редких исключений можно отметить случаи перехода их к большевикам.

Очень показательна обстановка, создавшаяся на Западном фронте. Она казалась ген. Балуеву «хуже, чем где-либо». 29-го главнокомандующий в разговоре с Духониным сравнивает себя с «человеком, сидящим на бочке пороха с подожженным шнуром».

Решающее значение имел здесь «Комитет Спасения Революции» в Минске. На его позицию значительное влияние оказала тактика местных «бундовцев» и Чернова, «гастролировавшего» в октябрьские дни на западном фронте и 25-го прибывшего в Минск. Какова была эта тактика, видно из резолюции, принятой 26-го, по предложению Чернова, на съезде солдат и крестьян: съезд «с глубокой горечью услышал о том, что одна часть демократии вновь пытается в Петрограде захватить в свои руки силу и власть накануне Учр. Собр.»... съезд «категорически осуждает попытку поднять в стране междоусобную гражданскую войну»... Съезд «категорически заявляет, что никому не позволит захватить силою власть в республике без согласия большинства народа и сумеет в случае надобности обуздать силою тех, кто не захочет с ним считаться»... «В то же время Съезд заявляет, что как бы ни были велики ошибки одной части революционной демократии, армия не дозволит, чтобы эти ошибки были использованы для своих целей контрреволюцией». «Безболезненная» ликвидация смуты на практике означала то или иное соглашение с большевиками. Минский «Комитет Спасения» и согласился 27-го с местным ВРК на принципе единого социалистического фронта – взаимно было условлено не пропускать войск в столицу. Сватовство произошло при посредничестве меньшевиков. ВРК после безуспешной попытки «захвата власти» должен был признать, что путь вооруженной борьбы при имевшихся силах (наличия враждебно настроенных кавалерийских частей) приведет только к «полному поражению ВРК».

Ядовитую характеристику, хотя, быть может, и несколько упрощенную, дал Минскому Объединенному Комитету ген. Вальтер, нач. штаба Зап. фронта, в разговоре с Дитерихсом 31-го октября: «составился Комитет частью из благожелательного элемента, частью из большевиков; такой блок получился от того, что эсэры и эсдеки, вообще благомыслящ е, не были уверены, что военная сила их достаточно твердо поддержит против... большевиков, а затем не были уверены, чем кончится борьба в Петрограде. Отсюда личный шкурный страх ясно и определенно высказать в Комитете свой личный взгляд и, кроме того, страх, что решительные меры против Совдепа вызовут взрыв насилия на фронте... Большевики решительно проводят свою линию, а средние... по своему политическому убеждению не желают решительных действий против большевиков. Все решительно держат камертон на Петроград: как только в Петрограде будет развязан узел в пользу Врем. Правит., так сейчас же отпадет всякое влияние Совета и большевиков». «К этому надо прибавить полное отсутствие симпатий к Керенскому», – заключает ген. Вальтер. (Будберг говорит уже о «ненависти»). И все-таки, несмотря на отсутствие «симпатий» и несмотря на постановление Комитета Спасения о не-пропуске эшелонов в столицу, финляндская стрелковая дивизия, шедшая на помощь Правительству, прошла через фронт без особых затруднении.

Итак, ориентировка идет на Петроград. Посмотрим, что происходило там на другой день после падения Временного Правительства.

Начнем с рассказа Станкевича. К числу достоинств его воспоминаний надо отнести удивительную прямолинейность в изображении своих впечатлений и настроений. Для характеристики психологической стороны событий исторические документы такого порядка представляют большую ценность.

«На другой день с вечера, – пишет Станкевич, – грянуло известие о том, что Керенский с войсками приближается к Петрограду... Известие это подняло настроение политических кругов. Начались оживленные попытки организации борьбы с большевиками. Эти же слухи отразились крайним упадком настроения у большевиков, что видно было на их патрулях на улицах: были случаи, что дамы обезоруживали солдат. Уверенность в скорой ликвидации большевиков росла ежечасно, тем более, что из казарм стали поступать сведения о недовольстве гарнизона новыми хозяевами, и стали буквально сыпаться предложения принять участие в вооруженном выступлении против большевиков. Были сведения о растерянности в среде самого ВРК. Городская Дума и помещение Крестьянского Совета в Училище Правоведения были всецело в наших руках и составили центр подготовки общественной и вооруженной акции против большевиков».

Речь идет о том Всероссийском Комитете Спасения Родины и Революции, который был создан на ночном заседании Городской Думы. Комитет объединил широкий демократический фронт – в состав его с самого начала вошли президиум Предпарламента, представители Думы, ЦИК, Исполнительного Комитета Совета Кр. Д., ушедших со съезда советских фракций и фронтовой группы железнодорожного и почтово-телеграфного союзов, Центральных Комитетов партий социалистов-революционеров, меньшевиков, тр.-народных социалистов, плехановского «Единства». Присоединились и делегаты Центрофлота, занявшего отрицательную позицию к восстанию. Пополнялся Комитет и представителями других организаций. Комитет возглавлялся председателем Совета Республики, и тем самым устанавливалась как бы преемственность от Временного Правительства. Первым его шагом явилось обращение к населению с призывом не признавать и не исполнять распоряжений насильников, встать на защиту родины и революции и поддержать Комитет Спасения. Последний, «сохраняя преемственность единой государственной власти, возьмет на себя инициативу воссоздания Временного Правительства», которое, опираясь на силы демократии, доведет страну до Учредительного Собрания и спасет ее от контрреволюции и анархии. Ясно, что дело шло о новом правительстве, созданном на других основах коалиции, чем только что сошедшее со сцены и почти в полном составе находящееся в Петропавловской крепости.

Одновременно с Комитетом Спасения к населению обратились с воззваниями и все организации, в нем участвующие. Решительных слов по отношению к большевикам было сказано достаточно. Разной силы были эти слова и в разных формах они комбинировались. Анализ этих документов мог бы представить значительный интерес для характеристики общественных настроений. Отмечу лишь некоторые показательные черты. Ни одна из политических групп не обратилась с прямым и открытым призывом с оружием в руках противодействовать большевикам – намек можно найти лишь в обращении военной комиссии Ц. К. партии с. р., предлагавшей оказать «полнейшее содействие войсковым организациям, комиссарам и командному составу в деле окончательной ликвидации безумной затеи». Меньшевики-оборонцы, возглавляемые Потресовым, «горячо» приветствуя «мужество» министров, оставшихся «на своем посту» под дулом ружей «насильников», заканчивали свое воззвание: «Да здравствует Временное Правительство! Помогайте Временному Правительству и товарищу Керенскому». В этих словах можно было увидеть призыв к оружию. «Народное Слово» (орган народных социалистов), «Воля России» (орган правых с. р.) требовали восстановления Временного Правительства во всем объеме его прав207, но органы, главенствовавших социалистических партий даже не вспомнили ушедшее с политической арены Правительство в смысле оказания ему поддержки. И еще одна черта отличала все без исключения обращения этого и ближайших дней, шедшие из лагеря «непримиримой» оппозиции. Как memento mori перед ними стоял призрак грядущей контрреволюции. В обращении Ц. К. партии с. р. 26-го уже определённо говорилось о «ликующей контрреволюции», которая лишит народ «земли и воли». В организационно докладе на объединенном заседании входящих в Комитет групп с. д Скобелев раскрывал карты: «есть слухи, – заканчивал он доклад, – что в провинции находятся генералы, которые хотят воспользоваться происходящими событиями и идти на Петроград, конечно, не для спасения революции, а в совершенно других целях и задачах». Скобелев намекал на ген. Каледина. «Поклянемся же, товарищи, – патетически восклицал докладчик, – что революция будет спасена, или мы погибнем вместе с ней».

В целях «воссоздания революционного порядка и предотвращения братоубийственной гражданской войны» Комитет постановил вступить в «переговоры» с Временным Правительством и Центральными Комитетами социалистических партий «об организации демократической власти», обеспечивающей «быструю ликвидацию большевистской авантюры методами, гарантирующими интересы демократии, и решительное подавление всех контрреволюционных попыток». Прочную базу гарантирующую невозможность смены «экстремистов слева» экстремистами «справа» Комитет видел в проведении программы, намеченной большинством Совета Республики накануне большевистского переворота. Самоуверенно звучит последний пункт «программы»: «обратиться к ВРК с требованием немедленно сложить оружие, отказаться от захваченной власти и призвать шедшие за ним войска к подчинению распоряжениям Комитета Спасения Родины и Революции».

Комитет говорит, как авторитетный хозяин положения, хотя «никакой за собой силы не имеет», – сообщают в Ставку Толстой и Ковалевский. Парадоксальным кажется в наше время такое положение, но, быть может, оно не так уже было чуждо в тогдашней обстановке ощущению современников.

Едва ли лидеры большевиков были афраппированы тем, что оказались в полном одиночестве. Ведь другого они и ожидать не могли, предпринимая свою «авантюру всемирно исторического масштаба» (выражение Ленина). Когда 26-го несколько большевистских гласных появились на заседании Думы, они были встречены криками: «Убийцы! Насильники! Изнасиловали женщин! Вон! В тюрьму! На виселицу!» – вспоминает С. Ан-ский208: «Большевики спокойно сидели на своих местах. Некоторые из них улыбались». В действительности победители не чувствовали себя прочно – достаточно сказать, что на съезде Советов при специфическом его составе из армейских представителей приблизительно лишь половина высказалась за «советскую» власть (по данным анкеты, произведенной большевистской фракцией). Ленин рассчитывал на притягательную и гипнотизирующую силу декретов о земле и мире, принятых на ночном заседании съезда 26 октября. Но никакие лозунги не имеют молниеносной быстроты – только Подвойским могло казаться, что «дело выиграно» с момента предоставления «полкам непосредственно говорить о мире и расправляться с противниками». В лучшем случае можно было бы повторить позднейшие слова выступившего уже в роли историка Чернова: «декретом о мире большевизм обезопасил себя от всяких усмирительных экспедиций о фронта». И то здесь требуется оговорка, ибо необходимо значительно смягчить обобщающее заключение. Равным образом и декретом о земле большевизм до некоторой степени «загородился от деревни». Но «гениальные» экстремисты не предвидели никем не подготовленного, инстинктивно вспыхнувшего массового саботажа, с которым на другой день пришлось встретиться новой власти, и который вышел далеко за пределы административно-служебного аппарата. Эта забастовка трудовой интеллигенции, «маленьких людей», не подчинившихся ярму насилия, останется одной из самых красивых страниц в истории революционной эпохи – она будет символом гражданской чести русской общественности.

Среди интеллигенции всеобщим было убеждение, что большевикам никакой власти самостоятельно создать не удастся. И совершенно неизбежно в рядах самой партии, насильственно и случайно захватившей власть, росла оппозиция «политике революционного дерзания» и прямолинейной тактике ленинских сателлитов.

Оппозиция эта, внешне мало оформленная, самопроизвольно рождалась и в массах – прежде всего в, той столице, где с такой легкостью произошел переворот. Имеется интересный документ – сводка донесений районных партийных большевистских комитетов в Петербурге в ближайшие после восстания дни (28–30 октября). Это голос рядовых большевиков. Нет в нем уверенного чувства победителей. Отмечаются «признаки утомления» в рабочей среде; успех пропаганды меньшевиков-оборонцев; разговоры о том, что «пролитие крови напрасно», что надо гражданскую войну ликвидировать «мирным путем» и т. д. Правда, как будто бы, большинство районов все-таки против каких-либо «соглашений»; но это фиктивное большинство, и нет уже никаких сомнений в том, что большинство определенно против продолжения гражданской войны. Через неделю петербургскому уже комитету приходится признать почти «полное равнодушие в широких рабочих массах» – равнодушие к делу, которое творили большевики. В рабочей массе, не принимавшей активного участия в восстании, настроение резко обостряется – мы еще встретимся с официальной делегацией рабочих Обуховского завода, не двусмысленно грозившей расправиться и «сосчитаться» со всеми теми, кто является виновником «разрухи».

25 октября дало большевикам наглядную иллюстрацию и того, что они в сущности могут располагать весьма ограниченной военной силой. «Излишняя переоценка революционного настроения со всей отчетливостью выяснилась через пару дней после свержения Bpеменного Правительства», – должен признать Троцкий, возносивший перед восстанием дифирамбы петербургскому революционному гарнизону. Этот гарнизон, по словам Антонова-Овсеенко, занявшего пост столичного главнокомандующего, стал катастрофически разваливаться и доставил ему гораздо большие хлопот и беспокойства209, чем захват Зимнего Дворца. Антонов делает особое ударение на более позднем «пьяном безумии», охватившем гарнизон – на памятных погромах. По словам Соломона, все в Смольном впали «в панику» – не исключая самого Ленина: «За много лет нашего знакомства я никогда не видел его таким. Он был бледен, и нервная судорога подергивала его лицо». «Вот он русский бунт», – сказал он Соломону. Но суть дела не только в этом моральном разложении столичных воинских частей. Они начинают выходить из состояния своей пассивной подчиненности директивам ВРК, и их еще труднее повести в бой, чем это было 25 октября. Недаром вольноопределяющийся Преображенского полка Милицын внес в свою запись о настроениях после переворота слова: «невольно пришло на мысль, что я еще ни одного защитника большевизма не встретил». Протоколы ВРК засвидетельствовали, напр., такой показательный факт: 31 октября по инициативе уполномоченных Литовского полка на гарнизонном собрании поднимается вопрос о ведении переговоров с войсками Керенского в целях достигнуть мирного исхода борьбы. Самочинно решают послать делегатов и к Керенскому и в Комитет Спасения. ВРК формально приходится уступить, так как собравшиеся представители гвардейских полков (среди них Семеновский, Измайловский, Волынский) определенно заявляют, что «петербургский гарнизон не хочет быть орудием гражданской войны, и требует создания коалиционного правительства».

Мало надежд можно было возлагать на такие полки при решении вопроса о выступлении навстречу двигающегося отряда Краснова, незначительность которого из «достоверных» источников хорошо была известна ВРК: у Керенского «всего» 5000, им обманутых казаков, – объявлял ВРК. После занятия Гатчины Ленин был в «необыкновенно повышенном нервном состоянии», – утверждает Раскольников, посланный в Кронштадт мобилизовать матросов «всех до последнего человека». «Положение революции в смертельной опасности», – говорит Ленин: «Керенский и его банды нас раздавят». Требует Ленин суда и людей из Гельсингфорса. Революция в большей опасности в Петербурге, чем на Балтийском море, – негодует он, встречая противодействие со стороны матросов, опасавшихся оголить фронт перед немцами. Мы можем поверить Дж. Риду – ведь он написал «эпос великой революции». Он рассказывает о чувстве безнадежности, которое царило у большевиков: что может сделать «толпа против обученных солдат» (Лозовский), «завтра мы, быть может, заснем надолго» (Петровский), идет «целый армейский корпус», но они «не возьмут нас живыми»...

Растерянность увеличивало отсутствие командного состава. На гарнизонном совещании, собранном 29-го при участии Ленина и Троцкого, ни один из офицеров не позволил себе «хотя бы заикнуться» о неприемлемости для них отпора Керенскому. Троцкий отсюда делает несколько поспешный вывод – большинство из этих «старых офицеров» было за большевиков и из ненависти к Керенскому желало его свержения. Однако, никто не согласился взять на себя ответственность за руководство операцией против красновских казаков, и после неудачных попыток привлечь командиров полков выбор ВРК пал на полк. Муравьева, «Хлестакова и фанфарона», по отзыву Троцкого. На следующий день в целях агитации созывается специальное гарнизонное собрание – едва ли половина полков оказалась на нем представлена.

Кронштадтские преторианцы – «воинствующий орден революции», по характеристике Троцкого, – остаются пока единственной реальной опорой большевиков. Какая психологическая загадка лежит в основе этой буйной кронштадтской вольницы? Чем объяснить тот несомненный коллективный психоз, который охватил в революционные месяцы значительную массу матросов? Бонч-Бруевич, в свое время немало сделавший для собирания материалов о русском мистическом сектантстве, дал в статье «Странное в революции» изумительно яркую бытовую картину матросского общежития той группы, во главе которой стояли прославленный Железняк и его брат. Он описывает исступленные радения с «сатанинскими» песнями и плясками «смерти» среди символических «задушенных» тел – с кровавыми выкриками и угрозами. Это – действительно сфера какой-то патологии. Она проявлялась, конечно, и во вне. Более уравновешенные стремятся поскорее уйти «домой», но – анархические группы неистовствуют на улицах, прочищая атмосферу и показывая «революционный штык буржуазной сволочи». Но если 26-го матросские патрули бросали «пьяных» для протрезвления в Неву (воспоминания Флоровского), то в последующие дни с этими эксцессами встречаться уже не приходится. В общей атмосфере растерянности присмирели и буйные матросские головы – «краса и гордость русской революции».

При известии о продвижении Керенского «буржуазия на улицах наглела». Несмотря на то, что Петербург был объявлен на военном положении и были воспрещены всякие «собрания» на улицах, репортер «Народного Слова» отмечает 28-го «чрезвычайную оживленность» на Невском проспекте. Масса публики, повсюду «летучие митинги» среди снующих блиндированных автомобилей. Наглеет не только «буржуазия» – репортер отмечает, напр., матроса, громко читающего объявления от имени Керенского. Но все же не будем выискивать анекдотических дам, обезоруживающих солдат и матросов210. Вот более достоверный факт, зарегистрированный официальным документом: 28-го на Невском толпа обезоруживает 50 красногвардейцев. Это делает «толпа» рабочих с Городской Электрической Станции и Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг.

***

Такова была, приблизительно, обстановка в первые дни после захвата власти большевиками, и она, как это ни странно на первый взгляд, понижала активную волю противобольшевистского лагеря. Опять иллюзии убаюкивали бдительность, и призраки будущего действовали убедительнее реальности. Пафос ночи, когда гремели орудия «Авроры», и когда общественная честь и непосредственное чувство заставляли вспоминать Зимний Дворец, исчез, и Предоктябрьские настроения, т. е. настроения до переворота, цепко захватывают разум.

Левый публицист, писавший под псевдонимом С. Ан-ский, вспоминая повышенное настроение, царившее на «беспрерывном заседании» 26–28 октября, пламенные речи и резолюции протеста, говорит, что настроение Гор. Думы, «несмотря на все ужасные слухи», было «оптимистично»: «Никто не верил в окончательную победу тех, кто совершил переворот, и менее всех в победу верили большевики». Армия разносчиков новости сообщала об «отчаянном положении большевиков», уверяя, что они продержатся «самое большее два дня». «Преступная авантюра», затеянная большевиками и увенчавшаяся «к позору Петербурга успехом, уже на исходе», – утверждало 27-го «Народное Слово»: это только «халифы на час» – они «спешат уехать и держат курс на Гельсингфорс». «Конец авантюры», – озаглавлен в «Деле Народа» 29-го отдел, посвященный «большевистскому заговору». Он будет «не сегодня-завтра» окончательно ликвидирован, и официоз эс-эровской партии призывает к борьбе с большевизмом «со сложенными на груди руками». «Перед одним безвольем склоняло голову другое безволье», – утверждал «День» и не сомневался, что большевистское правительство продержится лишь несколько дней. Меньшевистская «Рабочая Газета» была убеждена, что большевистские вожди сами в ужасе остановятся перед творением рук своих. Люди разных политических лагерей на перебой стараются доказать себе и внушить другим, что авантюра невежественных демагогов, взвинтивших толпу на митингах, будет эфемерна (Суханов); по мнению Горького, авантюра будет ликвидирована в течении двух недель. Еще в сентябре прозорливый Церетелли предсказывал, что большевики продержатся «не более 2–3 недель». Набоков и его друзья со своей стороны «ни минуты не верили в прочность большевистского режима и ожидали его быстрой ликвидации». Мало кто верил, добавляет принадлежавший к той же среде Изгоев, что оперетка продлится более 2–3 недель». Сотрудник «Речи» Ю. Рапопорт «через двадцать лет» вспоминал, как на третий день после переворота собрались в редакции «сливки интеллигенции: профессора, общественные деятели, публицисты» и гадали: «когда это кончится?» Большинство, – рассказывает мемуарист, – оставалось твердо убеждено, что больше двух недель не продлится. Меньшинство пыталось возражать: пожалуй, и до весны. Двое или трое пессимистов (среди них А. С. Изгоев) робко, среди общего негодования, высказывали сомнения: кто знает, может быть, это затянется и на три года». Авторитетные генералы говорили Ауэрбаху, ссылаясь на Парижскую Коммуну, что большевики не продержатся более 42 дней. Известный историк литературы Венгеров убеждает большевизанствующего писателя Ив. Книжника в том, что не стоило бы жить, если бы не было глубокой уверенности, что черед неделю или две «узурпаторы власти» будут устранены (Кр. Лет. VI)... «Новой власти нет и едва ли она будет; у победителей настроение, как после пирровой победы», – сообщает Толстой Вырубову 26-го. И эта «пиррова победа» пошла гулять по фронту из одного штаба в другой. 30-го Барановский передает Духонину слова Войтинского: «совершенно несомненно, что победа достанется либо нам, либо Каледину. Возможность третьего выхода уже исключена». «Нам нет основания, – оценивает от себя Барановский, спорить о том, будет ли победа за нами или за Калединым; нам важно, чтобы ее не было за большевиками, нужно так или иначе спасти прежде всего Россию». Необходимо хоть какое-нибудь правительство, от имени которого действовать, – заявляет ген. Балуев. О том, что большевики «продержатся недолго» утром 27-го уверяет английского посла почти официально Авксентьев. Этот оптимизм передался даже парижскому «Matin», которое сообщало, ссылаясь на радио-телеграмму из России, что ликвидация большевистской авантюры является вопросом нескольких дней, а, может быть, и нескольких часов. Абрамович в органе бундовцев высказывал уверенность, что через неделю-другую советская власть будет «бонапартирована». В Москве, под председательством Самарина, как рассказывает тел. Симанский, происходили уже совещания о восстановлении монархии. Во всеобщем хоре оптимистических прогнозов пророческим диссонансом прозвучал лишь голос трагически погибшего Шингарева: это не «на 10 дней», а «на 10 лет»...

Очень многие большевики, действительно, сами думали, что в создавшихся условиях им не продержаться и двух недель. Только при таких настроениях и в обстановке фактического безвластия, «сумбура и хаоса», наступивших после переворота, возможно понять несколько неожиданную уступчивость новой власти. Она сознавала силу, которую представляла или могла представить остальная объединенная социалистическая демократия. На другой День большевики ярко подчеркнули, что происшедшее накануне ее должно рассматриваться, как действие, направленное против социалистической демократии, входившей в коалиционное Правительство. Стоило Мартову, «постучаться» к большевикам с ходатайством о министрах-социалистах, заключенных в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, как они были выпущены на свободу. «Постучался» не только Мартов. Уже на другой день после ареста на съезде советов был заявлен протест со стороны представителя 3 армии, поддержанный делегатами-крестьянами Представитель армии признавал «незаконным» акт, совершенный над министрами; он говорил: «если с головы их упадет хоть один волос, то ответственность падет на тех, кто это сделал». Троцкий от имени ВРК вынужден был дать официальное обещание принять меры к скорейшему освобождению социалистов и подвергнуть их пока содержанию, под домашним арестом. Вероятно, создавшейся обстановкой надо объяснить предупредительность, с которой большевики пропустили в ту же ночь в Петропавловскую крепость доктора Мащенко к заболевшему Терещенко.

Не тронула власть в первый момент социалистических газет, хотя они, по выражению Троцкого, представляли собой «сплошной хор волков, шакалов и бешеных собак» – энесовское «Народное Слово» выходило под лозунгом: «долой большевиков. Спасайте родину и революцию». Следует оговориться, что так было лишь в самые первые дни. Формально не закрывая социалистические газеты, власть фактически подвергла их, по выражению Ст. Ивановича, самым « омерзительным» по форме преследования: происходили ночные налеты на редакции, на типографии, разбирался и ломался шрифт, портились машины, устраивались на месте аутодафе отпечатанных экземпляров и т. д. (См. воспоминания Аргунова и Ст. Ивановича). Редакция «Народного Слова» была 29-го разгромлена в полном смысле этого слова, и газета смогла вновь появиться только 3 ноября. Несколько позже газеты должны были чуть-ли не ежедневно менять свои названия, и «Народное Слово» становилось «Неумолчным Словом», «День» – «Ночью», «Полночью», «Грядущим Днем» и т. д. Социалистическая в своем большинстве Дума произносила не, только «пламенные речи» против насильственных действий большевиков, но и попыталась выступать, как орган власти211. 26-го жители столицы могли прочесть от имени думского «Комитета Безопасности» своеобразное обращение: «Городская Дума в виду переживаемых событий постановила: объявить неприкосновенность частных жилищ и через домовые комитеты призвать население давать решительный отпор всяким попыткам врываться в частные квартиры, не останавливаясь перед применением оружия в интересах самообороны граждан». Комитет О. Б., объявляемый учреждением «нейтральным», обратился к ВРК с требованием предоставить в его распоряжение воинские силы для защиты населения, но при условии что комиссары ВРК не будут вмешиваться в распоряжения Комитета212.

Неуверенность большевиков можно прекрасно иллюстрировать эпизодом, рассказанным Ан-ским. Новая власть решила взять из кассы Государственнаго Банка 3 милл. на покрытие текущих расходов. «Я помню, – пишет Ан-ский, – какое волнение поднялось в Думе, когда пришло известие, что большевики требуют ключи Гос. Банка от его директора. Кричали, что они разворуют и разграбят все достояние государства, что им ключей ни под каким видом давать нельзя». Директору Банка все же под угрозой пришлось выдать, но большевики «не осмелились идти туда одни и требовали, чтобы Дума прислала своих представителей, которые присутствовали бы при открытии кассы». Дума своих делегатов послала.

Общественное самоуправление было законным демократическим органом столицы, пославшим даже своего представителя в ВРК. Но «Комитет Спасения» – боевой орган, созданный ad hoc для борьбы с насильственным захватом власти? И его не трогала власть. Он свободно организовался и открыто действовал. На многолюдном организационном собрании, где докладчиком был Скобелев, выступал и представитель Лужского совета, удостоверявший, что будто бы 30.000 лужского гарнизона всегда готовы поддержать Комитет Спасения в борьбе его с захватчиками власти. Собрание, правда, было окружено матросами и красной гвардией, но никто из этого внешнего окружения не проникал во внутрь здания. Комитет Спасения должен был дать «решительный отпор» большевикам. «Время резолюций кончено», – говорил докладчик: медлить нельзя, необходимо «немедленно приступить к творческой работе». И Комитет Спасения ее только грозил, но и приступил к действиям.

«Решительный отпор» мог означать в условиях времени только отпор вооруженный. Реальной силой, весьма, конечно, относительной, был пока только казачий отряд Краснова, который приближался к «подступам» столицы под знаменем Временного Правительства, олицетворяемого оставшимся на свободе Керенским. Солидаризировался ли с ним Комитет Спасения? В положительном ответе, как будто бы, не может быть сомнений.

27-го в Лугу был «делегирован» Комитетом Спасения с. р. Герштейн для координирования действий и для выяснения срока прибытия красновских войск в Петербург. «Завтра в 11 час. выступаю на Петроград», – отвечал Краснов: «буду идти, сбивая и уничтожая мятежников». Раньше еще должна была выехать «делегация Думы в лице с. р. Гоца, Зензинова, Капицы и др., но скорее с информационно-соглашательскими целями – выяснить происшедшее в Гатчине и предотвратить столкновение во избежание кровопролития (так сама делегация объяснила в письме, напечатанном в «Деле Народа») – в воспоминаниях Зензинов говорит, что он с Гоцом просто решили присоединиться к Керенскому. На Балтийском вокзале Гоц и Зензинов были арестованы.

Но это соглашение внешне завуалировано было таким туманом, что отправительственной акции в сущности формально ничего не оставалось: «Преступное восстание, поднятое большевиками», – гласило обращение Комитета 27-го к солдатам петербургского гарнизона, – «уже дало свои кровавые плоды. Братская кровь уже пролилась. Но еще не все потеряно. Революционные войска, руководимые Общеармейским Комитетом, уже подходят к Петрограду... Во главе войск... стоят выборные солдатские комитеты. Они не допустят напрасного кровопролития». В этом воззвании проявилось не только творчество элементарной пропаганды. Комитет Спасения с первого же дня, своего существования стремился отгородиться от непопулярного Временного Правительства.

«Странным образом», – вспоминает деятельный член Комитета Станкевич: «борясь с большевиками, все боялись быть смешанными с Правительством. При формулировке политических целей антибольшевистской акции в Комитете Спасения Р. и Р. я поднял вопрос о необходимости заявления, что борьба идет за восстановление Правительства, низвергнутого большевиками. Но ни один голос не поддержал меня. Все указывали, что при непопулярности Правительства в стране лучше о нем совершенно не упоминать». То, что Керенский в своих воспоминаниях считает «легендой», было незыблемым фактом – одним именем Правительства почти никаких войск с фронта двинуть нельзя было. Лучше всех об этом свидетельствовала сама Ставка. Подводя как бы итоги первых дней, Барановский в разговоре с Духониным с некоторым индивидуальным преувеличением213 констатирует: «Должен вам выяснить настроение комитетов со всей определенностью: ясно, что комитеты да прежнее Правительство не идут и войск Керенскому, как главе его, посылать не хотят; идут за Комитетами Спасения и так как эти последние молчат и не говорят, что Керенский с ними, то войска никуда не двигаются»... «Надо объявить во всеуслышание, что такое Комитет Спасения и какова в нем роль Керенского; лучше распоряжаться именем Комитета, чем последнего, иначе ничего не выйдет, между тем дом горит и его надо спасать». На фронте, действительно, происходила путаница.

Узнав, что комитет первой армии, во изменение первого своего решения, постановил поддержать Временное Правительство, Черемисов приказывает «немедля» избрать соответствующие пехотные части и направить их в Гатчину (пример того, что Черемисов не всегда ограничивался ролью лояльно-пассивного выполнителя приказов). Нач. штаба армии 29 октября разъяснял, что армейский комитет «отнюдь не склонен поддерживать Временное Правительство, но поддерживает Комитет Спасения: одно ли это самое или нет», т. е. Временное Правительство солидарно ли с Комитетом Спасения? И Лукирский, со своей стороны, должен объяснить, что Комитет Спасения «открытый враг большевиков и твердо решил всемерно поддержать Временное Правительство».

Если одни ради тактики успеха борьбы готовы были затушевать непопулярное имя Временного Правительства, то другие, по таким же тактическим соображениям, отгораживаясь oт него по существу, стремились удержать фикцию формальной преемственности. Теоретически должно быть выставлено прежнее Временное Правительство после «победы» Керенского. Прибытие Керенского необходимо для того, чтобы сохранить «преемственность власти». Но Керенский заранее исключается из всех министерских комбинаций, как исключается и идея коалиционного с буржуазией правительства. Если Керенский-победитель выступит на ролях «белого генерала», т. е. допустит расправу, то Комитет Спасения будет с ним бороться, как боролся бы он с любой военной диктатурой реакционного пошиба. Так приблизительно формулирует (быть может, и очень неточно и очень упрощенно) один из руководителей бюро железно-дорожного союза – так называемого «Викжеля» – Вомпе в своей книге беседу, которую он имел с делегатами Комитета Спасения, Скобелевым и Зензиновым, посетившими «Викжель» с предложением присоединиться к позиции Комитета Спасения и войти в его состав. Сэр Дж. Бьюкенен был наблюдательным свидетелем событий – в свой дневник он записал: «если войска придут в Петербург, то не. для того, чтобы восстановить Правительство». И слишком слабо сказало в своем обращении к стране 17 ноября сорганизовавшееся в подполье «Временное Правительство»: Комитет Спасения не оказал «достаточной поддержки законному правительству». Официоз ЦК парт и, представленный в Комитете Спасения, с такой образностью определяя свое отношение к Временному Правительству: большевики – это «мыльный пузырь», но Правительство, низвергнутое «мыльным пузырем», не заслуживает во становления («Дело Народа» 28 октября).

Оценка разумной «тактики» чрезвычайно субъективна. «Всего предусмотреть» никогда нельзя. Игнорирование «законного правительства» приводило к тому, что антибольшевистская акция Комитета Спасения подчас во вне рисовалась в виде пресловутой позиции «нейтралитета». Тем самым подрывался авторитет организации в глазах сочувствующих и возможных попутчиков и ослаблялась сила оказываемого большевикам сопротивления. «Позиция Комитета Спасения нейтральна», – записал без всяких оговорок в свой дневник Рейнгартен. Ой судил в Гельсингфорсе по слухам, по газетным сообщениям, по рассказам приезжавших. Позиция Комитета Спасения не была «нейтральна». Она была достаточно непримирима в отношении большевиков, но только этой негативной стороной, в конце концов, определялся союз организаций, объединившихся в Комитете Спасения. Каждая группа вкладывала свое содержание в те общие цели, которые намечались. Отсюда и неопределенность, и двойственность, и противоречия в деятельности Комитета Спасения, которые были отмечены тогда же французом, наблюдавшим события (Anet). Нет возможности какими либо резкими и отчетливыми чертами охарактеризовать его позицию, и уже в силу этого Комитет Спасения, несмотря на все сочувствующие отклики в стране, не мог повести действенной политики.

Формально Комитет Спасения сделался главным штабом борьбы с большевиками, которая пошла под знаменем революционной демократии. Правительства не было, отсутствовала или почти отсутствовала общественная среда, которая создавала коалицию. Эта «буржуазная» общественность куда то исчезла после переворота. Недаром Набоков с тоской вспоминает «томительные, бесплодные прения» в ЦК своей партии по поводу всяких воззваний и резолюций того времени – ощущение полного бессилия, оторванности и неимения базы, на которую можно было бы опереться. На арену вышла революционная демократ я с боевым кличем, но этот клич преломлялся в психологии, которая реальную борьбу с обанкротившейся уже «авантюрой» готова была считать менее настоятельной задачей, чем концентрацию революционных политических сил в предвидении неизбежного будущего. При таких условия подлинный революционный пафос, который, быть может, намечался до некоторой степени в среде Комитета Спасения, должен был иссякнуть в несколько дней. Пешехонов в статье 3-го ноября, подводившей как бы итоги деятельности Комитета, отмечал показательный факт: в первый день своего существования Комитет разослал 120 агитаторов, во второй – 70, на третий – лишь 20, на четвертый – уже никого. И автору казалось, что вся деятельность Комитета свелась фактически к разговорам и информации.

Комитет Спасения приобрел с самого начала какой-то трехликий вид. Для фронта это был верховный штаб вооруженной борьбы, причудливым образом в неприкосновенности пребывающий в гнезде ВРК. Для Петербурга – органом формирования общественного демократического мнения и агитации с колеблющейся амплитудой очень разных настроений и политических оценок – в Комитет вошли, между прочим, и представители бюро саботирующих власть чиновников. И где-то внутри Комитета шла конспиративная, заговорщическая работа, непосредственно связанная с фронтом Керенского и местным гарнизоном. На общих собраниях могли появляться гастролеры из интернационалистического лагеря, искавшие путей примирения враждующих лагерей социалистической демократии; в конспиративной работе соединялись люди разных политических группировок но объединенных общностью настроений.

Создавалось положение, трудно объяснимое со стороны партийной логики. Эту внешнюю фальшь в двойственности позиции Комитета Спасения первыми почувствовали меньшевики, в своем ЦК не желавшие приобщаться к «захвату власти» но и отрицавшие «вооруженную борьбу». Их положение было сугубо затруднительным, как пояснял впоследствии эмигрантский «Социалистический Вестник»: «при социальном родстве тех слоев населения, на которые опирались большевики и меньшевики – вооруженная борьба неизбежно превращалась в братоубийственную войну рабочего класса». Несомненно это так, ибо красная гвардия на первых порах была гвардией молодежи из рабочего класса. Представители ЦК меньшевиков вышли из состава Комитета – формально это произошло позже, 8 ноября, а раньше они то воздерживались от посещения заседаний, то посещали их в целях информационных (воспоминания Игнатьева).

Чуждой себя чувствовала и затерявшаяся в среде революционной демократии маленькая группа партии народной свободы (Набоков, Панина, Оболенский), вошедшая в Комитет от Городской Думы. Наличие фракции к. д. в составе Комитета Спасения было скорее недоразумением, ибо в самом зачатии Комитета заключалась как бы предпосылка, устранявшая участие не социалистических элементов: «Не трудовое и не социалистическое представительство в Комитет не было допущено», – с категоричностью свидетельствовал перед «судом» на московском процессе партии с. р. Гоц, один из руководителей заговорщической деятельности Комитета. Это было абсурдно с точки зрения целесообразной тактики, когда фактически в вооруженной борьбе приходилось делать ставку на юнкеров, ударников и казаков и опираться на сочувствие командного состава на фронте. В конспиративной работе такое противоречие должно было сказываться в очень определенных и острых формах, но оно не вырывалось таким грубым диссонансом на общих собраниях Комитета, занятых формально скорее концентрацией демократических сил. В сущности представителям к. д., поскольку они естественно не входили в состав бюро и не участвовали, и даже не знали, в конспиративной работе214, нечего было делать в Комитете Спасения, который превращался, по истине, в новую «говорильню» о том, как строить полномочный правительственный орган будущего – коалиционную или однородную социалистическую власть, с большевиками или без них. Естественно, что Набокова так тяготила «бесцельность и бесплодность заседаний, когда исчезли иллюзии первых дней», что «вокруг Комитета можно объединить какие либо действенные силы» и: «что-то такое предпринять».

Комитет Спасения обсуждал конкретный проект организации государственной власти, выдвинутый на политическом совещании при «Викжеле». Это слово так много говорит современнику. Сразу стал популярен бытовой термин «викжелять», передающий двойственность, граничащую с предательством позиций215. Ее Пешехонов тогда же назвал «политическим шантажом». В оценке роли, сыгранной в дни октябрьского переворота «Викжелем» или по другому Исполнит. Комитетом Всер. Союза железнодорожников, большевистская историография разошлась: для одних «Викжель» «объективно» сыграл контрреволюционную роль, для других он «целиком лил воду на мельницу большевиков».

На другой день после восстания фактически, несмотря на оговорки, ЦК Викжеля, in corpore выехавший из Москвы, оказался на стороне большевиков. Теоретически 6н отнесся отрицательно к захвату власти одной партией. «Сознавая свою реальную мощь, как орудие активной борьбы, которое может быть таковым лишь в руках большинства революционной демократии и ни в коем случае не может служить какому бы то ни было меньшинству или отдельной политической партии, ЦК ж. д. Союза постановил поддержать ЦИК СР и СД, как настоящего его состава, так и в том, который будет избран съездом советов», – гласило первое викжелевское обращение к стране. Но грозила «опасность торжества контрреволюции, когда под предлогом подавления большевистского движения могут быть двинуты войска на Петроград и разгромлены все советские учреждения», поэтому Викжель постановляет: «все передвижения казачьих войск на Петроград немедленно приостановить» и для контакта с ВРК и Съездом Советов избрать особое пятичленное бюро. При контакте с ВРК неизбежно происходило попустительство в пользу партии, начавшей восстание, – матросы из Гельсингфорса прибыли в Петербург 27-го без всяких затруднений, не встретив никакой оппозиции со стороны железнодорожных агентов.

События шли с головокружительной быстротой. Политическое двоеподданство Викжеля делалось невозможным – старый ЦИК аннулировал новый ЦИК, революционная демократия раскололась на два лагеря. Викжель пытается занять позицию строгого «нейтралитета», принимая, однако, «все доступные меры»против движения войск, идущих от имени революционной демократии и«решительные меры» против войск, предназначенных для «разгрома социалистических партий». По справедливому замечанию Вомпе, каждый член Викжеля при таких условиях на месте проводил свой «собственный нейтралитет», который определялся его партийной принадлежностью. Но совершенно независимо от тех или иных «попустительств», нейтралитет сам по себе подрывал, главным образом силу антибольшевистского движения. Спасение Временного Правительства зависело от быстрого продвижения войсковых частей с фронта, и именно против этого должны были принимать не «доступные», а уже «решительные» меры агенты Викжеля216.

Постепенно Викжель самоопределился и объявил себя в «полном единении» с большинством социалистических партий, ушедших со съезда – в действительности с теми, которые искали путей примирения в рядах враждующей демократии. Объединившись, эти примиренческие течения выпустили общее воззвание, обращавшееся к обоим лагерям революционной демократии с «решительным требованием найти путь соглашения во имя создания однородной – демократической власти, способной дать отпор контрреволюционной коалиции имущих классов», дабы «революция не захлебнулась в крови солдат, рабочих и крестьян». Подписали воззвание меньшевики-интернационалисты, с. д. «объединенцы», левые с. р., польская социалистическая партия и еврейская с. д. рабочая партия. Официозом этого как бы неоформленного блока стала «Новая Жизнь» Горького217, орган «причесанного большевизма», по тогдашней характеристике Потресова. 29-го Викжель выпустил манифест – «всем, всем, всем»...: «В стране нет власти... Каждая из борющихся сторон стремится создать эту власть силою оружия. Идет братоубийственная война. И в то время, как внешний враг угрожает свободе народа, демократия решает свои внутренние споры кровью и железом... Необходимо создать новое правительство, которое пользовалось бы доверием всей демократии и обладало бы моральной силой удержать рту власть в своих руках до созыва Учр. Собрания. Такую власть можно создать только путем разумного соглашения всей демократии, но никоим образом силою оружия». Викжель выступал с инициативой совещания для образования однородного социалистического правительства от народных социалистов до большевиков включительно. Викжель заявлял, что для проведения в жизнь своего решения он не остановится перед тем, чтобы прекратить всякое движение по железным дорогам в 12 час. ночи с 29–30 октября. Всех тех, кто «будет продолжать решать споры внутри страны силою оружия», железнодорожный союз объявлял «врагами демократии и предателями родины».

29-го в 7 час. вечера в помещении «Викжеля» собрались представители враждующих сторон и нейтральных организаций. На совещании присутствовали делегаты от партии большевиков, соц.– демократов всех оттенков, левых с.-p., просто с.-p.; от ЦИК, Совнаркома, Городской Думы, Совета Кр. Дем., Комитета Спасения. Только представители партии народных социалистов, с которых начиналась объединительная формула построения власти, на совещании отсутствовали218. Были ли приглашены «Единство» и меньшевики-оборонцы, в сущности организационно почти выделившиеся из парт и, я не знаю. По-видимому, нет. Я не буду сейчас останавливаться на политических совещаниях при Викжеле. Они затянулись, пережив разные стадии, почти на две недели и заслуживают быть отмеченными особо. Совещания эти характерны не только для позиции большинства революционной демократии, они показательны и для большевиков. Оппозиция в рядах последних видела в возможности договориться известный выход из создавшегося тупика; для «ленинцев» переговоры были лишь дипломатической игрой чтобы выиграть время.

Переговоры в «Викжеле» стояли, в коренном противоречии с той конспиративной деятельностью, которая интенсивно велась в «военной комиссии» Комитета Спасения. Руководство в ней, несомненно, принадлежало представителям партии соц.-революционеров. Только в этом смысле можно признать позднейшее утверждение Зензинова: «Что должны были делать революционеры? Сопротивляться насилию с оружием в руках. И мы это сделали». Еще с большей оговоркой следует принять слова, вылившиеся из под бойкого пера журналиста на другой день после переворота. Осоргин писал в московской «Власти Народа»: «пусть большевики страшат своим выступлением трусливых буржуа и господ кадетской психологии. Они встретят не только трусливых либералов, но старых волков революции».

Этих «старых волков» оказалось очень мало, весьма малочисленны были и молодые партийные боевые силы. И почти неизбежно людям единого социалистического фронта пришлось опираться прежде всего на тех же юнкеров – «детей-героев», как назвала их ветеранша революции Вера Засулич, которые защищали Временное Правительство и Зимний Дворец. Естественно, я очень далек от того, чтобы представить по «марксистски» юнкерские и прапорщицкие школы военного времени какими-то кастовыми учреждениями219; эта интеллигентская молодежь, конечно, и социально и политически была разнообразна, т. е. были среди нее и социалисты, и «трусливые: буржуа» и люди «кадетской психологии»; эта молодежь, объединенная сознанием воинского долга – почти только одна, вновь выступила против большевиков 29 октября.

Некоторые обстоятельства, сопровождавшие вооруженное выступление юнкеров, вызвали в свое время большие кривотолки, которые нашли отклик и в «Истории» Милюкова и особенно, конечно, в воспоминаниях Керенского. Для Керенского преждевременное выступление на улицу 29-го явилось результатом «провокации», и виноват в ней все тот же Полковников, с каким то исключительным упорством осуществлявший свою тактику: «руками большевиков разбить Временное Правительство и ненавистную демократию». Гибель Полковникова – он был повешен большевиками в Области Войска Донского, где организовывал волонтеров-казаков (ст. Белогорская) могла, казалось бы, побудить мемуариста быть более осторожным в своих неизвестно на чем основанных утверждениях.

Показания на процессе с.-р. в Москве по существу устраняют все кривотолки. К сожалению, стенограмма процесса не была опубликована, и этими показаниями приходится пользоваться лишь в советских газетных вырезках. Но вот заключительное слово Гоца, опубликованное эмигрантской «Революционной Россией», по словам редакции, с подлинника. «ЦК дал мне полномочие организовать отпор»... – заявляет Гоц: «И естественно, что, начиная борьбу против диктатуры одной партии, я должен был призывать к восстанию не от имени той или другой партии, а от имени Комитета, объединившего все силы демократии: и социализма... Комитет Спасения Р и Р начал это движение 29 октября и никогда впоследствии он от него не отрекался. Мною для руководства движением был назначен полк. Полковников... Мы его считали самым способным и выдающимся военным руководителем... Что же касается в политическом отношении, то если он и возбуждал наши сомнения, это было отнюдь не в. смысле правизны, а напротив, в смысле его уклона в сторону большевизма. Но тогда нам эти упреки в его большевизме казались необоснованными – вот почему я и счел возможным назначить его для верховного руководства»220.

Другой участник организации восстания Браун, секретарь военной комиссии партии с-р, рассказал, что на совместном совещании военных комиссий Комитета Спасения и Ц. К. соц. рев. 28-го был принят такой план действия: «сначала мы захватываем Телефонную Станцию, Михайловский Манеж, где стояли броневики, и начинаем восстание в Николаевском Инженерном Замке. Другой центр восстания на Васильевском острове: владимирцы и павловцы (юнкерские училища)... захватывают Петропавловскую крепость, где у нас были связи с самокатчиками... Затем мы соединяемся и общими усилиями занимаем Смольный». В виду «приближения Керенского и Гатчинского фронта, – утверждал Браун, – на этом же заседании решено было начать восстание немедленно». Восстание и началось 29-го. Конечно, «без ведома» пленума Комитета Спасения, что считает нужным подчеркивать Игнатьев в воспоминаниях.

Приказом Полковникова, помеченным 2 ч. ночи, от имени Комитета Спасения предписывалось каждой воинской части прислать представителя в Инженерный Замок и арестовать комиссаров ВРК во всех частях гарнизона. В этот же день от имени того же Комитета Спасения было выпущено несколько воззваний, призывавших с оружием в руках бороться с безумной авантюрой большевиков. Одно из них, обращенное «к солдатам», звало «все войска, верные революции» идти к Инженерному Николаевскому училищу и там «сгрудиться» около Комитета Спасения: «Идите туда полками, батальонами, ротами, идите туда группами и в одиночку». «Помощь, близка», – заключало воззвание: «К Петрограду подступают верные революции войска, руководимые своими выборными полковыми и дивизионными комитетами. Вместе с ними – вождь партии с. р. и всего русского крестьянства Чернов». О Керенском, нe говоря уже о Временном Правительстве, нет даже упоминания.

Около 4 час. утра восставшими был занят Инженерный Замок, где и расположился штаб Полковникова. Сюда прибыли и «политические руководители» восстания во главе с Гоцом. Случайные обстоятельства – арест ударника и комиссара Владимирского юнкерского училища с. р. Брудерера, при котором были найдены военные приказы, подписанные Гоцом – дали возможность ВРК своевременно узнать о начавшемся восстании. Тем не менее, восстание на первых порах имело успех, и утром в «Бюллетене» № 1 Комитета Спасения появилось следующее сообщение: «Войсками Комитета Спасения Р. и Р. освобождены почти все юнкерские училища и казачьи части, захвачены броневые и орудийные автомобили, занята Телефонная станция и стягиваются силы для занятия... Петропавловской крепости и Смольного Института, последних убежищ большевиков... Всем воинским частям, опомнившимся от угара большевистской авантюры, приказываем немедленно стягиваться к Николаевскому Инженерному училищу... Всякое промедление будет рассматриваться, как измена революции, и повлечет за собой принятие самых решительных мер». Под этим документом стояли подписи: от Совета Республики Авксентьева, от Комитета Спасения Гоца, от военного отдела Ком. Спас. Синани (член группы «Единство»), от военной комиссии Ц. К. партии с.-р. Брауна и «военной секции» соц. дем. раб. партии меньшевиков Шахвердова.

На другой день в «Деле Народа» появились письма Гоца и Авксентьева, отвергавшие факт подписания ими этого воззвания. Отречение от отдельного документа, редактированного крайне неудачно – в несколько хлестаковских тонах, само по себе не могло дискредитировать всего дела, но в тогдашней обстановке подобное опровержение нельзя было рассматривать иначе, как попытку отгородиться от восстания. Так многие и поняли (напр., воспоминания Суханова). Отсюда и пошла молва о «провокации», в изображении Керенского принявшей вполне реальные очертания, а у других вызвавшей подозрение, что фальшивый документ, как и все остальные приказы, выпущен самими большевиками221. На суде Браун сообщил, что подписи Гоца и Авксентьева под печатным воззванием были поставлены им и Синани – ими же было написано и само воззвание. «В подлиннике мы оставили им для подписи место, так как их в тот момент (3 ч. 30 м. утра) не было, и мы не сомневались, что они подпишут, так как на самом деле они руководили восстанием». Очень определенно подчеркнул на суде Гоц, что его отказ от подписи на «апокрифическом документе» означал только то, что в нем было, а именно, что «этого документа я не видал и его не подписывал».

«Апокрифичность» (в смысле только подписей) указанного документа в связи с другими документами и заявлениями этого дня имеет, очевидно, совершенно второстепенное значение. Гораздо большие сомнения вызывает другой документ, который «Хроника» заимствует из «Бюллетеня Общеарм. Комитета» в Могилеве, но который дошел и до Москвы и здесь сохранился в делах московского ВРК и Комитета Общ. Безопасности. Это – циркулярная телеграмма за подписью министра вн. дел Никитина. Помечена она 11 час. 35 мин. 29 октября. Вот ее текст: «События в Петрограде развиваются благоприятно. В петроградских войсках колебания; телефонная станция занята юнкерами. В городе происходят стычки. Население относится к большевикам с ненавистью. Комитет Спасения принимает энергичные меры к изолированию большевиков. Временное Правительство принимает необходимые меры к восстановлению деятельности всего правительственного аппарата при полной поддержке служащих».

С очевидностью уже можно сказать, что такой «провокационной» телеграммы послать не могли. Но мне лично представляется маловероятной и подпись Никитина под такой телеграммой 29 октября, через два дня после освобождения его из крепости – «под честное слово», как утверждает протокол ВРК. Ни настроения только что начавшего организовываться в «подполье» Временного Правительства, ни настроения самого Никитина не соответствовали такому проявлению активных действий во вне. И Демьянов, предложивший товарищам министров создать некоторую организацию членов бывшего Правительства, и Набоков, посетивший как раз то заседание товарищей министров, на которое впервые прибыли выпущенные из тюрьмы министры (к сожалению, Набоков не датирует этого заседания и говорит только, что получил приглашение через Панину на одном из первых заседаний Комитета Спасения), говорят, что Никитин был крайне удручен фактом освобождения одних социалистов и на заседании «с большим волнением» настаивал, чтобы освобожденные направились в Смольный требовать в категорической форме освобождения, всех заключенных или нового ареста. Стоило большого труда отговорить Никитина от такого шага222. Набоков в очень сильных выражениях отзывается о том заседании «подпольного правительства», на котором единственный раз ему пришлось присутствовать. Он вспоминает о нем с «величайшим отвращением» – это было собрание людей, «совершенно растерявшихся».

Демьянов упоминает, что «Совет министров» избрал его и Никитина для сношений с Комитетом Спасения. События определялись тогда днями и часами и потому дата имеет подчас решающее значение. Ее нет. Автор единственных пока воспоминаний о деятельности подпольного «правительства» почти ничего не сообщает о характере сношений членов Совета и делегатов Комитета – в чем именно заключался обмен мнений по поводу текущего «политического момента». Упоминание имени Дана и Городской Думы исключает, как будто бы, «конспиративные» разговоры – вернее обмен мнений касался вопросов организации власти и политического бойкота.. Надо думать, что сношения «подпольного» правительства с Комитетом Спасения относятся к более позднему времени. Председатель Комитета Авксентьев во всяком случае утверждает, что он даже не знал о том, что остатки Правительства сорганизовались в нечто реально существующее (Авксентьев уехал из Петербурга в первых числах ноября).

К сожалению, пока нет никаких больше данных для разъяснения недоуменного вопроса. Между тем выяснение того или иного участия членов Вр. Правительства в движении 29 октября могло бы определить фактическую базу, на которую опиралась социалистическая инициатива. Что двинуло юнкеров? – идея освобождения и восстановления Временного Правительства или идея однородного социалистического фронта? Любопытная деталь. ВРК на другой день заявил, что целью восстания было «выпустить из Петропавловской крепости арестованных министров», а Троцкий на вечернем докладе в день восстания говорил, что «группа самокатчиков хотела сменить караул (в Петропавловской крепости) с целью освободить министров».

Большевикам не трудно было справиться с преждевременно восставшими и плохо организованными юнкерами, на помощь которым никто не двинулся из войсковых частей гарнизона. Не выступили и казаки, к которым от имени Комитета Спасения были посланы Авксентьев и Чайковский. Летопись дня не отметит и участия в восстании уже «мобилизованных» к тому времени, по словам Керенского, «партийных боевых дружин» – вернее, «жалких групп», по отзыву Гоца, роль которых была совершенно «ничтожна». Присоединились к юнкерам лишь несколько десятков ударников и ударниц да разрозненных офицеров, возможно, в своем большинстве, как утверждают большевистские историки, принадлежавших к раскрытой вскоре военно-монархической организации Пуришкевича. На основании показаний участников этой организации, судившихся в революционном трибунале 3 января223, можно довольно отчетливо установить и цели организации и ее связи. Возникла она до октябрьского переворота (в состав ее входили, между прочим, известные в литературе Винберг и Граф). Капитан Измайловского полка Душкин показывал, что он присутствовал на собрании, где Пуришкевич выступил с «программой восстановления в России монархии». Пуришкевич «развивал ту мысль, что говорить в настоящее время о восстановлении монархии открыто не приходится. Слишком много еще противников монархии среди интеллигенции и широких слоев народа. Поэтому на время следует, не заикаясь шока о восстановлении монархии, мобилизовать все силы: для сплочения государственных политических течений в одно русло в целях борьбы с «анархией». Он «горячо отстаивал идею тесного сплочения, и общности действий между всеми организациями, стремящимися к диктатуре, как то: монархисты, кадеты и организация Савинкова. Пуришкевич особенно настаивал на тесной связи с Савинковым и его единомышленниками и приверженцами, объясняя, что одни монархисты сами по себе слишком слабы, чтобы достичь успеха, и без правых соц.– революционеров и савинковцев обречены на поражение».

После октябрьского переворота в организации произошел раскол. Одни (во главе с Шатиловым) считали, что центр организации борьбы надо вынести за пределы Петербурга; другие стояли «за немедленное восстание в самом Петербурге». Пуришкевич убеждая всех, что именнно в настоящий момент, когда власть советов еще не окрепла, а власть Керенского и эсэров еще не сдалась окончательно, необходимо немедленно выступить, чтобы захватить власть в свои руки и восстановить монархию. Для этого необходимо вмешаться в борьбу против большевиков, но при победе над ними не выпускать власть из своих рук в руки, кого бы то ни было, и дать после этого отпор всем претендентам на власть, будь то Керенский или кто либо другой». «Я знаю, – свидетельствовал Душкин, – что вследствие этих решений Пуришкевича большая часть членов его организации принимала активное участие в захвате Комитетом Спасения Р и Р Михайловского манежа и телефонной станции». О самой организации допрашиваемый показал: «В организации Пуришкевича состояло очень много юнкеров, но; схема организации была масонского образца, пятками, так что члены разных пятерок не знали друг друга. Но в каждом юнкерском училище было лицо, которое объединяло все пятки. Весьма возможно, что члены этих пятков, слепо подчиняясь распоряжениям штаба нашей организации, сами и не предполагали об этом и не знали истинных целей нашей организации».

Очевидно, через полк. Халтулари, состоявшего одним из помощников Полковникова, штаб Комитета Спасения оказался так или иначе связанным с тайной военной организацией, фактически возглавляемой монархистом Пуришкевичем. Если поверить юноше, 17-летнему прап. Белинскому, то Пуришкевич будто бы насчитывал в Петербурге до 2000 людей, готовых выступить. По утверждению самого Пуришкевича, юнкера, которые были в распоряжении организации, «были двинуты для занятия телефонной станции, Михайловского манежа и Инженерного замка, вопреки распоряжению (его и кап. бар. Боде)... и, подчиняясь только провокационным приказам полк. Полковникова и Комитета Спасения Р и Р, с коими я лично не имел никаких сношений». В действительности организация Пуришкевича не была многочисленна – он сам в более позднем письме Каледину, захваченном большевиками, говорил о «поразительной вялости значительной части офицерства» и «преступной неподвижности здешнего сознательного общества, которое позволяет налагать себе на шею большевистское ярмо».

Участие «единомышленников» Пуришкевича не могло играть большой роли в событиях 29-го. Конечно, как один человек, поднялись «все рабочие, солдаты и матросы Петербурга». Вновь проявлены были «чудеса революционного энтузиазма». Юнкера, даже не вышедшие, были окружены в своих училищах, а Владимирское училище, оказавшее наибольшее сопротивление, было разгромлено артиллерией. К вечеру все было кончено. Большевики на этот раз жестоко расправились с восставшими. По записи Суханова, обе стороны убитыми и ранеными потеряли до 200 человек. Очевидно, главные жертвы были сое стороны юнкеров, которых арестовывали, избивали и отводили в тюрьмы. Даже официальный «Бюллетень» (№ 2) Ц. К. большевистской партии признавал, что 29-го «было много жертв».

Шингарев, рассказавший впоследствии в «Рус. Вед.» о впечатлении, которое произвело в заседании Думы сообщение комиссара адмиралтейского района – очевидца расправы, упоминал, со слов одного из гласных, что «новые жандармы», производившие обыск в одной из женских организаций, после себя оставили «германскую марку». Рассказам очевидцев не всегда приходится верить. Пресловутая «германская марка» слишком часто и в слишком упрощенном виде фигурирует в воспоминаниях современников и в описаниях даже исторических224. Эта «марка», если она была найдена, могла в данном случае скорее всего свидетельствовать о том, что уже 29-го со стороны большевиков действовали латышские стрелки, пытавшиеся в «одиночном порядке» (из сообщения командующего ХІІ-ой армией) проникнуть в Петербург с фронта и задержанные отчасти в Пскове. Очень скоро наступило время, когда уже не матросы, а только новые преторианцы из латышских стрелков сделались единственной военной опорой власти.

Неудача легкомысленно поднятого восстания, по Керенскому, объясняется, главным образом, злой волей предателей и провокаторов: «все готовые к бою большевистские силы были пущены в действие раньше, чем мы (в Гатчине) могли их поддержать или по крайней мере воспользоваться восстанием в Петрограде для атаки на большевистские войска у Пулкова». Была ли здесь злая воля? Ни Станкевич, ни Гоц, информировавшие Керенского 30-го о событиях в Петербурге, об этой злой воле предателей и провокаторов не говорят. Поздно вечером 28-го, по возвращении из Гатчины, Станкевич направился в Комитет Спасения. Оказалось, что «за день» организационная работа сделала «громадные шаги». «Военный Комитет имея связи со всеми почти частями и считал себя распорядителем солидной вооруженной силы». На заседании был поставлен вопрос о выступлении, но было «единодушно решено подождать еще хоть один день: каждый день увеличивал нашу силу и организованность; кроме того, мои сведения о том, что отряд Керенского по всей видимости начнет наступление на Петроград лишь через день, тоже склоняли в сторону выжидания для нанесения согласованного удара». Милюков со слов Авксентьева в своей «Истории» подтверждает эту версию. Авксентьев «не участвовал в военном совещании», но находился в том же здании «в качестве председателя Совета Кр. Деп.». Ушел он вместе с Гоцом, и последний сказал ему, что «на завтрашний день ничего не решено, и день пройдет спокойно225. На другой день «я узнал, – пишет Станкевич, – что после моего ухода в Комитет пришел Полковников226 и еще кто-то и принесли известие, что большевики назначили на завтра разоружение юнкеров... Естественно, надо было предупредить удар. Поэтому было решено начать наступление немедленно».

Во всей этой запутанной обстановке пока еще трудно разобраться. Невозможно точно установить час, когда был арестован Брудерер, при котором нашли дислокацию восстания – ведь именно это и могло форсировать выступление – делать его неизбежным. Конечно, могли побудить и слухи о готовящемся разоружении юнкеров – прецедент был в виде разоружения 27-го Павловского училища. Такое постановление ВРК имеется, но помечено оно 29 числом и относится к дневному часу, когда восстание было уже в значительной степени подавлено. Вернее предположить, что «форсировали» восстание не только случайные «недостаточно еще выясненные обстоятельства», но отчасти и информация, полученная военной комиссией от того же Станкевича, и что восстание было окончательно назначено в ночном заседании в той или иной степени с общего согласия – арест Брудерера лишь облегчил большевикам подавление не достаточно подготовленного движения. Очень характерно в этом отношении показание молодого 19-летнего юнкера Николаевского инженерного училища герцога Лейхтенбергского, участника организации Пуришкевича. «Нам, юнкерам, – говорил он, – было приказано лечь спать одетыми в шинели и винтовки поставить у постелей. В 4 час. ночи нас внезапно разбудили и подняли. Нам выдали патроны, выстроили и полк. Муффель, от имени Комитета Спасения, обратился к нам с речью... Муффель объявил, что войска Керенского ожидаются в городе к 11 час. утра, и что юнкерам, в ожидании подхода этих войск Керенского, Комитетом Спасения Р и Р поручается поддержать в городе порядок227 и для этой цели надлежит занять Михайловский замок и телефонную станцию... Муффель объявил, что юнкера, которые по политическим убеждениям считают для себя невозможным исполнить это поручение, могут остаться, но никого, кроме одного, желающего остаться, не нашлось».

В продвижении Керенского была полная уверенность. Если ВРК официально объявлял, что Керенский двигается с 5000 казаков, то в оппозиционных кругах господствовало убеждение, что к Петрограду подходит целый корпус – об этом осведомляла Бьюкенена 27-го особая делегация, в состав которой входил Набоков, об этом говорилось с трибуны Городской Думы. Возвратившийся из ставки Керенского Станкевич еще раз подтвердил такую версию, как он сам об этом признается в воспоминаниях: «подробно расспрашивать о состоянии отряда я не считал себя в праве, так как разговор велся при слишком большом количестве лиц». Но сам Станкевич тогда вынес впечатление, что в руках Краснова «во всяком случае весь кавалерийский корпус». Кроме казаков, за Керенским стояли 30 т. лужского гарнизона, готовых выступить на поддержку Комитета Спасения. Несомненно и то, что в ряде частей петербургского гарнизона намечался поворот, при котором «созерцательно-выжидательное» настроение могло перейти в активное228. Комитет Спасения мог уже устроить несколько собраний-митингов в казармах, и его ораторы иногда не без успеха могли перед солдатской аудиторией состязаться с большевистскими демагогами. Изменяющееся настроение гарнизона, некоторые организационные связи импульсивное восприятие готово было принять за фактическую уже возможность распоряжаться «солидной вооруженной силой». Легенда о форсированном выступлении родилась на другой день – после неудачи229. В этом отчасти убеждает подготовленность на 29-ое всей литературной части восстания. В короткий промежуток времени, протекший от окончания военного совещания до ночного приказа Полковникова, выполнить подобную работу было невозможно.

***

Кривое зеркало истории отразило «кровавое воскресенье» двумя жизненными гримасами.

В то самое время, когда юнкера совершали свой «кровавый путь на Голгофу», по выражению современника, в помещении «Викжеля» в 7 час. вечера открылось первое согласительное заседание представителей разных течений революционной демократии и большевиков. На заседании присутствовали и посланцы Комитета Спасения. Не важно то, что они говорили на этом заседании, отвергая возможность участия большевиков в будущей правительственной власти – пусть даже они присутствовали только с «информационными целями», как любили тогда говорить: не важно и то, что на другой день представителями революционной демократии был заявлен негодующий протест против действий ВРК – сами по себе переговоры с большевиками в этот момент в глазах так называемых «правых» кругов социалистической демократии являлись «предательством». Осудили переговоры и народные социалисты, и соц. рев. из «Воли Народа», и группа Потресова и плехановское «Единство». «Неизгладимое впечатление» произвело на современников «кровавое воскресенье»: может быть, но только театры и кинематографы под аккомпанемент артиллерийской пальбы в это воскресенье были так же переполнены, как переполнены они были в тот день, когда на маленьком островке территории, отделенной от всего города, происходила агония Зимнего Дворца и доживало свои последние часы Правительство революции...

В истории нет, однако, места пессимизму, ибо на смену нравственно унижающего и мрачного всегда приходит бодрящее. Граждане! – обращался Исполнительный Комитет всероссийского съезда военных училищ и школ прапорщиков к населению «всей России»: «Вчера в Петрограде совершилось ужасное, кошмарное дело. Банда обезумевших, озверевших людей под предводительством сознательных убийц произвела невероятную по своей жестокости расправу над юнкерами, не желавшими признать власть Ленина Кровавого... Не поддаются никакому описанию ужасы, творившиеся вчера опричниками самодержавного «военно-революционного комитета». Юнкеров расстреливали, бросали в воду, избивали до смерти, замучивали в тюремных застенках. Граждане! Кровь мучеников вопиет к вам. Пусть по всей стране, как вопль негодования, как грозный отклик, раздастся ваше единодушное проклятие убийцам». И тот же Комитет, обращаясь к юнкерам Петербурга и провинции, говорил: ... «Из вашей среды вышли доблестные ряды тех, кто до конца выполнил в последние страшные дни свой гражданский и военный долг по защите законной власти от преступных посягательств безумцев и изменников. Членами вашей семьи являются те, которые подверглись издевательствам, томятся ныне по- тюрьмам, брошенные туда большевиками – палачами свободы. От вашего имени мы заявляем, что вы не только не поддержите этих предателей пассивным отношением к преступному захвату ими власти, не только откажетесь выполнять их «распоряжения», но вместе со всем другим населением и сознательной частью армии организуетесь против темных авантюристов, обманувших солдат и рабочих, ведущих страну и революцию к гибели230.

Не так легко было угасить дух молодежи. Через несколько дней от имени 13 высших учебных заведений Петербурга протестовало все студенчество против «диких расправ» насильников. Уже тогда Троцкий грозил, что взятые в плен юнкера в качестве «заложников» будут отправлены в Кронштадт, и что «каждого рабочего мы будем обменивать на 5 юнкеров231. Но 31-го всех «юнкеров-социалистов» ВРК должен был освободить по «ходатайству» или требованию делегации студенческих организаций социалистических партий, в которую входили и представители большевистской фракции.

***

Почему не помогли казаки, с которыми велись «предварительные переговоры» и убеждать которых выступить 29-го ездили Авксентьев и Чайковский?

Вероятно, как и 25-го, основной причиной – неопределенность настроений казачьих полков, входивших в Петербургский гарнизон достаточно разложившегося тыла. Недаром делегаты 1 Донского полка, прибывшие к Краснову, представлялись последнему скорее разведчиками из чужого лагеря, чем попутчиками. Настроение легко могло измениться при успешном наступлении «корпуса» Краснова. Пока же большинство предпочитало по-прежнему выжидать.

Не было, очевидно, единства и в среде руководителей казачества. Краснов приводит записку, полученную им из Петербурга рано утром 30-го октября. Записка случайно сохранилась в записной книжке автора мемуаров – ее привез прорвавшийся из Петербурга гимназист. Исполняющий обязанности Председателя Совета К. В. Михеев (представитель уральского казачества) писал: «Положение Петрограда ужасно. Режут, избивают юнкеров, которые являются пока единственными защитниками населения. Пехотные полки колеблются и стоят. Казаки ждут, пока пойдут пехотные части. Совет Союза требует вашего немедленного движения на Петроград. Не забывайте, что ваше желание бескровно захватить власть – фикция, так как здесь будет поголовное истребление юнкеров. Подробности узнаете от посланных». Нет никакого основания заподазривать вымышленность подобного письма. И при прочтении его почти органически ощущается необходимость ввести существенные коррективы в изображение обстановки, рисуемой мемуарным пером Керенского232.

Слишком упрощенная схема не всегда соответствует действительности. Даже то крыло Совета Кад. В., которое придерживалось тактики выжидательной и стремилось не вмешиваться в петербургскую «передрягу», исходило главным образом из желания сохранить три полка казаков для перевода их на Дон, где под верховенством Каледина, по его мнению, создавалось здоровое национальное движение. (Намечались даже меры к незаконной и скрытой отправке из Петербурга людей, оружия, лошадей). Тактика была недальновидная, одновременно наивная и ошибочная. Наивная, ибо трудно было предположить, что большевики постараются освободиться от опасных соседей с их внешним, ненадежным «нейтралитетом» и отправят их на Дон. Ошибочная, ибо своим «нейтралитетом» они укрепляли большевиков и разлагали своих же казаков. Смольный дал ответ через месяц – в ночь с 28 на 29 ноября. Совет, после того, как им была принята резолюция протеста против присылки «карательных отрядов» в область В. Д. и сделано заявление, что казаки не могут принять меры «без Собрания», был разгромлен отрядом латышей, а арестованные члены (7 из 33-х) посажены в подвал Смольного.

Несколько фраз из дошедшей до нас, вернее перехваченной большевиками, плохо проредактированной ленты переговоров по прямому проводу тов. председателя Кеевского фронтового казачьего съезда подъесаула Иванова с неизвестным представителем Совета Каз. В. в Петербурге довольно наглядно представляет психологию и тактику той части Совнта, которая не желала агитировать среди казаков в пользу Правительства Керенского. Разговор, по всей видимости, происходил 27 октября. «Деятельно ли работает Совет Союза Каз. Войск?» – спрашивает представитель съезда. «Съезд ждет от вас самых решительных мер к подавлению большевистского восстания в Петрограде... Сейчас вел переговоры с помощ. атамана Войск Дона Богаевским... Войсковое правительство всю власть взяло в свои руки. Ат. Каледин орудует во всю для подавления большевистского восстания... Войсковое правительство требует от Керенского, чтобы он немедленно прибыл в Новочеркасск для организации государственной власти на Дону. Дон предлагает все услуги для сконструирования этой власти»233. Из Петербурга отвечают: «Пусть казачество не связывает свою судьбу с этим... В тылу он потерял всякое влияние. Взять его к себе, конечно, надо, как наживу на удочку для известного сорта рыбы. Правительство должно быть организовано в Новочеркасске в контакте с московскими общественными деятелями, это объектовая логика событий и обстановки». Затем идет показательная фраза: «казачьи полки пока не играли» и отрывочная информация: «предстоят в ближайшем будущем аресты петроградских военных училищ, все время ищущих контакта с нами. Совет пока в безопасности. Дальнейшее зависит»... Начинается перебой в разговоре... «Успокойте Временное Правительство от имени казачьего съезда... Я полагаю, воля съезда для Совета есть закон в данное тяжелое время»...

Можно предположить, что оппозиционная группа Совета под давлением съезда и согласилась бы на выступление 29-го, если бы не считала его «авантюрой». Через своих делегатов и делегатов из Гатчины Совет должен был знать, какой посредственной силой располагал Краснов234. И казаки предполагали «еще не играть235. Все это только возможное предположение. Рискованно, однако, изображать в одном тоне настроения руководящих кругов казачьей среды. Употребляя терминологию эпохи, киевский общеказачий фронтовый съезд готов был «до одного положить свои головы» и звал 25-го «к оружию на защиту родины и свободы». Постановление это съезд особо доводил до сведения главы Временного Правительства – Керенского.

Когда юнкера сражались в Петербурге, в Царском Селе и в Гатчине была передышка. Трудно понять, как мог Керенский через десять лет повторять то, что он писал в ранних воспоминаниях – и повторять свои утверждения еще с большей экспрессией. «Если бы живые человеческие руки не подсунули ген. Краснову в самый разгар движения на Петербург утром 29-го «директиву о нейтралитете», памятное, «кровавое воскресенье» развернулось бы «совсем при другом соотношении сил». Такую уверенность высказывал Керенский в «Днях» в статье «об ответственности » (12 ноября 27 г.). Эти «живые человеческие руки», – пояснялось в другом месте, – олицетворялись пропавшими в Гатчину делегатами Совета Каз. В. Как будто, достаточно ясно уже показано, как мало могло соответствовать подобное утверждение действительности.

«Активность» Керенского объяснялась в то время не столько расчётом – умением предвидеть, сколько увлечением слишком легким успехом, который был накануне, и слишком большим оптимизмом посланца Комитета Спасения о петербургских настроениях236. Уже вечером 28-го Керченский поспешил послать телеграмму в Ставку: «большевизм распадается, изолирован и, как орган организационной силы, его нет уже в Петербурге». Большевики «гибнут», передает Вырубов со слов Керенского правительственному комиссару юго-зап. фронта Иорданскому. И это эхо вновь отзывается по всему фронту. Утренний бюллетень Комитета Спасения 29-го помещает телеграфный приказ из Гатчинскаго Дворца: «предлагаю никаких предложений и распоряжений, исходящих от лиц, именующих себя народными комиссарами или комиссарами военно-революционного комитета, не исполнять, ни в какие сношения не вступать и в правительственные учреждения не допускать».

И как то всегда Керенский забывает, что в распоряжении Краснова был не «корпус», а всего лишь несколько сот казаков. Ободренный оптимистическими сообщениями о Петербурге Краснов, по словам Станкевича, спрашивал его при свидании 28-го: возможно-ли «выждать хоть один день с дальнейшим наступлением, так как его казаки устали, и ему необходимо подождать пехоты». «Мое мнение, – говорит Станкевич, – было, что, если сил недостаточно для немедленного наступления, то можно было выждать». По воспоминаниям Керенского, Станкевич настаивал на ускорении «нашего продвижения » в Петербург и «сильно помог Керенскому в его разногласии с Красновым «Пассивность» Краснова, следовательно, больше всего зависела от малочисленности отряда, совершенно к тому же растерявшегося в обстановке массового «нейтралитета» в Гатчине и в Царском Селе. Ставку только на «геройство храбрых» и сам, быть может, легко увлекающийся Краснов, все-таки боялся делать. Едва ли он преувеличивает, когда утверждает, что с большим трудом он поборол нежелание казаков двигаться без пехоты вперед и уговорил их сделать 30-го лишь «рекогносцировку с боем» и тем самым определить сопротивляемость противника.

30-го начался «бой» под Пулковым. Правительственный большевистский официоз «Правда» в повышенных тонах писал о «величественной картине революционного энтузиазма», какую представляли шедшие на пулковский фронт войска. Полки за полками шли солдаты петербургского гарнизона, красная гвардия, матросы с тяжелой артиллерией. На фронт была брошена вся молодежь. Не только Петербург, но и Кронштадт опустел, по словам Раскольникова. Тысячи рабочих, с женами и детьми, отправлялись не только рыть окопы, но и сражаться за революцию. «Борьба за свободу подошла к критическому моменту», – провозглашал приказ ВРК. Мемуаристы, со своей стороны не отстают в тоне своих изображений: «Черные, забрызганные грязью и кровью, эти борцы за революцию шли вперед и дрались, как львы, не взирая на падающих вокруг товарищей. Нас, испытанных фронтовых воинов, удивляло их бесстрашие». Войска Керенского должны были пасовать перед этой «беззаветной храбростью».

Реальная обстановка была не совсем такая, и «величественная картина революционного энтузиазма» должна сильно потускнеть под историческим скальпелем. Некоторые факты, обрисовывающие обстановку, были уже приведены. Их можно было бы умножить. По утверждению Раскольникова, все полки петербургского гарнизона (кроме Измайловского)237, в любой момент были готовы «вступить в бой с Керенским», но первый же отправленный полк, Волынский, вынес резолюцию с требованием прекращения кровопролития и примирения враждующих сторон. «Все разбегаются под Пулковым», – невзначай бросает Дыбенко. Джону Риду солдаты в Гатчине говорят: «мы толком и сами не знаем, что и в чем суть дела». Воспоминания полны противоречий, и это до некоторой степени понятно: то надо подчеркнуть геройство не растерявшихся «вождей», то подъем рабочих, которые сделали то, что «тщетно пытались создать сверху из революционного наго штаба» (Троцкий). Наступило «уныние» в Смольном, – признает назначенный начальником «штаба» Бонч-Бруевич: «огромные коридоры опустели, и только небольшая кучка товарищей должна была вести и руководить действиями военного штаба». Нет транспорта. Бонч отправляется на митинг грузчиков и ломовых и сразу преображает их в «действительных борцов революции». Среди этой «кучки» на первом месте, конечно, Ленин. Его вмешательство, по словам Подвойского, отрезвило растерявшихся. «Энергичная работа» Путиловского и Обуховского заводов «по оборудованию защиты Царского Села» сыграла решающую роль, но для того, чтобы получить нужные на фронте броне-площадки от Путиловского завода, самому Ленину пришлось ехать на завод убеждать и воздействовать на рабочих. На Орудийном заводе, по свидетельству «Дела Народа», 2000 голосов против 20-ти 28-го было отвергнуто предложение большевиков об активной помощи. Как все это далеко от символического изображения Смольного в дни наступления Керченского в виде «электрической станции, посылающей свой ток во всю Россию». Все воззвания ВРК (им не уступают бюллетени ЦК большевистской партии) говорят о том, что в ход пущена самая последняя демагогия, рассчитанная на все вкусы толпы, но только отнюдь не на сознательное чувство «революционного народа»: Керенский идет на Петербург «по требованию дворян, помещиков, капиталистов, спекулянтов для того, чтобы «вернуть землю помещикам», чтобы «вновь продолжать губительную ненавистную войну». Керенский бежал из Петербурга, обрекая его «на сдачу» немцам, «на голод, на кровавую бойню»; Керенский идет с Корниловым, он «сносится по телефону» с вел. кн. Михаилом Александровичем и т. д.

Силы большевиков под Пулковым бесконечно превышали красновскую «горсть». Краснов вступил в «бой», имея 600 казаков, 18 орудий, броневик и блиндированный поезд238. Описание «боя» у Краснова более спокойно и, следовательно, более правдиво. Обстановка, как на маневрах под Красным Селом – вплоть до публики, пришедшей посмотреть на «бой». Противников разделяет овраг реки Славянки. Красная гвардия в центре на Пулковской горе, матросы по флангам. Сила Краснова в артиллерии: «артиллерийским огнем держу противника в почтительном отдалении». Большая колонна солдат движется в тыл Краснова: «я послал броневой поезд и 30 конных казаков». Через полчаса донесение: лейб-гвардии Измайловский полк в полном составе после первой же шрапнели бежал в беспорядке. Сотня оренбуржцев, стоявшая в бездействии за неимением винтовок, никем не поддержанная, по собственной инициативе, ринулась в атаку д. Сузы, занятой матросами. Толпа черных фигур в беспорядке бежит. То были красногвардейцы. Матросы стойко оставались на месте. Казаки наткнулись на болотную канаву и атака остановилась. Видно, как под выстрелами, едва ли не в упор, падают люди. Сотня, соскочив с лошадей, бежит назад. Потери не так велики, как можно было ожидать. Убит кошдир сотни и около 18 казаков ранено. Погибло 40 лошадей. По сообщению «Правды», «вся казачья сотня была скошена пулеметами)». Но «морально, – добавляет Краснов, – эта неудачная атака была очень невыгодна для нас – она показала стойкость матросов. А матросы численностью более, нежели в 10 раз, нас239.

Смеркалось. Бой стал затихать – снаряды были на исходе. Матросы, не поддерживаемые артиллерией, перешли в наступление. Краснов отдал приказ – отойти в Гатчину, где и занять «оборонительное положение)», так как «рекогносцировка» выяснила, что для овладения Петербургом сил недостаточно. Казаки в полном порядке, со всей артиллерией и обозом, сотня за сотней стали вытягиваться по гатчинскому шоссе. Большевистские части «рвались в бой», но за Красновым в Гатчину не последовали, хотя отступление казаков и носило характер: «беспорядочного бегства». Со стороны Керченского в боях легло 1500 раненых и убитых, с нашей стороны около 200, – гласила победоносная реляция ВРК240. Краснов исчислял свои потери чуть ли не 3 убитыми и 28 ранеными. После поражения у Керченского осталось «только 700» казаков. «Керенский н Краснов на голову разбиты», – сообщал Муравьев в действующую армию. «Ночь с 30-го на 31-е войдет в историю», – объявлял в 2 часа ночи именем народных комиссаров Троцкий из Пулкова: «солдаты, матросы и рабочие Петрограда показали, что умеют и хотят с оружием в руках утвердить волю и власть демократии»241.

«Да разве это гражданская война», – с разочарованием говорит Дж. Риду французский офицер, наблюдавший непосредственно арену боев: «Все, что хотите, но только не бой». «Это не было, конечно, большое сражение », по мнению Савинкова, но «оно было кровопролитным и чрезвычайно упорным». Оставим стратегам выяснение этого вопроса, для нас детали значения не имеют242: с точки зрения продвижения в Петербург гатчинская ставка понесла поражение, хота большевиками, как свидетельствует Раскольников, после пулковской победы положение признавалось «ненадежным» из-за сомнительной стойкости войск.

В Гатчинском дворце шли также своего рода «бои», принимавшие то бурные формы, то формы соглашения, в зависимости от противника.

29-го поздно вечером Керенского посетила депутация «Викжеля» с «наглым ультиматумом» вступить с большевиками в мирные переговоры под угрозой железнодорожной забастовки243. «Произошла бурная сцена», – вспоминает Керенский. Другие участники беседы (Плаксин, Крушинский, Сенюшкин) также говорят о повышенном настроении Керченского. Официально Керенский ультиматума не отверг, – заверяла делегация на столбцах «Новой Жизни»; он потребовал пропуска к нему представителей Комитета Спасения и министров для обсуждения вопроса и предоставления ему паровоза в Могилев для того, чтобы договориться с представителями армии. Условие переговоров Керенский ставил освобождение из Петропавловской крепости всех министров.

Очевидно, непосредственно после отъезда делегации «Викжеля» ночью прибыли из Петербурга Гоц и Станкевич. Гоц приехал, надо думать, с совершенно определённой целью. После неудачи движения 29 октября, – говорил на суде Гоц, – мы увидели, что в нашем распоряжении нет сил для немедленного свержения большевиков вооруженной рукой, и мы изменили нашу тактику. Началась тактика последовательной изоляции большевиков от всех социалистических и демократических сил и народных масс»; в то же время, стремясь к объединению демократии, мы делали все усилия, чтобы потушить гражданскую войну путем переговоров и соглашений. Я имею в виду переговоры по инициативе «Викжеля» и переговоры в Могилеве». Такова стала, по словам Гоца, позиция главенствовавшей в Комитете Спасения партии социалистов-революционеров. Еще более колеблющейся, еще более двойственной в силу этого должна была сделаться и противобольшевистская акция Комитета Спасения. Она должна была покатиться по рельсам черновской тактики, основную линию которой – на первых порах – можно было бы определить, как попытку вооруженное подавление мятежа заменить вооруженной демонстрацией, от силы которой зависела бы уступчивость большевиков.

Такое течение было в недрах ЦК партии с самого начала, но к нему не примыкали те, которые участвовали в Комитете Спасения – не разделяли миролюбивых взглядов прежде всего эсеровские «боевики», среди которых Фейт отмечал «правый уклон». Надо думать, что и сам Гоц не с такой легкостью перешел с одной позиции на другую. В своем свидетельстве на большевистском суде он выключил целый этап эволюции (недолгий, как все в эти бурные дни), прошедший между «кровавым воскресеньем и тактикой в Могилеве, которую партийный официоз «Дело Народа» 3ноября формулировал в таких выражениях: «ПСР не должна быть партией гражданской войны с правительством большевиков, так как она не борется с теми рабочими и солдатами, которые временно идут с большевиками. Она должна победить большевизм, вскрывая перед демократией всю внутреннюю ложь его».

Впечатления, вынесенные 29-го, толкнули вначале к другому верстовому столбу, на котором было указано: Гатчина. «Провал восстания. Неожиданная слабость наших сил и неожиданная энергия, развитая большевиками, казались нам ошеломляющими», – пишет Станкевич: «Надежды оставались только на отряд Керенского. И Гоц прибыл с миссией, возможно, не вполне оформленной – убедить Керенского свернуть знамя Временного правительства и водрузить на Гатчинском дворце флаг революционной демократии. Если употребить любимое Керенским слово «интрига», то такую интригу и повели против него «друзья», появившиеся в Гатчине: один сознательно, другой – бессознательно выполняя директивы закулисных дирижеров.

Станкевич и Гоц начали убеждать Керенского уехать в Ставку, откуда можно думать об организации борьбы в большем масштабе: «здесь же, в Гатчине, полная оторванность и отрезанность на милость Савинкова и Плаксина». Керенский возражал, а Станкевич разбивал все его аргументы и при содействии Гоца убедил Керенского согласиться выехать на другой день в Ставку. Так как поездка представляла некоторый риск, то Станкевич (автор вообще склонен приписывать себе инициативу) убедил Керенского назначить себе преемника. «На всякий случай», – как выражается Керенский, не упоминая о приведенном разговоре, – «я передал, воспользовавшись приездом ко мне моих друзей из СПБ, письмо на имя Авксентьева, которому я вручал права и обязанности министра-председателя и предлагал немедленно пополнить состав Временного Правительства». Как видим, «на всякий случай» власть делегируется председателю Комитета Спасения, а не кому-либо из членов Временного Правительства. Свое решение уехать Керенский мотивирует в воспоминаниях невозможностью оставаться в атмосфере интриг, так как его пребывание в Гатчине штабом почиталось вредным для успеха. Но собрался Керенский ехать не в Ставку, а только навстречу приближающимся эшелонам и продвинуть Краснову пехоту. О своем отъезде он утром (очевидно, 30-го) послал записку Краснову.

Я уже цитировал разговор Барановского с Духониным от 30 октября, в утренние часы, по поводу непопулярности Керченского в армии и необходимости действовать от имени Комитета Спасения. Этот разговор отчасти вскрывает подоплеку гатчинских бесед и позволяет заглянуть в закулисную игру или соглашения, которые почему то не раскрывают мемуаристы244. «Говорил с Войтинским, который при Керенском, – сообщает Барановский; – вот что он мне передал на мое заявление, сказанное ему в том же духе, что я сказал вам: между Керенским и Комитетом Спасения полный контакт, по крайней мере полное желание контакта, причем А. Ф. без колебания сделает все, что от него требуется. Настроение Комитета Спасения вполне определённое, все их надежды связаны с действиями отряда Краснова. Вчера (т. е. 29-го) у Керченского были Станкевич и Гоц, которые обсуждали вопрос о железнодорожниках и решили действовать с полным напряжением сил без всяких колебаний. Члены Комитета Спасения уехали в Лугу, откуда будет выпущен, по-видимому, манифест о роли этого Комитета с призывом к войскам бороться против захватчиков-большевиков»...

«Я думаю, – от себя добавляет Барановский, – главковерх, как министр-председатель, должен был бы передать или, как выражаются иначе, делегировать свою власть этому Комитету и работать вместе с ним, – это мое глубокое убеждение, иначе несомненный конец всему245.

Ночью 29-го в Гатчине несколько неожиданно, по крайней мере для Керенского, появился председатель ЦК партии с.-р. Чернов, перебравшийся с Западного фронта на Северный. Керенский с неудовольствием узнал об этом приезде. «Керенский, – рассказывает Станкевич, – просил меня встретить Чернова и убедить его немедленно ехать дальше, если возможно, не заглядывая во дворец, во всяком случае, не пытаясь играть какую-нибудь роль в Гатчине. Мне казалось это излишней подозрительностью и недоверчивостью. Я поместил Чернова в моей комнате и даже настоял, чтобы Керенский принял его. Беседа продолжалась недолго, но в весьма спокойных тонах».

О том же свидании рассказывает с.-р. Вейгер, заведовавший в Гатчине «гражданской частью». Он застал Керченского в состоянии «сильного волнения» после разговора с Черновым. Керенский сообщил ему, что ЦК партии ведет «политику неодобрения» его действий, и что Чернов, настаивая на однородном социалистической правительстве, находит неуместными «боевые действия». Вейгер порекомендовал главковерху отдать «распоряжение об аресте Чернова». Но, очевидно, точка зрения Чернова... поколебала Керенского. Наш разговор сводился к отстаиванию мною точки зрения о необходимости опереться на Ставку и никоим образом не давать перебоев в своем поведении... Керенский в ответ затронул Корниловскую историю и выражал опасение, что на его голову опять посыпятся обвинения в «корниловщине». В общем Керенский никакого прямого ответа мне не дал».

Появление Чернова в Гатчине едва ли было случайно. Не зря имя его лансировалось в боевых воззваниях, выпущенных 29-го от имени Комитета Спасения. Уже после подавления восстания юнкеров в «Деле Народа» появилась еще одна прокламация от того же Комитета с призывом к населению не рыть окопов и пр., подтверждавшая, что «с войсками идет председатель В. Сов. Кр. Деп... В. М. Чернов». Но если приезд Чернова не был случаен, то он был несколько преждевременен. Другой с.-р. Семенов утверждает, что после «бурного » разговора с Керенским Чернов «намерено держался в стороне от Керченского и старался показать свою чуждость ему». А третий с.-p., Зубков, такими словами передавал впечатления Чернова от Гатчины: «здесь кислым пахнет». Сам Чернов назвал впоследствии в «Деле Народа» Керенского «заложником» в Гатчине.

Совершенно очевидно, что 30 октября была сделана попытка под благовидным предлогом удалить Керченского из Гатчины и тем самым устранить его от возглавления «противобольшевистской акции». Керенский – символ непопулярного правительства. Продвижение отряда с Керенским во главе означает восстановление, пусть временное, ушедшего в небытие правительства. Керенский идет под флагом защиты коалиционного правительства. Большевистские демагоги ставят знак равенства между Керенским и Калединым. И тот и другой возглавляют реакционные «корниловские банды». А для «эсеровских большевиков» из «Дела Народа», как назвал Потресов группу Чернова незадолго до октябрьского переворота, «калединская реакция» более неприемлема, чем большевистская авантюра. Едва ли Чернов склонен был чрезмерно связывать свое имя с казачьим отрядом Краснова – он был лидером политики «изоляции», а не «репрессии». Вероятно, этим ощущением и надо было объяснить двусмысленный ответ, данный Черновым депутации лужских с.-p., которая посетила его в Гатчине. На этом маленьком, но чрезвычайно характерном эпизоде я вынужден остановиться несколько подробнее в силу того, что мне раз уже пришлось его касаться, и тогда в ответ последовала весьма резкая реплика Чернова в «Воле России»246.

«Утром, – вспоминает Станкевич, – я был разбужен делегацией лужских эсеров, в руках которых была лужская станция и лужский совет. Они пришли к Чернову спрашивать его совета, правильна ли та позиция, которую они заняли и выразили накануне принятой революцией. Эта резолюция гласила, что лужский гарнизон решает оставаться нейтральным в борьбе Правительства с большевиками и пропускать эшелоны, как идущие на помощь Правительству, так и идущие по зову большевиков. Чернов заявил, что с его стороны резолюция возражений не встречает. На мои негодующие реплики, что это удар в спину Правительства, он спокойно заметил, что практически важно одно, чтобы пропускать эшелоны Правительства, так как эшелоны к большевикам, по-видимому, не идут»... Чернов согласен, что его «линия поведения » в том виде, как она у меня (т. е. Станкевича) изложена, «выходит действительно загадочной и даже подозрительной». «Во всяком случае В. Г. Станкевичем весь этот случай лично и непосредственно не наблюдался и узнал он о нем от меня же и, может быть, еще от моего спутника д-ра Фейта247. Да, с этим последним мы побывали тогда и в Пскове и в Луге; обеспокоенные положением Керченского среди Красновского конного корпуса, для которого он по видимости был верховным главою, а фактически едва ли не заложником, мы с помощью еще двух командированных в разные стороны товарищей (их имена пока названы быть не могут) старались где-нибудь разыскать и продвинуть к Гатчине другие, более надёжные в революционно демократическом смысле воинские части. В Луге мы застали картину сугубо провинциальную – нелепо галдящий расхлябанный совдеп248, представители которого являлись к нам и успокаивали нас: «Мы совсем не большевики, это на нас клевещут; мы так себе просто... беспартийные большевики». Эти «беспартийные большевики» уже арестовали было, но потом выпустили комиссара Северного фронта В. С. Войтинского249. Их последнее решение «держать нейтралитет» было для нас уже выигрышем. Практически для нас его было достаточно. Большевистских эшелонов на этой линии, по сведениям нашим, к Питеру ни откуда не шло и не ожидалось, наоборот, к нему предстояло пробиваться, преодолевая всевозможные препятствия, некоторым разрозненным частям, верным Временному Правительству. И мы «приняли» этот нейтралитет лужских «беспартийных большевиков250, с которыми возиться и на которых тратить время нам было тем более некогда, что из той же Луги мы хотели, во что бы то ни стало, ни дня не промедлив, вывезти в Гатчину для личной охраны Керенского небольшую, но зато абсолютно, до последнего человека, надежную эсеровскую дружину. Это нам сделать удалось, и я напомню, что, сколько мне известно, только благодаря людям из этой дружины Керенскому удалось спастись, когда Красновские казаки собирались его выдать Дыбенским матросам».

В свое время мы увидим, что из себя представляла фиктивная «эсэровская дружина», которую старался Чернов вывезти из Луги путем весьма странного компромисса с «беспартийными большевиками». Возможно, что Чернов и Фейт много потратили труда на отыскание на Северном фронте революционно-демократически настроенных войсковых частей – кое-что в смысле этих попыток историк может зафиксировать, но с очень существенной оговоркой хронологического порядка: это относилось не к тому моменту, когда Чернов решительно ничего не опроверг из рассказа Станкевича, но пояснения его могут служить весьма яркой иллюстрацией к тому, какую путаницу в умах и настроениях масс создавала двойственная позиция революционной демократии: анти-большевистский лужский совет, руководимый социалистами-революционерами, через три дня оказался в состоянии какой-то политической прострации...

Находившийся в Гатчине одновременно с Черновым Гоц не отделял себя еще от красновского отряда. Мы видим его вместе с Савинковым на поле битвы в цепях красновских казаков, видим его на митинге в Царском Селе, откуда грозила опасность выступления стрелкового полка в тыл казакам – нет, не на поддержку большевиков, а с целью добиться прекращения борьбы, беспокоившей царскосельский гарнизон. Гоцу удалось добиться от полка пассивного «нейтралитета», но для его позиции будет характерно то, что он не только не заикнется о поддержке на фронте Правительства, но всемерно, по словам Семенова, будет от него отгораживаться. Как всегда бывает у людей искренних, переживших известное колебание и принявших определённое решение, Войтинский более всех связал свою судьбу с отрядом Краснова: все надежды его были соединены с успехом именно этого отряда. По его инициативе отряд принял декларацию, которая подчеркивала демократичность намерений наступающих на Петербург войск и невозможность использования красновского отряда в целях контрреволюции. Отряд действует в полном согласии с органами революционной демократии – Комитетом Спасения; в виде некоторой уступки в политическую платформу вместо Временного Правительства вводился уже совсем несуществующий Совет Республики251. «Наш отряд, – телеграфирует 30-го Войтинский своему помощнику Савицкому, скорее склонявшемуся к черновской позиции, – приобрёл значение решающее. Имейте это в виду и делайте все для усиления». Войтинский поясняет, почему гатчинский отряд получил такое решающее значение: «на юге, вокруг Новочеркасска, организуется не на шутку новый государственный центр с углем и хлебом»252.

В такой общественной атмосфере, окружавшей Гатчинский Дворец, пожалуй, и не так трудно себе представить растерянность Керченского. На одну ночь пришлись: Викжель, петербургские друзья-советчики и Чернов... Какое то соглашение было достигнуто, ибо в 3 час. 20 мин. утра 31-го из Гатчинского Дворца была отправлена циркулярная телеграмма, минуя Ставку, всем армейским комитетам, комиссарам и командармам: «Временный Совет P. Р., Всероссийский Комитет Спасения, ЦИК Кр., Сол. и Раб- Деп. призывают действующей армии немедленно прислать войска хотя бы и по одному пехотному полку от ближайших армий и возможно срочно, самым действенным средством, не останавливаясь ни перед чем: курьерскими поездами доставить эшелоны в Лугу и Гатчину. Вся тяжесть отвѣтств3енности за промедление падет на промедляющих». Телеграмма была подписана именами: Керенский, Авксентьев, Гоц, Войтинский, Станкевич, Семенов. Как видим, подписи Чернова, шедшего 29-го с революционными войсками в Петербург, нет. Вместо неё мало что-то тогда говорившая большинству подпись одного из «боевиков» ЦК партии с.-р.

***

В воспоминаниях Керенского коллективное выступление 31-го, сделанное под новым политическим флагом с полным устранением имени Временного Правительства, не нашло никакого отражения. Между тем такое выступление должно было вызвать еще большее противодействие со стороны главнокомандующего Северным фронтом, несмотря на всю его революционную репутацию. С устранением Временного Правительства исчезала та легальность, которая побуждала Черемисова, по крайней мере, к внешней лояльности и к формальному подчинению распоряжениям Главковерха. На фронте, между тем, положение осложнялось. Конфликт в 5-ой армии; конфликт в 12-ой с латышами. В самом Пскове грозила вспыхнуть гражданская война, так как местный ВРК при поддержке гарнизона оказался в остром столкновении с местным Комитетом Спасения и 30-го предъявил последнему даже «ультиматум», дав на ответ 2 часа времени.

Было решено изъять Черемисова, не останавливаясь перед арестом главнокомандующего. Среди других дошли до нас и ленты переговоров по этому поводу Ставки с посредником главковерха и окружавшей его общественности – ген. Барановским. По мысли инициаторов операции, изъятие Черемисова должна была произвести Ставка, о чем и было послано соответствующее уведомление – не приказ, а именно уведомление о «необходимости» произвести такую операцию. Ставка не сочувствовала этой мере, потому что, как раньше говорил Вырубов Толстому, «расчёт» должен происходить после. В ответ на уведомление Духонин указывал, что «при наличии создавшейся обстановки, как самый арест, так и перевозка и содержание в Ставке может вызвать тяжелые эксцессы». Духонин «полагал бы ограничиться предложением оставить должность в виду принципиального разногласия и с обязательством немедленно отбыть во внутреннюю Россию за пределы действующей армии»... На повторный запрос Барановского «насчет решительной телеграммы, которую «здесь ждут с нетерпением » Духонин поясняет, что он не может произвести ареста и пр., по телеграмме, «составленной не в виде приказа». Барановский, переговорив с Данилевичем в Гатчине, сообщает Духонину, что «главковерх согласен» отозвать Черемисова с должности «без ареста», а с предложением выехать внутрь России вне пределов армии. Духонин указывает тогда, что такое предложение должно исходить от главковерха. Телеграммы от Главковерха «по-видимому вы не дождетесь», – информирует уже 1 ноября Барановский, – «так как распоряжение, которое вы просите сделать по телеграфу, везет Войтинский и подобное жеполномочие привез Чернов». У Чернова «полномочий достаточно», но начштабсев, т. е. Лукирский полагает, что «субъект изымаемый может сказать, что меня это не касается, так как фактически и Главковерх и Комитет Спасения ныне власти незаконные. Вы, наштаверх, являетесь безусловно властью, и телеграмма эта (от Духонина) нужна на случай протеста». «Мне не предоставлено право отчислять таких лиц», – отвечает Духонин: «Я получаю это право в случае болезни или смерти Главковерха. Главковерх находится на театре военных действий и может дать указание в самый короткий срок по аппарату. Что касается законной власти, то с таким же успехом может быть возражение против меня: ведь он же исполняет приказания Главковерха и его признает». Барановский: «Да». Духонин: «попросите Главковерха передать лично главкосеву по аппарату: это безусловно лучшее решение, наиболее обеспечивающее от крупных эксцессов, и оно будет наиболее приемлемым для него» (т. е. для. Черемисова). Барановский: «Вашу ориентировку передать не могу, так как Гатчина не принимает»...

Здесь должно прерваться и наше изложение несколько таинственных разговоров по поводу ареста ген. Черемисова. С этим эпизодом придется еще встретиться, но уже в изменившейся обстановке. Отметим, что разговоры касаются непосредственно и Главковерха, намекая о каких-то закулисных влияниях и предположениях. Толстой в разговоре, очевидно, 31 октября, просит Вырубова высказаться по вопросу о Черемисове и Керенском «в связи с отношением к этому Духонина». Вырубов: «считаем, что главковерхом должен пока остаться А. Ф.». Толстой: «значит, насчет А. Ф. мы все как будто согласны».

Предположенный отъезд Керенского из Гатчины не состоялся. «Мы уже заканчивали приготовления к отъезду», – рассказывает Станкевич, когда «неожиданно» приехал Савинков и решительно стал возражать против этого, настаивая на том, что «до исхода сражения» Керченский должен остаться. Керенский согласился и не только отменил свой отъезд, но и назначил Савинкова начальником обороны Гатчины вопреки протестам Станкевича, считавшего имя Савинкова одиозным для левых кругов.

Вряд ли Керенский с легкой душою готовился покинуть Гатчину. Он не мог не понимать, что его отъезд равносилен отказу от руководства делом. Как оценивали еще в это время близкие Керенскому люди положение, показывает вновь одна из фраз Барановского, находящаяся, правда, в полном противоречие с тем, что он одновременно говорил Духонину: «полагаю, что А. Ф., если не завтра, то послезавтра войдет в Петроград». С Барановским через Данилевича Керенский имел непрерывные сношения. Войтинский, с своей стороны, обнадеживал, что пехота действительно подходит. К тому же остается совершенно невыясненным, в какие формы могло вылиться «соглашение» 30-го. При таких условиях нетрудно было убедить Керенского остаться. Возможно, что такой кипучий по натуре человек, как Савинков, сумел поддержать и энергию и честолюбие главковерха, о колебаниях которого он узнал через Вейгера, рассказавшего Савинкову и Вензягловскому о своем ночном разговоре с Керенским. По словам Савинкова, его назначение, состоялось по настойчивому желанию представителей гарнизона, и как будто это соответствует действительности.

Столь же несомненно, что настроения должны были меняться в зависимости от фактического положения дел. При известной неустойчивости и крайней утомленности Керенского любая неблагоприятная информация должна была вызывать понижение духа и сопротивляемости. Красновский отряд разлагался. Это все чувствовали, и сам командующий лучше других изобразил утрату боеспособности и растерянность своего отряда, особенно после объективного успеха и субъективной неудачи под Пулковым. Гатчина 31 октября и 1 ноября; напоминала собою Зимний Дворец 25 октября. И те и другие были на положении осажденных; и те и другие изнывали в мечте о приближении войск с фронта; и тех и других, обреченных на бездействие, охватывала паника... Имелась, однако, существенная разница. Гатчина не была отрезана от фронта. Вечером 31-го, когда Гатчина казалась окруженной, Савинков и Вензягловский свободно проехали в Лугу, встретив по дороге лишь лося. Подмога подходила, несмотря на все препятствия, и первый эшелон пехоты в бодром настроении проходил бурлящий Псков. Черед два дня в Лугу прибыло уже 6 эшелонов. Все могло измениться. Но осажденные не верили больше в такую возможность и считали себя как бы преданными. Солдатская масса – с обеих сторон – была настроена против «братоубийственной» войны. Затянувшийся короткий удар отнимал всякий пафос у тех, кто должен был нанести этот удар: – лишь официальный оптимизм устами прап. Миллера, адъютанта Керченского, мог передавать 31-го Духонину: «настроение в отряде прекрасное».

31-го Керенский собрал «военный совет». Кроме официальных, нам известных, должностных лиц, на нем присутствовали Станкевич и столь ненавистные главковерху в воспоминаниях представители Совета Каз. В. Участники «совета» с некоторыми противоречивыми отступлениями довольно однородно передают общее настроение. «Линия спора определилась сразу», – рассказывает Станкевич: «Савинков настаивал на борьбе, во что бы то ни стало, соглашаясь в крайнем случае на переговоры, лишь как на военную хитрость для того, чтобы выиграть время. Он носился в это время с идеей призвать на помощь поляков корпуса Довбор-Мусницкого. Я развивал противоположную точку зрения, доказывая, что дальнейшее продолжение борьбы, повлечет за собой полный распад фронта; нужно найти органическое соглашение максимальных возможных уступок». Такую но разительную перемену во взглядах верховного комиссара можно объяснить только воздействием на него бывшей в Гатчинском Дворце беседы в ночь с 29 на 30 октября, когда намечались основные вехи новой линии поведения для революционной демократии.

«Все военные, без исключения», – свидетельствует Керенский: «были единодушны: для выигрыша времени нужно сейчас же начать переговоры – иначе нельзя ручаться за спокойствие казаков»253. «Как ни было мне это противно и трудно... я утвердил мнение большинства», – говорит Керенский, определяя свое личное мнение, как «безусловный отказ от переговоров». По мнению Станкевича, Керенский, «по-видимому, соглашался со мной». Но имели ли какое-нибудь значение, кроме интереса психологического, эти разногласия? Имели – поскольку участники совещания могли еще играть роль в последующей борьбе.

Станкевич был послан кружным путем в Петербург254 для соответствующих переговоров – он повез, как выражается Керенский, «мои условия» перемирия. Керенский хорошо их не помнит: «во всяком случае эти условия не были приемлемы для большевиков». Конечно, ибо по основному требованию, в изложении Керенского, «большевики должны были немедленно сложить оружие и подчиниться обновленному всенародному временному правительству». В декларации на имя. Комитета Спасения, которую повез Станкевич, и которая была опубликована тогда же в газетах, такого требования – во всяком случае, в столь категорической форме – нет. Призывая «еще раз» к борьбе, Керенский от имени Временного Правительства писал, что «Правительство готово приостановить подавление мятежа путем переговоров Вр. Пр. в полном составе с руководящими общественными организациями и партиями о воссоздании законной революционной власти». Дана очень общая формулировка, на которой явно сказались предварительные гатчинские закулисные переговоры. В дополнительных телеграммах (очевидно, предполагалось, что Станкевич может и не доехать до Петербурга) в Комитет Спасения и Викжель Керенский сообщал, что он отдал приказ о прекращении военных операций согласно желанию, выраженному Комитетом Спасения255.

Полная достоинства декларация в Комитет Спасения была послана и от имени красновского отряда, оставшегося верным «законному правительству». В своих воспоминаниях Краснов о ней не упоминает, хотя подпись его, естественно, стоит на первом месте256 – очевидно, генерал, действительно, мало интересовался «политическими перспективами» (отзыв Станкевича). Предлагалось прежде всего освободить арестованных членов Правительства, восстановить законное Правительство, которое уже вступило в переговоры с представителями всех партий для организации власти; и созыва Учр. Соб., которое одно только может разрешить вопросы о земле и войне.

Одновременно Краснов за своей подписью послал в штаб восставших предложение о перемирии. Здесь мы наталкиваемся на существенное и очень важное противоречие в воспоминаниях Керенского и Краснова. Естественно, что собравшиеся на совещание предполагали, что переговоры о непосредственном перемирии с повстанческим штабом должна была начать военная власть, и поэтому, по словам Станкевича, решено было, что Козьмин должен «выехать под белым флагом» к большевикам, но Козьмин, – утверждает Керенский, – решительно отказался войти в состав мирной делегации, несмотря на настояния Краснова. Поэтому парламентерами в штаб-квартиру большевиков поехали исключительно казаки. Краснов утверждает, что парламентером поехал Козьмин с официальным текстом, выработанным Керенским и ему, Краснову, неизвестным257. Казаки же отправились с текстом, который был набросан Красновым по просьбе солдатских комитетов, и вот при каких условиях (по рассказу Краснова). В то время, как в дворцовой гостиной начальство обсуждало вопрос о мирных переговорах, у казаков шло свое совещание с прибывшими (?) матросами-парламентерами, которые, «безбожно льстя» казакам и суля им немедленную отправку специальными поездами прямо на Дон, предлагали заключить мир «через головы генералов». Казаки и предложили Краснову набросать условия, которые они и будут отстаивать от своего имени. Нет, однако, ни одного больше указания на то, что такие «парламентеры» присутствовали в Гатчине 31-го.

Ясно одно: делегация, фактически отправившаяся вечером 31-го из Гатчины в Царское, не имела ответственного характера. Это был роковой шаг, чреватый катастрофическими последствиями для Гатчины. В Царском казачьи парламентеры встретились с парламентерами из Петербурга, которых ВРК вынужден был отправить по настойчивому требованию 8-ми петербургских полков258. Таким образом, хронологически две инициативы сошлись. В Петроградском Совете Зиновьев, сообщая о посылке делегации, объяснял, что ВРК уверен в «безуспешности» ее и склонен видеть в предполагаемой попытке «военную хитрость со стороны наших врагов». Во всяком случае, – пояснял Зиновьев, – делегация должна помнить, что «борьба кончена, и дело идет лишь об условиях мира».

Две, делегации встретились и вместе уже с общностью настроений в 6 час. утра появились в Гатчине под предводительством бравого матроса Дыбенко259. На собрании дивизионного комитета начали разрабатывать условия заключения мира, и после шестичасовых дебатов в колоритной бытовой обстановке были выработаны условия своеобразного и столь же наивного «перемирия», один из пунктов которого гласил: товарищи Ленин и Троцкий, впредь до выяснения их невиновности в государственной измене не должны входить, как в министерство, так и в народные организации». С другой стороны: «передать Керенского в распоряжение революционного комитета для предания гласному суду под охраной трех представителей от казаков, трех от партии и трех от матросов, солдат и рабочих Петрограда»... «Обе стороны дают честное слово, что над ним и вообще не над кем ни в коем случае не будут допущены никакие насилия и самосуды»...

«Народный комиссар» по морским делам Дыбенко поясняет в воспоминаниях: «Нужно, с одной стороны, выиграть время до подхода отряда моряков, чтобы, Гатчину захватить врасплох, с другой – без промедления, до прибытия ударников, арестовать Керенского... Для достижения своей цели, совершая стратегический ход, я решаюсь подписать договор». Единственно, чему можно поверить в фантазерских воспоминаниях Дыбенко260.

Так обманом была захвачена ставка Керенского в Гатчине и сломлена последняя возможность сопротивления казаков. Если бы Керенский оценил всю эту бытовую обстановку, может быть, он и по иному вспомнил бы о «низком предательстве» казаков.

Какую роль играл в этом «предательстве» Краснов и его штаб, отстраненные фактическим положением дел от непосредственного участия в «переговорах»? В эмигрантских уже воспоминаниях ген. Краснов, становясь в позу, рассказывает, как он предупредил Керенского о грозившей ему опасности и как он устроил через надежных казаков возможность для Керенского бежать через запасный выход дворца. При аресте 1 ноября Краснов дал иное «письменное» показание большевикам. Он сказал Керенскому: «если вы честный человек, вы поедете сейчас в Петроград с белым флагом и явитесь в революционный комитет, где переговорите, как глава Правительства». Керенский будто бы согласился, но скрылся, пока Краснов налаживал надежный конвой для сопровождения Керенского в Смольный. «Я поднял тревогу и приказал его отыскать; полагаю, что он не мог бежать из Гатчины и скрывается где-либо здесь». Показания Краснова проникли тогда в печать. Может быть, естественно поэтому, что в очерке, предоставленном Красновым Милюкову в 18 г., версия о последнем моменте почти целиком совпадает с письменным показанием 1 ноября. В воспоминаниях Керенского также фигурирует, если не совет, то отвлечённые рассуждения Краснова о возможности поехать в Петербург и непосредственно договориться с партиями и даже со Смольным – не в таком, конечно, контексте, но именно об этом шла речь там, внизу, у договаривавшихся сторон. Керенский и в августовские корниловские дни, когда разыгрывалась одна из драматических страниц русской революции, считал себя большим психологом. Все поведение Краснова не оставляло у Керенского никаких сомнений – Краснов изобличен. Но один психологический анализ наблюдений в такой, естественно, напряженный момент источник не достаточный и слишком субъективный. Некоторая двусмысленность в поведении Краснова несомненно выступает и лишних лавров не вплетает в его военный венок. Но поведение Краснова в такой же мере могло быть объяснено растерянностью и бессилием генерала, потерявшего командную власть над своим отрядом.

У Керенского имеется еще одна дополнительная версия, дающая «краткий и красноречивый ответ» на вопрос о роли Краснова. 1 ноября Духонин получил телеграмму Краснова: «приказал арестовать главковерха: он успел скрыться». «Те, кто видел ген. Духонина», – дополняет Керенский: «рассказывают, что он, получив эту телеграмму, был уверен в том, что приказ об аресте был вызван моим намерением сговориться с большевиками». Дело всегда плохо, когда приходится оперировать с анонимами. Кто это рассказал Керенскому, откуда он получил сведения о такой телеграмме Краснова? Она приводится и в историческом уже исследовании Милюкова, причем историк предполагает, что своей телеграммой Краснов хотел реабилитироваться в глазах Духонина. Милюков заимствовал телеграмму из текста мемуариста – это очевидно: кавычки, в которые у него включен текст телеграммы, относятся к тексту Керенского. Между тем почти невероятно, что подобная лаконическая телеграмма могла быть послана в Ставку. И почему в Ставку? В первую очередь ген. Краснову надлежало доложить своему ближайшему начальству, т. е. главнокомандующему Северным фронтом, ген. Черемисову. Он это и сделал, и мы имеем опубликованную ленту их разговора по прямому проводу. Она начинается словами Краснова: «Главковерх в пятнадцать часов исчез из Гатчинского дворца неизвестно куда... Гатчина занята большевистскими войсками»... Возможно ли допустить одновременное сообщение по линии начальства двух разных версий? Мы располагаем также текстом нескольких разговоров ген. Духонина за 1 ноября. Возможно ли, что такое исключительное явление, как арест главковерха командующим войсками, никак не отразился на переговорах дня? Кроме того, к моменту, когда могло прийти сообщение Краснова, Духонин знал уже содержание другой телеграммы – комиссара Войтинского, о «низложении Керенского», разосланной начальствующим органам Северного фронта. Одно сомнение, как будто бы, есть. В вечернем, разговоре 1 ноября с Лукирским Духонин упоминает, что получил телеграмму Краснова и Войтинского. Но то обстоятельство, что телеграмма Краснова стоит на первом месте, на мой взгляд, доказывает, что здесь имеется в виду известная уже нам телеграмма Краснова о мирных переговорах с большевиками – телеграмма от 31 октября, которая пришла через Псков (сообщение Барановского) и, конечно, должна была одновременно быть переданной и в Могилев.

В русском издании своих воспоминаний Керенский еще не считал себя в праве подробно рассказать историю своего ухода из Гатчинского Дворца. Во французском издании воспоминаний, вошедших в книгу Керенского «La Revolution Russe» (28 г.), подробно уже повествуется о том, как Керенскому удалось скрыться в последний момент. Рассказ, в общем, соответствует тому, что рассказали бывшие товарищи Керенского по партии Семенов и Вейгер в советской исторической печати. Только для того, чтобы эффектнее подчеркнуть «чудо», которое произошло в момент, когда все казалось потерянным, Керенский совершенно умалчивает о некоторой предварительной подготовке – вплоть до распоряжения приготовить автомобиль, отданного еще утром. «Я ушел, не зная еще за минуту, что пойду», – это утверждение Керенского может быть отнесено только к самому последнему моменту. Отъезд Керенского был предположен и решен заранее261, и только неожиданная перемена декораций в Гатчинском дворце, когда не только рядовые казаки, но и «офицеры», в представлении Керенского, ценою предательства задумали «купить у большевиков свою жизнь», – задержала этот отъезд.

По французскому тексту воспоминаний в комнате где собрались Керенский и его друзья, несколько театрально появляются незнакомые фигуры – солдата и матроса. «Л n’y а pas de temps à perdre. Endossez cela», и незнакомцы надевают на Керенского матросский бушлат, кепку, автомобильные очки и проводят через охрану. Эти двое «незнакомцев» принадлежали к той «боевой дружине», которая появилась в Гатчине 31 октября в количестве 10 человек, и которую с таким трудом пытался якобы вывезти Чернов из Луги. Главою их являлся Семенов, который и организовал побег в последнюю минуту262. Тяжело было, вероятно, Керенскому пережить те часы, когда внизу так или иначе шел торг ценою его головы, и поэтому легко понять сгущение красок, допущенное мемуаристом при описании своего оставления Гатчинского Дворца.

Беллетрист Краснов с образными подробностями описывает обстановку в Гатчине после подписания мирного «договора» – появление фанфаронствующего командира большевистскими войсками Муравьева, затем самого Троцкого и увоз Краснова для допроса в Смольный. Для нас имеет некоторое значение эта обстановка, но я предпочитаю ее все же обрисовать словами сухого современного событиям документа. Краснов в служебном порядке сообщал Черемисову: «Настроение очень тревожное... Отношения с большевистскими войсками полны взаимного недоверия. Мы ими окружены и стоим под охраной двойных караулов – наших и их... Сейчас солдаты обезоруживают казаков. Переговоры шли утром между комитетами – дивизионной и революционной организации. Офицеры командного состава не были допущены. Вынесены постановления: прекратить кровопролитие, отпустить казаков на Дон, не производить никаких арестов и самочинных выступлений и арестовать Керенского. После этого на заставы наши сразу подошел Финляндский полк с орудиями, белым флагом, снял заставы и вошел в Гатчину. Затем делегаты и командир полка под, предлогом переговоров уехали в Петербург, а сейчас начинается неисполнение договора, заседают солдатские комитеты, и неизвестно, чем все это кончится»263. Говорил Краснов уже под вечер.

Из текста сообщения Краснова можно все-таки вывести заключение, что хаос в Гатчинском Дворце не был уже таким всеобщим, как это может представиться из рассказов мемуаристов. Только в этой более реалистической обстановке становится несколько понятнее загадочное сообщение Лукирского Духонину о том, что представители Комитета Спасения, прибывшие в Псков «по поручению главковерха», сегодня (т. е. 1 ноября) «долгое время вели переговоры с Гатчиной» – имеются в виду Чернов и др. К сожалению, посвятивший много места разоблачениям Краснова Керенский не обмолвился даже намеком на эти переговоры, имеющие для выяснения новых форм продолжавшейся борьбы с захватчиками власти в Петербурге несравненно большее значение.

***

Если ограничиться только воспоминаниями Керенского, то последняя страница «белой авантюры» в Гатчине264 будет говорить, может быть, о личном мужестве Керенского, но во всяком случае не о предусмотрительности главы Правительства и верховного главнокомандующего – он исчез с политического горизонта, и вместе с тем как бы кончается вооруженная борьба. Керенский заканчивает свое повествование о побеге из Гатчины (во французском издании), рассказом, как по дороге в Лугу он укрылся в уединенном хуторе, который принадлежал шоферу, вывезшему его из Гатчины. Каждый имел бы право сказать: нервы человека, конечно, не выдержали.

Несколько позже «адьютанты» Керенского пояснили в печати, что Керенский решил временно скрыться, так как ему грозил «самосуд», и у него не было надежды на то, что его дело будет рассматриваться в условиях нормального процесса, и что в условиях более объективных он объяснит стране, как «обстановку», в которой он действовал в последние дни, так и те причины, которые заставили его сделать этот шаг». Молва, что Керенский бежал на Дон, совершенно не соответствовала действительности. Деникин поддержал эту молву в литературе – он говорит, что Керенский явился в Новочеркасск к Каледину и «не был им принят». Последнее было бы слишком несуразно, так как мы знаем, что казацкая общественность звала Правительство и в частности Керенского в Донскую Область.

До сих пор Керенский такого «отчета» фактически не дал.

Соглашение между представителями петроградского гарнизона и Совета народных комиссаров, соглашение, названное «официально соглашением о перемирии» – показывал 2 ноября в Смольном арестованный или полуарестованный Войтинский265, – «по существу бесспорно явилось соглашением о прекращении гражданской войны, и именно так это соглашение и понималось обеими сторонами. Считая гибельным каждый лишний час гражданской войны, я немедленно... дал телеграмму в штаб Северного фронта, комиссарам и всем, всем, всем с извещением о том, что гражданская война закончилась применением сторон, и что немедленно должны быть прекращены всякие враждебные действия, а также приготовления к таковым и передвижение идущих в Петроград эшелонов».

Личное восприятие не всегда дает правильную оценку событий. Войтинский брал на себя слишком много, рассылая дезорганизующую борьбу телеграмму. Первый, ее получивший, усомнился прежде всего в ее подлинности. В 5 час. 10 мин. Лукирский передавал Духонину текст «только что» полученной телеграммы Войтинского: «Между сосредоточенными у Петрограда войсками и представителями петроградского гарнизона достигнуто, соглашение на основе низложения Керенского, предпишите немедленно остановить все двигающиеся к Петрограду эшелоны и прекратить всякие действия, связанные с формированием отряда Керенского». «К этой телеграмме», – комментирует Лукирский: «надо относиться с большой осторожностью, так как известно, что Войтинский в Луге, а получена она по аппарату юза из Гатчины». И тут же Лукирский добавляет: «не признаете ли возможным дать нам сейчас телеграмму с приказанием направить в распоряжение командующего 3-м корпусом следующее количество снарядов и патронов из Пскова (гранат 20 т., шрапнелей 20 т., 15 мил. ружейных патронов, 2 тыс. снарядов для броневиков)... За ними приехал приемщик, а между тем за отсутствием официального распоряжения, исходящего от главковерха или вас, главкосев не дает разрешения на отправку этих снарядов». Духонин: «сейчас будет передано распоряжение. Считаю, что требуемое количество огнестрельных припасов чрезмерно велико. Необходимо значительно сократить».

Так далек был Духонин в эти часы от представления, что гражданская война закончилась»266. Совершенно уже очевидно, что никакой телеграммы Краснова до этого времени он не получал. Незадолго перед тем Духонин получил крайне важную информацию о намечающихся переменах от Чернова и других «представителей» Комитета Спасения, с которыми имел непосредственную беседу. Лента, воспроизводящая их разговор, передает: «У аппарата член Центркома Спасения родины и революции, б. министр земледелия Чернов и член Центркома партии с.-р. Ал. Фейт, а также член Искосола Хораш. Мы имеем вам сообщить только что сообщенные сюда (т. е. в Псков) комисарсевом Войтинским следующие, пока еще не оглашенные решения, для оформления которых Керенский уже выехал, куда нужно. Предстоит сложение Керенским всех своих полномочий, назначение вас главковерхом и председателя Временного Совета Республики Авксентьева министром-председателем267. С Вашей стороны необходимо безотлагательное удаление отсюда Черемисова, хотя бы немедленным категорическим вызовом его в Ставку, в дальнейшем оформление этого официальным назначением преемника. Против кандидатуры Драгомирова здесь у нас возражений нет. Временный заместитель – Лукирский осведомлён обо всем и действует в полном контакте с Комитетом Спасения. Выезд Черемисова необходим в самом экстренном порядке: он развяжет руки для совершенно необходимых действий в Пскове, времени терять нельзя. Не исключена возможность мирной ликвидации петроградских событий путем переговоров, но только при условии скорейшей присылки серьезных подкреплений с пехотными частями. Повторяем еще раз: больше всего необходима быстрота, нельзя терять ни минуты».

Духонин лаконически ответил: «Прошу подождать. Ответ дам, обдумавши». Можно ли допустить, что в такой своеобразной и слишком завуалированной форме уведомляли о «побеге» Керенского? Мог ли такие «решения» передавать Войтинский после того, как он, по его словам, скрепил своею подписью платформу удивительного «соглашения» в Гатчине? Из разговора Духонина с Лукирским определено вытекает, что «обдумавший» Духонин уже в 4 часа дал ответ268. К сожалению, этого ответа мы не знаем – о нем можно только догадываться: он был отрицательным.

Мне кажется, что безоговорочно можно считать, что «решения», для «оформления которых Керенский уже выехал, куда нужно», явились результатом тех бесед, которые вели члены Комитета Спасения, или вернее группа Чернова с Гатчиной в утренние часы 1 ноября. В эти утренние часы и Войтинский был в Гатчине – его имя систематически упоминается в рассказах, эсэров, бывших при Керенском269; следовательно, он мог быть передатчиком гатчинских решений – того плана, который я назвал вооруженной демонстрацией для давления на большевиков при переговорах или, говоря словами Войтинского из показаний в Смольном, «погасить гражданскую войну путем уравновешения силы силой».

Вечером Духонин получил более подробное сообщение о событиях в Гатчине после разговора Барановского со штабом 3-го корпуса. Попытавшись узнать через лиц, действовавших в Пскове «по поручению» главковерха, где находится Керенский, и не получив никаких сведений, Духонин издал свой известный приказ, напечатанный в бюллетенях Общеармейского Комитета: «Сегодня, 1 ноября, войсками ген. Краснова, собранными под Гатчной, было заключено с гарнизоном Петрограда перемирие, дабы остановить кровопролитие гражданской войны. По донесению ген. Краснова главковерх Керенский оставил отряд, и место пребывания его не установлено. Вследствие чего на основании положения о полевом управлении войск я вступил во временное исправление должности верховного главнокомандующего и приказал остановить дальнейшую отправку войск на Петроград. В настоящее время между различными политическими партиями происходят переговоры для формирования временного правительства. В ожидании разрешения кризиса призываю войска фронта спокойно исполнять свой долг перед родиной, дабы не дать противнику возможности воспользоваться смутой, разразившейся внутри страны и еще более углубиться в пределы родной земли».

Духонину, очевидно, ясно представлялось то разлагающее влияние, которое: должна была иметь на северном фронте создавшаяся мешанина, когда 31-го именем революционной демократии армия приглашалась отправлять отряды курьерскими поездами, а на другой день прокламировалось окончание гражданской войны. Что должно было получиться в умах рядовой солдатской массы?270

О каких «необходимых действиях» в Пскове говорил Чернов Духонину? Для того, чтобы понять весь план действий, которые могли бы привести к «мирной ликвидации петроградских событий», необходимо обратиться к переговорам социалистических партий и большевиков под эгидой «Викжеля». Они начались, как мы знаем, еще в «кровавое воскресенье».

Большевики охотно пошли, по предложению «Викжеля», на междупартийное совещание. Не требовалось большой дальновидности для того, чтобы понять, что словоговорение в викжелевском совещании может быть только на руку большевикам. В самый критический момент внимание противников будет обращено в сторону соглашения, а не борьбы; совершенно неизбежно отсюда вытекали и понижение активности противобольшевистского лагеря и ослабление силы агитации в пассивных, скорее примиренчески настроенных массах. Большевики выигрывали время. Почти без прений ЦК большевиков принял предложение «Викжеля» – правда, в отсутствие Ленина и Троцкого, главных вдохновителей октябрьского переворота. Едва ли это отсутствие было случайным и объяснялось тем, что оба лица были заняты усиленной мобилизацией сил для отпора наступающему на Петербург Керенскому. Они скорее резервировали себя для того, чтобы аннулировать своевременно возможность компромисса, к которому склонна была нетвердая оппозиция, считавшая единственным выходом из создавшегося после переворота положения соглашение большевиков с ушедшими со съезда социалистическими партиями.

Так или иначе, на первом заседании официальные представители большевистской партии (Каменев и Сокольников) признавали соглашение не только «возможным», но и необходимым и предлагали остальным социалистическим партиям разделить власть вместе с ними при условии признания уже совершившегося. Непримиримую, на первый взгляд, позицию заняли социалисты революционеры и меньшевики. Гендельман от партии с. р. определенно заявил, что он прибыл на совещание не для того, чтобы вступать в переговоры с большевиками, а для того, чтобы изложить «точку зрения партии»; он говорил, что бывают моменты, когда приходится решать вопросы оружием. Дан предлагал большевикам капитулировать – распустить ВРК и признать II съезд советов не состоявшимся. Соглашение возможно лишь на программе Комитета Спасения, т. е. организации однородной социалистической власти без участия большевиков в правительстве, так как их участие лишило бы власть авторитета и признания страны. С компромиссом выступил конечно, Мартов: демократия не обладает силой; если кризис дойдет до конца, она будет раздавлена «личной или олигархической диктатурой». При ликвидации большевиков, – вторил ему Сокольников, – неизбежна «казачья диктатура». Так намечался мостик для переговоров: можно будет вместе бороться с контрреволюцией – как бы отвечают представители революционной демократии, но первым: условием для такой возможности – ликвидация мятежа.

Не имея в своем распоряжении протоколов совещания, трудно ручаться за отдельные нюансы ораторских выступлений, поэтому предпочтительнее брать самые общие характеристики. Собрание, на котором присутствовало 26 делегатов от 8 партий и 9 организаций, избирает согласительную комиссию, в целях путем товарищеского общения271 выработать определённое предложение для внесения на следующее заседание. В комиссию вошел и представитель партии с. р., как будто бы в противоречии с занятой им принципиальной позицией. Комиссия работала всю ночь, но из призыва Мартова пойти на «смелое соглашение обоих лагерей» ничего не вышло. Прежде всего, представители большевиков воздержались от голосования вопроса о перемирии между борющимися сторонами, и тем самым и повисло в воздухе первое и основное требование «Викжеля».

Второе заседание начинается несколько бурно и отмечено небезынтересными штрихами. Дан, Мартов, с. р. Филипповский протестуют по поводу распоряжения ВРК об аресте Комитета Спасения. Каменев разъясняет, что такого приказа нет: подлежат аресту лишь лица, замешанные в юнкерском заговоре (Авксентьев, Гоц) и отдавшие приказ об аресте членов ВРК. Комитет Спасения, – говорит Рязанов, – усиленно замалчивает свою связь с восстанием, но эта связь очевидна. «То, что произошло вчера, было такой же авантюрой, как ваша», – парирует Филипповский, признавая эти вчерашние действия «неуместными». Приняв резолюцию о недопустимости террора и исключительных судов, совещание переходит к обсуждению вопроса о соглашении. Тактика эластична, и несколько неожиданно со стороны именно эс-эров (Ракитников) вносится компромиссная формула: для «удовлетворения» большевиков заменить «официальное» их участие в правительстве персональной комбинацией. Тут уже возражают большевики, считая неприемлемым разрешение вопроса о конструкции власти путем персональных комбинаций, а не партийного представительства. Тем не менее, вновь избирается комиссия для того, чтобы сконструировать новое, правительство.

Еще раз заседает она всю ночь и намечает, в конце концов, создание «Временного Народного Совета», перед которым должно быть ответственно правительство. Открываются прения на тему, сколько и кому предоставить мест в этом будущем Народном Совете. Городская Дума (без цензовых элементов) или ЦИК должны явиться центром, вокруг которого организуется власть. – Вопрос в сущности остается открытым, так как «соглашение» достигается «против воли большевиков». Начинают намечать кандидатов в будущее правительство, и делегаты большевиков принимают в этой политической кухне самое непосредственное участие. «Соглашение» достигается принятием эластичной резолюции: в правительство должны войти Специалисты, независимо от партийной своей принадлежности. Мелькают имена – и старые, и новые, в пределах формулы «от народных социалистов до большевиков».

Ночью 30-го на заседании появилась в сильно возбужденном состоянии депутация рабочих Обуховского завода в составе 20 человек. В угрожающем, тоне она потребовала скорейшего окончания работ совещания для того, чтобы добиться прекращения гражданской войны и всеобщей разрухи. С большой экспрессией в выражениях и жестах говорит эта депутация. Речь «произвела сильное впечатление на всех членов совещания», – рассказывает Ан-ский. «Возбужденный Рязанов истерическим голосом стал кричать, что большевики с первого же момента готовы на соглашение и делают все уступки, но другие делегаты, и больше всех представители Думы, тормозят мирное разрешение конфликта». «Черт вас разберет, кто из вас прав», – кричит в сердце один из рабочих: «Вы все не стоите того, чтобы вас земля носила. Повесить бы вас всех на одном дереве – в стране сами наступило бы спокойствие»272.

Красочный эпизод, разыгравшийся на ночном заседании, показывает, что настроение рабочих на Обуховском заводе далеко не соответствовало изображению его большевистской печатью того времени: она приводила резолюцию рабочих завода, всецело примыкавшую к позиции большевиков273. Резолюции с требованием прекращения гражданской войны «какими угодно средствами» прокатились волною по заводам в дни 29–31 октября. Они приняты были на многолюдных митингах рабочих Путиловского, Балтийского, Судостроительного, Патронного, Орудийного заводов, Арсенала и т. д. Это почти всеобщий клич, не говоря уже о таких квалифицированных профессиональные союзах, как союз печатного дела и почтово-телеграфных служащих и рабочих; «все вместе, – гласит резолюция последнего союза – обязаны предъявить категорическое требование борющимся о немедленном перемирии для решения вопроса об организации власти».

Непосредственное ночное вмешательство депутатов Обуховского завода оказало несомненное влияние на ход совещания при Викжеле. Не только «речи » произносились, краткие, но был снова конкретно выдвинут вопрос о перемирии. Представители большевиков принципиально на него согласились, полагая, что «соглашение» будет апробировано партией, заявив, впрочем, что реально вопрос о перемирии на фронте зависит от штаба. Решено было послать делегацию на фронт. Разыгралась небольшая комедия. С. Ан-ский рассказывает, как их четырехчленную делегацию приняли в Смольном. Если 29-го ВРК пропустил на фронт представителей «Викжеля», не входя даже в рассмотрение существа вопроса, то 31-го, когда обстановка изменилась и непосредственная угроза Петербургу отпадала, делегатов за отсутствием главнокомандующего принял свысока некий молодой субъект, заявивший, что теперь уже поздно входить в соглашения на фронте. В пропуске им было отказано. Все-таки на фронт о «соглашении» было сообщено. И 1 ноября «Викжель» получил следующую телеграмму от Керенского: «Ваше предложение принято. Вчера выслан мой представитель Станкевич. Жду ответа». Посылка этой телеграммы, вероятно, и была решена в часы «утренних» переговоров между Гатчиной и Псковом.

***

То, что происходило в «Викжеле» 29–31 октября, нельзя назвать иначе, как разговорами. Никакого «соглашения» не было достигнуто, если не считать только личного настроения Каменева. Осталась невыясненной и возможная персональная правительственная комбинация, так как в общем шло скорее взаимное осведомление, причем «договаривающиеся стороны; выражали молчаливое согласие с кандидатским списком своих противников». Отведены были лишь кандидатуры Ленина и Троцкого, что вызвало негодование в окружении вождя. Только эти «разговоры» и были переданы на обсуждение центральных органов организаций, принявших участие в совещании. В ожидании компетентных ответов заседания «Викжеля» были отсрочены до 2 ноября.

Представитель общественного самоуправления в викжелевском совещании объясняет уступчивость «антибольшевиков» непрочностью положения Керенского: мы «вынуждены были пойти на все уступки, лишь бы достигнуть соглашения и остановить гражданскую войну»274. Такого ощущения критического, положения отряда Керенского в те дни в Петербурге не было. Даже 31-го на викжелевском совещании меньшевики и эс-эры ручались перед большевиками за то, что при «вступлении Керенского с казаками в Петроград» они «не допустят его отряда в рабочие районы», чтобы избежать «разгрома рабочего класса». Крайне показательны в этом отношении переговоры, имевшие место 30 октября между шт. кап. Перекрестовым (с. р.) председателей общеармейского комитета в Могилеве, и Розенблатом – представителем комитета войсковых организаций при военном министерстве, Розенблат говорит, что надо всемирно избегнуть расстрела рабочих в Петербурге – что будет неизбежно при вступлении казаков. Керенский согласился на мир, поэтому необходимо (присоединиться к платформе Викжеля. «Наша платформа иная», – отвечает Перекрестов: «Мы не допускаем нейтралитета, который только благоприятен восставшим. Мы хотим, чтобы Комитет Спасения располагал реальной силой». По мнению Перекрестова только активной антибольшевистской политикой можно избегнуть жертв, которые были бы, «если бы предоставить Каледину репрессии». «Безумие» привлекать большевиков к участию в правительстве; он делает, однако, оговорку, что, если нельзя достигнуть немедленно создания правительства, то надо идти и на эту уступку.

Такую же позицию обосновывает Перекрестов от имени общеармейского комитета и в непосредственном обращении к «Викжелю»: «Мы без колебаний выступили против попытки большевиков силою навязать стране власть. На силу мы ответили силой... и в тот момент, когда большевики подчинятся решению уполномоченного органа демократии, Комитета Спасения, мы отзовем войска. Ставка будет пытаться использовать эти войска в целях контрреволюционных, мы всей своей мощью станем против нее». В беседе с Розенблатом Перекрестов добавлял, что «по их сведениям Каледин держится нейтрально и не собирается вмешиваться в борьбу обоих крыльев социалистической демократии»275.

Политическое руководство в «Викжеле» принадлежало группам, для которых активная позиция общеармейского комитета была не приемлема, и потому, когда комитет обратился 31-го к представителю Викжеля в Ставке с просьбой содействовать продвижению войск для того, чтобы «уравновесить, борющиеся силы и заставить большевиков скорее пойти на соглашение », и для того, чтобы «создать силу, на которую можно опереться в случае отказа большевиков от соглашения», – представители «Викжеля» решительно отказались содействовать продвижению войск, которые могут быть использованы в контрреволюционных целях; к тому же усиление Керенского будет только содействовать росту непримиримости; как бы уравновешивая свою аргументацию во имя нейтралитета, викжелевцы выдвигали и то соображение, что. войска могут перейти на сторону большевиков и содействовать в таком случае усилению их непримиримости. Перед нами вновь весьма сложная и запутанная гамма разнообразных настроений, оказывавших влияние на позицию революционной демократии и побуждавших некоторые руководящие ее центры идти по соглашательскому пути.

Первого ноября собеседования при «Викжеле» не было. Участники совещания фильтровали наметившиеся «соглашения» в своих центральных комитетах276. Настроения рабочих, нашедшие столь яркое проявление на заседании Викжеля, оказали сильное влияние и на меньшевиков. ЦК партии решительно отступил от позиции, которую обосновывал Дан в первом викжелевском заседании, и высказался за совместное с большевиками правительство, так как «все другие соображения должны отступать на задний план перед необходимостью, во что бы то ни стало, не допустить продолжения кровопролитного междоусобия в рабочей среде и разгрома рабочего движения». В соглашении с большевиками официальный орган партии видел единственный выход из создавшегося положения. Решение ЦК вызвало однако, раскол в собственной среде – 11 видных членов Комитета вышли из его состава, считая «гибельным» ведение переговоров с большевиками в такой плоскости. Сдача принципиальных позиций не достигала никакой цели, так как те, кто высказались за продолжение переговоров, сами обставляли их такими предварительными условиями, при которых возможность какого-либо соглашения становилась весьма проблематичной: освобождение всех без исключения арестованных по политическим делам и захваченных при вооруженных столкновениях; Для характеристики момента столь же показательна и позиция Городской Думы. Она также решила продолжать переговоры, несмотря на страстные протесты Шингарева; «экспериментом соглашения с людьми такого сорта, – говорил он, – не будет достигнуто примирение, ибо борьбу будет вести без нас, соглашателей, Россия, которая никогда не подчинится этим безумцам... фракция к. д. не будет принимать участия в соглашении с теми, у кого еще братоубийственная кровь на руках». Однако, директивы, полученные новыми делегатами, в свою очередь с достаточной определенностью указывали на полную безнадежность соглашательских попыток. Дума «решительно» высказалась против участия большевиков в новом составе правительства и поручила своим делегатам «настаивать на том, что для сохранения преемственности власти необходимо, прежде всего, декларировать неизменность состава Временного Правительства, и «немедленно» принять меры к освобождению арестованных министров и вообще всех «лишенных свободы в связи с происходящими политическими событиями».

Вынесли свое решение и большевики, но уже при непосредственном участии Ленина и Троцкого. Протокол заседания ЦК 1 ноября вскрывает отчетливо разногласия в среде самих большевиков. Ленин требует действий, а не разговоров. Переговоры должны быть лишь «дипломатическим прикрытием военных действий». Нужно отправить войска на помощь Москве, и победа будет обеспечена. Но Ленин собрал только 4 голоса – 10 высказались за продолжение переговоров. «Если мы прекратим переговоры, то от нас отшатнутся и те группы, которые нас поддерживают, и мы не в состоянии будем удержать власть», – говорил Рыков. «Длительную гражданскую войну мы выдержать не можем», – утверждал Милютин, считавший неизбежным соглашение с правосоциалистическими группировками. Нельзя, однако, допустить, чтобы власть была вырвана у тех, кто совершил переворот – возражали другие и Троцкий в числе их. Большевики не узурпаторы и готовы принять тех, кто ушел со съезда при непременной признании декретов II съезда, ответственности Правительства перед ЦИК и борьбы с контрреволюцией. В соответствующем духе и была принята резолюция.

Переговоры после двух суток денных и ночных заседаний в общих собраниях и согласительных комиссиях Викжеля возвращались в первоначальную стадию. Произошло одно существенное изменение. Викжелевские переговоры расширили и углубили психологическую брешь в том фронте, который объединялся вокруг Комитета Спасения для активного противодействия большевикам. Собравшиеся на заседание «пленума» викжелевского совещания могли только констатировать бесплодность фиктивного «соглашения», достигнутого в результате словоговорения 29–30 октября, и партии, примыкавшие так или иначе к фронту Комитета Спасения, отозвали своих представителей. Они уходили, однако, в уверенности, что соглашение в конце концов будет достигнуто, так как «почва из под ног лидеров большевиков все же постепенно ускользает».

Рассказанное характеризует ту обстановку, которую должен был найти в Петербурге Станкевич, привезший к ночи 31 октября пункты соглашения, предлагаемые Керенским. По-видимому, в петербургской атмосфере Станкевич не разобрался. Он метался, по его собственным словам, по центральным комитетам политических партии, делал доклады – даже в «Викжеле» – и повсюду получал стереотипный ответ: «обсудим». Переговоры в Викжеле интересовали лидеров главенствующих партий революционной демократии гораздо больше, нежели непосредственная ближайшая судьба отряда Керенского. При переговорах они чувствовали себя в привычной своей сфере политического торга, под знаменем которого проходила их практическая деятельность в эпоху Временного Правительства. Вооруженная борьба с большевиками в их сознании, в сущности, была уже перевернутой страницей.

Гатчина пала, и тем самым были упразднены поднятые Станкевичем вопросы. Но и «немедленные действия», о которых говорил Чернов Духонину в те самые часы, когда Станкевич выполнял свою петербургскую миссию от лица Керченского, не имели уж никаких шансов претвориться в жизнь. Даже при отсутствии непосредственных указаний не так трудно представить себе, какие именно действия имели в виду те, кто вели от имени Комитета Спасения переговоры со Ставкой. Было уже указано, что в Пскове создалась напряженная атмосфера в связи с попытками активного выступления местного военно-революционного комитета. 1 ноября достигла, наконец, псковского железно-дорожного узла столь жданная пехота. «С часу дня, – доносил Лукирский Духонину, – прошли первые эшелоны 3 Финляндской дивизии и 35-ой из 17 корпуса». К вечеру прибыл первый ударный батальон и партизанский отряд, который «удрал из Волка с благословения командующего 12-ой армией ген. Юзефовича»277, захватив подвижной состав и предварительно «выбросив из своего состава элементы отрицательные». «Настроение отличное», – сообщал Лукирский. Ударный батальон, по распоряжению военных властей, был задержан в Пскове для того, чтобы прикрыть проход эшелонов 3 Финляндской дивизии – накануне большевистски настроенными частями псковского гарнизона были произведены попытки захватить железно-дорожную станцию. Любопытное добавление делает Лукирский к своему донесению: «Батальон объявил, что он это поручение мое исполнит, прося, по возможности, отпустить их в Гатчину 2 ноября ночью».

«Немедленные действия», предположенные в Пскове, и заключались в том, чтобы ликвидировать местный ВРК и, опираясь на надежные подошедшие части, оказывать воздействие на большевиков в момент переговоров об организации власти в викжелевском совещании. В нашем повествовании, за отсутствием данных, должна выпасть страница, рассказывающая о реализации тех «решений», для оформления которых должен был выехать Керенский. Мы знаем только то, что ни Авксентьев не был объявлен «министром-председателем», ни Духонин не был назначен верховным главнокомандующим. Сложил свои полномочия лишь Керенский, пометив свой отказ датой 1-го ноября. Из сохранившихся протоколов заседаний «подпольного» Временного Правительства можно узнать, что свой отказ Керенский направил по адресу именно этих остатков Временного Правительства, и что 5 ноября, когда обсуждалось заявление Керенского, заместителей его по должности председателя был избран Прокопович.

С момента разрыва переговоров в «Викжеле» вооруженная демонстрация издали теряла свой политический смысл. От демонстрации надлежало переходить к действиям, т. е. пойти по тому самому пути Керенского, который признавался неприемлемым кругами революционной демократии, отрицавшими методы вооруженной борьбы, как «средства освобождения революции от большевистской болезни»278. «Программа общеармейского комитета, как было отмечено, предусматривала возможность действий в случае отказа большевиков от соглашения. Но общеармейский комитет стоял тогда, по словам своего председателя, на позиции Комитета Спасения, быть может, и противоречивой и двойственной, но все же довольно определённой – допускавшей активное вооруженное вмешательство, как средство воздействия. Обращаясь в Ставку от имени Комитета Спасения, Чернов и его окружение отнюдь не становились на позицию Комитета. Закулисная игра продолжалась. И как бы естественно произошло то, что новые посредники между Ставкой и революционной демократией уклонились от прямого воздействия, узнав о разрыве переговоров с большевиками в Петербурге. Они отправились в Могилев вести в новой уже комбинации и в новых условиях переговоры об организации власти. Центром должен был явиться общеармейский комитет, переведенный на рельсы нового соглашательского этапа.

Новая наметившаяся политическая «акция» не могла оказать влияния на Духонина в смысле отмены его распоряжения, ликвидировавшего 1 ноября вооруженное наступление на фронте. Но что-то толкнуло исполнявшего обязанности верховного главнокомандующего не быть ригористичным в проведении тактики, устанавливаемой приказом 1 ноября. На другой день Духонин отдал распоряжение сосредоточить части 3-ей Финляндской дивизии и 17 корпуса, двинуться к Гатчине, в районе Луги, куда уже «проскочило» 6 эшелонов (полк пехоты и ударный батальон). Не без основания Черемисов увидал в этом распоряжении противоречие с духом приказа 1 ноября, которому он мог только противодействовать. Черемисов попытался убедить Духонина, в виду угрожающей обстановки на фронте, вывести немедленно все воинские части из района Луги, тем более, что «эти части, – утверждал Черемисов, – очень скоро переменят окраску и, возможно, сами двинутся на Петроград, но уж совсем с другими целями, чем вы предполагаете». «Надо говорить о положении дела прямо, не создавая себе иллюзий, дабы не было ошибочных распоряжений». «Я в эти дни настолько измучился», – заканчивает Черемисов разговор свой по проводу: «что с величайшим наслаждением ушел бы немедленно с должности и сделаю это, как только начавшаяся политическая передряга так или иначе закончится. В настоящее время, если вы не отмените распоряжения о движении войск через Псков, я вынужден буду уйти, а если же отмените, останусь пока – чтобы употребить все свое влияние и не допустить развала фронта. Я высказал вам свои соображения с полной откровенностью и прошу вас сделать то же самое, прошу хотя бы на время нашего разговора забыть те сплетни и слухи, которые, я знаю, обо мне слагаются и здесь, и в Ставке»279. – «Я ни минуты не предполагал двигать к Петрограду 3 финдл. и части 35 пех. дивизий после того, как окончились события под Гатчиной», – отвечает Духонин: «но воспользовался при этом слагающейся обстановкой и уже происходившим движением частей для задач стратегического значения». Духонин, очевидно, имел в виду противодействовать движению латышей в XII армии280.

Черемисов поверил Духонину или сделал вид что поверил. Во всяком случае на следующий день он рекомендует Юзефовичу объявить в армии, что «никакие части на Петроград не двигаются для гражданской войны» – «это внесет успокоение». И надо сделать все, чтобы «не дать возможности немцам опрокинуть наш фронт». «Я всегда решительно стоял за невмешательство армии в политику» так как это может кончиться гибелью для государства. Придут немцы, сметут все партии и водворят свои порядки». Для обрисовки Черемисова чрезвычайно характерна одна фраза в разговоре с Юзефовичем: пусть политические партии «верят, кому угодно, и поклоняются, чему угодно, но помогают нам... в нашей оперативной задаче. Если же они смотрят иначе, тогда одно из двух – либо надо их устранить, либо мы должны уйти, что зависит от того, какими силами мы и они располагаем, никакие средние решения не допустимы». Эти слова, отрешенные от жизни, могут служить как-бы эпилогом к рассказу о той позиции, которую занял Черемисов в отношении к «петербургской передряге»281.

Можно усомниться в том, что мотивировка распоряжения 2 ноября вполне соответствовала намерениям Духонина. В эти дни он держался, по-видимому, несколько выжидательной позиции и не хотел сразу раскассировать с таким трудом собранный под Лугой отряд, которым можно было воспользоваться для борьбы с большевиками. Обстоятельства могли измениться. Как видно из разговора Толстого с Барановским (5 ноября), та часть Комитета Спасения, которая отрицательно относилась к переговорам с большевиками, не оставляла мысли использовать войска, сосредоточившиеся в Пскове и Луге, для активной борьбы: «предпочитаем, – говорит Толстой, – стягивать там кулак, угрожая оттуда Петрограду, чтобы не распылять силы и выждать лучшей обстановки, как в смысле подхода с юга подкреплений, так и внутреннего разложения большевизма и разочарования в нем, «что происходит сейчас скорее даже, чем можно было ожидать». Ответная реплика Барановского уже крайне пессимистична: командный состав совершенно бессилен, фронт занял положение нейтральное – «наши армии (т. е. Северного фронта) определено высказались за непосылку войск ни той, ни другой стороне». Это «нечто в роде ультиматума», и есть опасность под видом предотвращения междоусобной войны удара в тыл, если войска с других фронтов будут продвигаться к северу»282.

Пытался и Савинков организовать дальнейшую вооруженную борьбу. Керенский в воспоминаниях изобразил отъезд Савинкова из Гатчины после военного совещания 31-го, как своего рода бегство под видом содействия скорейшему продвижению приближающихся войск: «смысл его отъезда был ясен нам обоим и какие-либо объяснения по этому поводу излишни. Мудрая предусмотрительность Савинкова лишь подчеркивала атмосферу, которой я был окружен». Савинков, конечно, по другому изобразил мотивы своего отъезда: он «не мог примириться с этим позором», т. е. с мирными переговорами. Обстановку расставания с Керенским, бывшим в состоянии полной прострации, он рассказывает более правдиво – в чем другом, но в трусости Савинкова, как будто бы, упрекать не приходится.

Падение Гатчины выбило почву из-под ног Савинкова. Он мог действовать, в сущности, только, как частное лицо. В течение трех суток Савинков развил большую энергию. Съездил в Невель, где расположился штаб 17 корпуса ген. Шиллинга, побывал в Пскове, и Луге. Пытался угрозой ответственности воздействовать на Черемисова. Обратился непосредственно к Духонину. Через уполномоченного офицера Савинков осведомил Ставку о благоприятном настроении войск, сосредоточившихся в Луге и убеждал Духонина двигать войска на защиту «законной власти», пока еще 2–3 пехотных дивизии с артиллерией «без большого сопротивления» могут дойти до Петербурга. В Ставке собралось уже не мало лиц из среды революционной демократии, достаточно враждебной ко всякой «авантюре со стороны Савинкова. Духонин просил Савинкова приехать в Могилев, но Савинков в Ставку не поехал, ссылаясь на невозможность для него такой поездки. Но письмами такие вопросы не решаются – призывы Савинкова оказались тщетными.

Деникин считает, что Духонин «в пучине всех противоречий, брошенных в жизнь революцией, безнадежно запутался». Автор «Очерков Русской Смуты» назвал Духонина оппортунистом «par exelence» – думается, что это случайно брошенное слово, и автор просто не отдал себе отчета во внутреннем смысле французского термина. Колебания далеко не всегда означают то, что колеблющийся запутался. Надо осознать исключительную трудность положения, в котором находился Духонин (Мы видим, что и в военном командовании далеко не было единства взглядов) и понять, что другой путь означал для него, действительно, в значительной степени путь политической авантюры, за которую надо было взять моральную ответственность. Играть роль доморощенного Наполеона сам Духонин, очевидно, не намеревался, а, может быть, и не был подготовлен283. Случай – исчезновение верховного главнокомандующего, в своем лице содинявшего и носительство верховной власти в стране, поставил перед формальным заместителем Керенского сложную политическую задачу. «Законная власть», о которой говорил Савинков, фактически перестала существовать, так как «охвостье» Временного Правительства, сорганизовавшееся к тому времени в подполье, во вне себя не проявляло. Неопределённая позиция Комитета Спасения, на фронте представляемого в последние дни неожиданно выступившим Черновым, едва ли могла вызвать большое сочувствие у командного состава. Вот одна из реплик того же Черемисова в упомянутой уже беседе с Юзефовичем: «Пресловутый Комитет Спасения, принадлежащий к партии, которая около 8 месяцев правила Россией и травила нас, командный состав, как контрреволюционеров, теперь поджал хвост, распустил слюни и требует от нас, чтобы мы спасали их»...

Идти при таких условиях на Петербург, без организованной политической поддержки и иметь все шансы натолкнуться на враждебную оппозицию значительной части революционной демократии и тем самым способствовать не разложению, а укреплению позиции внешне уже разлагающегося большевизма? Принять за руководство советы, которые из заключения в Быхове 1 ноября подавал Корнилов. «Вас судьба поставила в такое положение, – писал Корнилов, – что от вас зависит изменить исход событий... Для вас наступает минута, когда люди должны или дерзать, или уходить, иначе на них ляжет ответственность за гибель страны и позор за окончательный развал армии». Но советы Корнилова были нереальны в глазах Духонина, как видно из его безотрадных пометок на письме Корнилова, приводимых Деникиным? В основу плана Корнилова была положена мысль опереться на чехословацкий корпус и на польские национальные войска. Попытка осуществить программу Корнилова в тот, по крайней мере, момент означала преждевременное и полное разложение фронта, когда не все еще надежды были потеряны. Ставка была сильна в те дни только своим согласием с общеармейским комитетом, только известная взаимная солидарность давала возможность, сохраняя фронт, уравновешивать политические весы. Деникин приводит из письма Дитерихса 29-го такой характерный абзац: «Ради Бога, желательно смягчить выражения генерала Корнилова, так как они истолковываются в совершенно определённом смысле. Сегодня в Минске вспышки, т. к. разнесся слух, что генерал Корнилов бежал. Из-за этого на весь сегодняшний день невероятно осложнилась обстановка на Западном фронте, и нам не пропускают ни одного эшелона, т. е. потеряли еще один день».

Быховские узники переживали «чрезвычайно больно новое народное несчастье», пребывание их в тюрьме в таких условиях было действительно невыносимо, но, по-видимому, они плохо учитывали создавшуюся обстановку. По словам Деникина, Корнилов пытался войти в непосредственные сношения не только со Ставкой, но и Советом Казачьих Войск, ген. Довбор-Мусницким, командиром польских частей, и Калединым. Его «грозные и резкие послания в Ставку» скорее только осложняли дело. Положение Ставки только в том случае могло бы сделаться определённым, если бы наряду с военной властью появилась и власть политические: если бы сюда, в Могилев, прибыли остатки «законного Временного Правительства». В сущности это и советовал Керенскому Черемисов. Но мы должны говорить о том, что было, а не о том, что могло бы быть...

Последним эпизодом вооруженной борьбы, связанной с поддержкой Временного Правительства на Гатчинском фронте, было столкновение, которое имел с большевистскими войсками один из эшелонов ударников, продвинувшийся к Гатчине. Из гиперболических воспоминаний Дыбенко можно узнать, что по первому же его слову в Луге сдается целых 3000 ударников. Эти сдавшиеся ударники посылают для ознакомления с событиями делегацию в Петербург. Странная это делегация. По сообщению «Правды» она явилась 5 ноября в Смольный с угрозой, что собравшиеся в Луге войска двинутся против ВРК. Делегация: беспрепятственно была отпущена: она уехала назад «с целью убедить свои части ехать на позиции», – сообщал Бюллетень ЦК партии и дополнял в следующем номере: из 1000 ударников в Гатчине 300 разбежались... В целях предосторожности пришлось, однако, в Луге разобрать железнодорожный путь – для того, чтобы «вполне миролюбивые» (по отзыву Антонова-Овсеенко) ударники все-же не проникли в Петербург. В Смольном появилось несколько делегаций от различных частей, двигавшихся с фронта к Петербургу (напр., от войсковых частей, дошедших до станции Дно, – 9-го Финляндского полка) – одной из них, протестовавшей против воззвания «Ленина» о «братании», Дзержинский должен был ответить, что этот вопрос уже отпал, что большевики отныне будут призывать к «беспощадной войне». Они дошли до места назначения с опозданием, когда ликвидированы были уже все последствия гатчинской «авантюры»284.

4 ноября Духонин подтвердил свой первый приказ – при каких обстоятельствах это произошло, мы не знаем. По словам упомянутого мемуариста в «Голосе Минувшего», Духонин «уступил настоящим чинов своего штаба». Вооруженная борьба на фронте была ликвидирована. «Победа наша обеспечена», – говорил Ленин в ночном заседании ЦК своей партии 1 ноября. Нужно только «прийти на помощь москвичам». И неудача в Москве – в этом сердце России по историческим традициям – должна была сыграть не меньшую роль в деле утверждения советской власти.

Вооруженная борьба кончилась. Это означало победу большевиков. Пассивная тактика, рассчитанная на внутреннее саморазложение власти в господствующем «сумбуре и хаосе», конечно, не могла устрашить большевиков и повлиять на изменение той «политики революционной фразы», которую в первое время после захвата власти вела партия, (характеристика самого Ленина в дни брестских переговоров). Для людей, лишенных сознания реальной ответственности за свои действия, слишком слаб был кнут в виде угрозы нависшей над страной катастрофы – они думали о судьбе всего человечества. У Троцкого есть удивительное признание. Он с некоторым самоудовлетворением рассказывает, как творцы новой социальной жизни не обсуждали, а «импровизировали» решения по самым ответственным вопросам, от которых «зависела судьба народа на целую историческую эпоху». Совершая «великий прыжок», они «импровизировали», потому что знали в силу своего марксистского анализа, что их путь сливался с «шагами истории». У них не было «тревожного раздумья»...

Положить предел фанатичной воле при таких условиях могла только физическая преграда. Уверенность в неизбежной самоликвидации большевистской авантюры лишала русское общество необходимых предпосылок для того, чтобы положить эту физическую преграду. Самовнушение приводило к параличу. Никто не задумывался над тем, как произойдет ликвидация. Тогдашний публицист еще до большевистского переворота, пожалуй, довольно ярко передавал в «Рус. Вед.» господствовавшие настроения переделанные стихом из пушкинского «Золотого Петушка»: «бред, мечта – призрак бледный и пустой». Социальная революция – прекрасная шемаханская царица

«Хи-хи-хи, да ха-ха-ха

И исчезла навсегда».

Ленин по своему толковал закон «необходимости»: «мы полным ходом идем к социализму». «Завтра» социализм победит во всем мире. Это «завтра» ученики и последователи фантаста социальной революции пытались позже, когда уже несколько померкла ленинская эксхатология, толковать, как (педагогический только прием воздействия на массы, средство внушения веры в свое дело и в свою историческую миссию285. Фанатик был реалистом в методах своей тактики. Настоящий революционер, по его словам, умеет не только вовремя наступать, но и вовремя отступать. Неоспоримо, сектантская нетерпимость шла у Ленина нога в ногу с «пролетарско-революционным» оппортунизмом – но не характерная ли это черта для значительного большинства сектантских ересиархов? Ленин внушал свои фантазии и «несбыточные надежды» не только толпе, но и в самом Смольном: в Совнаркоме, по словам Троцкого, он «неизменно» утверждал, что «через полгода у нас будет социализм». А партийные попугаи повторяли «великие лозунги» о грядущей «мировой революции» и с необычайной легкостью принимали вслед за вождем «историческую ответственность за судьбы всего человечества». Поэтому так раздражали «величайшего выполнителя заветов» Маркса напоминания о каких-то социал-демократических принципах, которые изредка, но совершенно «неуместно», исходили из рядов партии – от «дезертиров» и «штрейкбрехеров», так неудачно пророчивших ранее «провал восстания». «Жизнь опровергла» уже «ложь и клевету одних, сомнения, колебания и трусость других». «Буря», которую пытались поднять те, кто срывал восстание, оказалась «бурей в стакане воды, и великий подвиг масс, великий героизм миллионов рабочих, солдат и крестьян, в Питере и Москве, на фронте, в окопах и деревнях отодвинули дезертиров с такой же легкостью, с какой железнодорожный поезд отбрасывает щепки». И вновь «дезертиры» пробуют сопротивляться «воле народа». Число их даже увеличилось. Это не только слабый нервами нарком просвещения Луначарский, который 2 ноября покинул свой пост, сопроводив отставку официальным заявлением в Совет Нар. Комиссаров: «Я только что услышал от очевидцев то, что произошло в Москве. Собор Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль, где собраны сейчас все важнейшие сокровища Петрограда и Москвы, бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что еще будет. Куда идти дальше. Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Я сознаю всю тяжесть этого решения. Но я не могу больше»286. Это не только «постепеновцы» типа Краснова, враждебные «максималистскому бреду», считавшие, что «чепуха», которая творилась, не может «долго тянуться»287, но не выражавшие публично своего «марксистского миндальничания».

После известной уже нам резолюции Ц. К. партии, «на деле отвергающей соглашение с партиями, входящими в Советы Р. и С. Д.», пять членов Ц. К. (Каменев, Рыков, Милютин, Зиновьев и Ногин) вышли из его состава. «Мы считаем, – писали они в заявлении 4 ноября, – что создание такого правительства необходимо ради предотвращения дальнейшего кровопролития, надвигающегося голода, разгрома революции калединцами, обеспечения созыва Учр. Собрания»... «Мы не можем нести ответственность за эту губительную политику Ц. К., проводимую вопреки воле громадной части пролетариата и солдат». Вслед за уходом цекистов последовало сложение уполномочий 10 народными комиссарами и управляющими различными ведомствами, которые также стояли «на точке зрения необходимости образования социалистического правительства из всех советских партий»...288 «Мы полагаем», – говорили они, – «что вне, этого есть только один путь сохранения чисто большевистского правительства – средство политического террора. На этот путь вступил Совет Нар. Ком. Мы на него не можем и не хотим вступить»289. Но, быть может, с самым ярким протестом в индивидуальном порядке к большевистской фракции ЦИК обратился член партии Лозовский. Чрезвычайно любопытен этот последний отзвук переживаемого прошлого, остатков интеллигентских традиций, от которых должны были освободиться большевики, вступая на стезю политического террора. Письмо Лозовского характерно и как сконцентрированный итог первых дней большевистского властвования... «Я не считаю возможным во имя партийной дисциплины, – заявлял Лозовский, – молчать, когда я сознаю, когда я чувствую всеми фибрами моей души, что тактика Ц. К. ведет к изоляции авангарда пролетариата, к гражданской войне внутри рабочего класса и к поражению великой революции. Я не могу... замалчивать административный восторг представителей ВРК, вроде подп. Муравьева, издавшего приказ о самосудах и конфискации предприятий – приказ, достойный щедринских генералов. Я не могу молчать... перед лицом уничтожения инакомыслящей прессы, обысков, произвольных арестов, гонений и преследований, которые пробуждают глухой ропот во всем населении и вызывают представление у трудящихся масс, что режим штыка и сабли и есть та самая диктатура пролетариата, о которой социалисты проповедовали в течение долгих десятилетий. Я не могу... молчать, когда один из народных комиссаров угрожает бастующим чиновникам, что их... отправит на фронт и требует от почтовотелеграфных служащих и рабочих подчинения под угрозой лишения хлебных карточек... Я не могу... молчать и нести моральную или политическую ответственность, когда ответственный руководитель фракции делает заявления о том, что за одного нашего мы убьем пять противников – заявления, имеющие тот недостаток, что они уже делались Гинденбургом, обещавшим сжигать три русских деревни за одну прусскую... Я не могу... затушевывать глухое недовольство рабочих масс, боровшихся за советскую власть, которая по недоступной их пониманию комбинации оказалась властью чисто большевистской. Я не могу... молчать, когда марксисты, рассудку вопреки и наперекор стихиям, не хотят считаться с объективными условиями, повелительно диктующими нам, под угрозой краха, соглашение со всеми социалистическими партиями и немедленное прекращение войны внутри революционной демократии для совместной борьбы против Каледина290. Я не могу... предаваться культу личности и ставить политическое соглашение... в зависимость от пребывания того или иного лица в министерстве и затягивать из-за этого хотя бы на минуту кровопролитие...»291. Лозовский требовал созыва партийного съезда для решения вопроса: «Останется ли РСДРП большевиков марксистской партией рабочего класса или она окончательно вступит на путь, ничего общего с революционным марксизмом не имеющий».

С присущим напором Ленин таранит свое окружение. Своей настойчивой непреклонностью, «мертвой хваткой», по выражению так хорошо его знавшей Засулич, он достигает целей. Большинство «окружения» – или «питомника Ленина», как называл это окружение Потресов – не отличалось квалифицированной интеллигентностью и легко пасовало перед властной натурой своего вождя. Это был в полном смысле слова гипноз, которому уступали и доводы разума и чувство общественного долга292. В данном случае Ленин прибег и к методу личного воздействия и внушения: он «приглашал в кабинет к себе отдельно каждого из членов ЦК и предлагал подписать составленное им заявление. Так создавалось ленинское «большинство» – вернее его партийная «диктатура». Ц. К. партии, по настоянию Ленина, предъявил оппозиции (почему то только Каменеву, Зиновьеву, Рязанову и Ларину) ультиматум – подчиниться решениям ЦК и отказаться, под угрозой исключения, от «саботажа» и «дезорганизаторской работы». «Пусть устыдятся все маловеры, все колеблющиеся, все сомневающиеся, все, давшие себя запугать буржуазии или поддавшиеся крикам ее прямых и косвенных пособников», – обращался ЦК 7 ноября пером Ленина к партийцам: «ни тени колебаний в массах петроградских, московских рабочих и солдат нет». «Никаким ультиматумам интеллигентских группок («кукол в руках корниловцев»), за коими массы не стоят, за коими на деле стоят только корниловцы, савинковцы, юнкера и др., мы не подчинимся»293. Конечно, «миллионы» рабочих в городах, солдат в окопах и крестьян в деревнях готовы осуществить, «во что бы то ни стало, победу мира и социализма».

Оппозиция сошла на нет, и дело свелось только к замене Каменева на посту председателя ЦИК Свердловым. Едва ли не первым забил отбой Зиновьев, прикрыв свое отступление фразой: «Мы предпочитаем делать ошибки вместе с миллионами рабочих и солдат и вместе с ними умирать, чем отойти в сторону в этот решительный исторический момент». «Никакого раскола в нашей партии не будет, – утверждал Зиновьев, – и быть не должно». И все-таки я бы не занес в свой дневник того времени полностью слова Бьюкенена: «большевики составляют сплоченное меньшинство решительных людей, которые знают, что хотят и каким обpaзом этого добиться». Ленинский не то конкурент, не то талантливый подголосок – Троцкий, на свой манер определил «марксистский закон» гражданской войны, на путь которой влекла страну «кучка экстремистов»; «колебаться нельзя, вести переговоры опасно, топтаться выжидательно на месте – гибель». На разговорном языке это правило передается все тем же ленинским «авось». Объективные условия, конечно, говорили не в пользу «экстремистов»294, но общественная психология, господствовавшая в кругах противников, открывала им все пути и все возможности.

В сложившейся обстановке лишены были всякого практического смысла продолжавшиеся переговоры на викжелевских совещаниях. 4-го, в критический день у большевиков, в 3 часа дня вновь собрались обычные члены совещания. Представители большевиков, однако, на заседании не появились – им, очевидно, было не до того. До рассвета ждало совещание большевистских делегатов и разошлось, признав, что миссия его «не увенчалась успехом». Тем не менее надежды все еще не оставляли сторонников единого фронта: раскол среди большевиков должен ослабить позицию «якобинцев» и «усилить шансы на соглашение в рядах демократии», если не всей, то, по крайней мере, ее левого сектора. Эти перспективы в изложении левого с. р. Карелина рисовались так: «либо Ленин и Троцкий решатся на свою диктатуру, либо инициатива целиком перейдет в руки умеренных большевиков, левых с. р., меньшевиков-интернационалистов». Теперь мы, левые с. р., ведем определенную политику на изоляцию Ленина, не допуская в то же время изоляции большевиков в целом». И Карелин высказывал уверенность, что соглашение о конструкции правительства на платформе от нар. соц. до большевиков все же состоится вследствие воздействия масс на умеренных большевиков. Но своих Ленин обошел.

Еще раз 6-го в 12 ч. ночи в Викжеле собралось совещание социалистических партий – уже без представителей от социалистов-революционеров и меньшевиков. Начинается в точном смысле слова сказка про белого бычка. Большевики из ЦИК настаивают на немедленном соглашении на позиции, ими предложенной. Представители Совета Кр. Деп. желают по-прежнему организации власти без участия в ней большевиков. Идут споры о том, кто затягивает переговоры. Зиновьев и Рязанов, чуть не исключенные только что из партии, доказывают, что большевики «искренно» идут на соглашение. Принимается решение вызвать на заседание отсутствующих представителей coц.– рев. и меньшевиков. Первые отказываются приехать, вторые приезжают для того, чтобы снова подтвердить, что они не «отказываются от переговоров и при всяком удобном случае будут их продолжать», но при теперешнем положении они не могут участвовать в данном совещании и останутся лишь с информационными целями. Левые с. р. предлагают отложить решение по существу и еще раз собраться. Так спорят до утра. Очевидно, волынка надоела и самому Викжелю, и его представители заявили, что они возвращаются в Москву.

Большевики написали демагогическую эпитафию: «Они сорвали соглашение». «Они» – это те, которые «семь месяцев соглашались с корниловцами из помещиков и капиталистов, которые обманывали народ лживыми обещаниями о земле и воле»... «Эти прирожденные соглашатели не захотели соглашения с большевиками. Почему? Потому что большевики не дадут им обманывать народ пустыми посулами». Через месяц «Викжель» был разогнан большевиками. Этот разгон петербургский «День» сопроводил своей эпитафией: «Иуда, ты даже не получил тридцать серебряников» (статья «Возмездие», 7 дек.).

Такие же бесплодные разговоры в другой обстановке продолжали вести и в Ставке собравшиеся здесь в первых числах ноября представители революционной демократии. Съехались люди довольно разных политических настроений – съехались в целях не только обсудить конструкцию политической власти, но и фактически создать правительство, опираясь на авторитет общеармейского комитета. Можно ли этот съезд приписать непосредственной инициативе Комитета Спасения? Не думаю. После краха 1 ноября мысль естественно сама направлялась к духонинской Ставке и к общеармейскому комитету. Этот самоорганизующийся центр делался последней надеждой противобольшевистской акции, смысл и значение которой каждый понимал по своему: для одних то была все еще попытка организации военной силы для продолжения активной борьбы с ленино-троцкой диктатурой; для других все та же форма викжелевского соглашения о построении власти – только в иной обстановке. Среди «имен» в числе собравшихся на многочисленный съезд источники называют бывшего военного министра Верховского, представителей центрального комитета партии с. р. Авксентьева, Чернова, Гоца, Фейта, Гершптейна, Ракитникова, меньшевиков Богданова и Скобелева, н. с. Знаменского295. Был и верховный комиссар Ставки, игравший, по его словам, едва ли не первенствующую роль в переговорах, – у него собирались и договаривались «политические представители», у него выкристаллизовывались конкретные предложения, выносившиеся затем на общие заседания армейского комитета.

Впервые эти разговоры о конструкции власти находят отклики и у остатков Временного Правительства, пытавшихся в подполье сохранить организованные формы. 9 ноября Совет Министров выслушивает запоздалый доклад Толстого о том, что делается в Ставке. По предложению Прокоповича, очевидно, по связи с этим докладом принимается решение послать двух представителей на съезд, поручив им информировать Вр. Прав, и высказаться на съезде против образования нового правительства в Ставке и против однородной социалистической власти с участием большевиков. На следующий же день в протоколе появляется отметка на основании доклада того же Прокоповича: «Отменить посылку представителей Врем. Пр. в Ставку». Может быть, Совет министров получил уже сведения, что могилевскую акцию по существу надлежало считать оконченной; может быть, здесь проявились разногласия, существовавшие в среде подпольного правительства. Боролись два течения. Меньшинство высказывалось за открытое выявление Правительства и за необходимость поддерживать активное настроение в массах, вступивших на путь «отрезвления». Большинство воздерживалось от официальных открытых выступлений, считая своей задачей сохранить правительственный аппарат и ограничивая сферу своей активной деятельности поддержкой подрывной работы политического саботажа. На почве этого расхождения последовал даже отказ от участия в работах правительства министра вн. дел Никитина: «Я считаю совершенно неправильной позицию, занятую правительством в заседаниях 6–9 ноября по вопросу о своей дальнейшей деятельности и по вопросу об отношении к попытке воссоздать верховную власть в государстве», – писал Никитин в заявлении 12 ноября. «Эта позиция поведет Вр. Прав, к бесславному концу и вызовет осуждение за то, что оно не сумело наряду с наметившимися выходами из создавшегося положения поставить себя в положение, достойное носителей государственной власти. Особенно тягостно для меня, что Правительство фактически не нашло возможным хотя бы морально поддержать ген. Духонина в момент, когда на него пала тяжелая ответственность перед страной – одному решать вопрос о перемирии, которое от него потребовали большевики. При таких условиях я считаю невозможным участвовать в дальнейших заседаниях Правительства. Если я не слагал с себя полномочий, то потому, что желаю до конца разделить с Вр. Пр. всю полноту его ответственности»296.

Выявление Временного Правительства в связи с могилевскими разговорами цели своей, конечно, достигнуть не могло – это выявление само по себе уже запоздало. На объединение сил в Могилеве рассчитывать не приходилось, и в самой Ставке – так, по крайней мере, утверждает Станкевич – в силу «неясности и недоговоренности конкретного плана борьбы» складывалось убеждение, что надо оставить всякую мысль об активной борьбе с большевиками, «пассивно бороться с ними, отстаивая от них распорядки в армии. Следовательно, не могли рассчитывать на успех и запоздалые проекты, которые выдвигались в некоторых кругах Комитета Спасения – создать военный «кулак» и выжидать благоприятного момента для действий. Такой план, отчасти упомянутый уже в переговорах Толстого с представителями Северного фронта, развивали Чайковский и Скобелев, посетившие 7 ноября американского и английского послов. Бьюкенен так излагает его: «Они сказали мне, что будет образовано социалистическое правительство без всякого участия большевиков. Оно будет заключать представителей от казацкой демократии и получит поддержку кадет. На мой вопрос, как они справятся с большевиками, они ответили – силою. Они уверяли, что могут рассчитывать на некоторое количество войск, достаточное для этих целей, так как армия вообще не интересуется большевиками и только желает мира. Россия истощена и не может больше воевать; если они будут иметь успех, они должны быть уполномочены сказать армии, что союзники готовы немедленно приступить к обсуждению условий мира с целью довести войну до скорого конца. Подобное уверение, – говорили они, – даст им огромное преимущество перед большевиками, с которыми союзные правительства не желают иметь дела».

Если у Чайковского была совершенно определённая позиция297, то этого далеко нельзя сказать про Скобелева, одного «из самых малюсеньких людей», по отзыву Набокова. Скобелев, выезжавший в Могилев в тот же вечер после беседы с Бьюкененом должен был осуществлять план сосредоточения вооруженных сил для борьбы с большевиками – план, отвергаемый во всяком случае той группой с. р., которая возглавлялась Черновым, и к которой принадлежало большинство съехавшихся в Могилеве. Нет ни одного свидетельского показания того времени, которое характеризовало бы позицию эс-эровского лидера иначе, чем термином – неопределенная. Чернов не солидаризировался с позицией Комитета Спасения, но и не отвергал ее во вне. Поэтому он мог выступать то в роли «делегата» Комитета Спасения, то его определенным противником. Сам Чернов в тот самый день, когда Чайковский вел переговоры с послами, следующим образом определил свой «лозунг» дня в разговоре по прямому проводу с представителем ЦК партии в Петербурге – Лункевичем: «политическая изоляция большевиков и мобилизация своих сил для более безболезненной ликвидации авантюры, а потом – организация однородной демократической власти без большевиков. Распад последних – совершившийся факт»298.

Естественно, что взаимопарализующие друг друга тенденции создали в Могилеве «сумбур прений», по выражению Станкевича, который еще более увеличивался от присутствия левой делегации Викжеля299. Она явилась еще 31 октября с определённым заданием проводить платформу Викжеля и препятствовать образованию правительства в Могилеве. Под перекрестным влиянием различных течений изменилась и в общем определенная позиция общеармейского комитета, поддерживавшего платформу Комитета Спасения. Он воспринял точку зрения Викжеля, как это вытекает из разосланной им всем армейским организациям телеграммы. В виду безрезультатных переговоров при Викжеле «главным образом по вине непримиримой позиции, занятой вождями крайнего большевизма, Лениным и Троцким, которые оказались глухи к общим требованиям, Общеармейский Комитет предлагал действующей армии в лице её фронтовых и армейских комитетов «взять на себя инициативу создания власти» по викжельской формуле «от н. с. до большевиков» и спасти Россию от «внутреннего разложения». На пост министра-председателя Общеармейский Комитет выдвигал «вождя партии социалистов-революционеров Виктора Михайловича Чернова».

Характерные детали о ходе закулисных предварительных переговоров сообщает Станкевич: ..."Сам Чернов по форме уклончиво, но по существу не двусмысленно, высказался в пользу этой идеи...300 Резко, даже озлобленно, негодующе возражал против этого ближайший товарищ Чернова Гоц. Он считал, что попытка обречена на неудачу и только скомпрометирует партию, которая должна была сыграть решающую роль в Учредительном Собрании». Ответы из армий в общем дали большинство в пользу такого решения. Например, Особая Армия, требуя «немедленного создания общесоциалистического правительства, заявляла (заявлял, конечно, комитет), что приемлет кандидатуру Чернова, как результат соглашения партий, а не как новый вид диктатуры, влекущий за собой новую гражданскую войну». Но обстановка изменилась вследствие неблагоприятного отношения из Петрограда: «В меньшевистской газете появилась статья, именующая все политические предположения в Ставке авантюрой; после этой статьи наши друзья-меньшевики решительно высказались против всяких попыток организации власти в Ставке и уехали. Эсэры произвели давление на своего лидера, который тоже, не ожидая даже поступления всех ответов из Армии, собрался в Петроград. Несколько по иному рисует обстановку прибывший в Могилев с. р. Семенов: «в первом же разговоре со мной Гоц, безнадежно махнув рукою, заявил, что Общ. Арм. Комитет бессильно топчется на месте, что сил в распоряжении Комитета мало, и что, очевидно, ничего не выйдет»301. Чернов, по-видимому, в полнейшем моральном и физическом бессилии лежал с компрессом на голове302.11 ноября Общ. Арм. Комитет выпустил декларацию, в которой объявлял, что его инициатива встретила сопротивление политических партий, и что поэтому комитет отказался от «немедленного создания власти». Свою будущую программу действий он определял в четырех пунктах: 1. Власть Совета Нар. Ком. не признавать. 2. Власть должна быть создана из представителей партий от н. с. до большевиков. 3. Охранять нейтралитет Ставки вооружённой силой и не допускать ввода большевистских войск в Ставку. 4. Продолжать идейную борьбу с большевистской властью.

Третий пункт этой программы подводит нас к последним дням Ставки и к трагической смерти ген. Духонина, расплатившегося жизнью за поддержку «революционной демократии». Но это уже выходит за пределы той страницы истории, которая сейчас переворачивается, и которая посвящена попытке создать в Могилеве, по выражению большевиков, «второй Версаль».

«Идейная борьба с большевиками», о которой говорила декларация Общ. Арм. Комитета, означала полный отказ от активного противодействия диктатуре экстремистов. «Несомненно стране придется пережить некоторое состояние развала», – подводят итоги своего пребывания в Могилеве Чернов, Гоц и Скобелев, переговаривая в ночь с 9 на 10 ноября с находившимися в Петербурге Церетелли и Зензиновым, – до тех пор, «пока не создастся противовес большевистской авантюры в отрезвившихся кругах». Не борьба с большевиками, а сплочение этих сил для будущего – такова очередная задача, которая становится перед революционной демократией. Ярче всех эту концепцию, доведенную до крайних пределов, развил Церетелли в докладе на открывшемся 9-го ноября «Соборе» представителей городских и земских самоуправлений, который был созван в Петербурге, по инициативе Думы, опять-таки для решения вопроса о власти. Сам по себе «Земский Собор» представлял одно из многих неудачных начинаний, из которого ничего не могло выйти уже потому, что полномочных представителей среди иногородних, приехавших по вызову городского головы Шрейдера оказалось чуть ли не 10 человек. И вся действительность Собора ограничилась словопрениями, резолюцией и воззванием.

Выступление Церетелли, однако, было знаменем времени. Церетелли разделял почти общую презумпцию об эфемерности большевистской власти. Как же бороться «с кучкой авантюристов»? «Это, – по мнению Церетелли, – задача самая легкая из всех, стоящих перед нами. Самая политика захватчиков неизменно поведет к падению их власти, так как эти люди, волею судеб, вынуждены делать шаги, которые приведут их к гибели... И если бы мы считали, что наша политика – ждать логического падения теперешних захватчиков власти, то мы могли бы скрестить руки и спокойно отойти сторону»... «Существует в некоторых кругах линия поведения, сводящаяся к тому, чтобы довести ужасные последствия большевистской политики до крайности, – продолжает Церетелли, – до того момента, когда вся страна запылает в огне анархии, и массы на своем собственном теле ощутят всю невыносимость и тяжесть большевизма»... «Я понимаю, почему так приветствуют некоторые элементы, русского общества путь соглашательства с большевизмом. Я знаю, что они ждут момента, когда можно будет потопить в крови всю демократию».

Кого реально имел в виду Церетелли в своих намеках, повторенных им и в речи на заседании Учредительного Собрания 5 января, невозможно определить, так как ни одного голоса из рядов грядущей контрреволюции в эти дни в пользу соглашательства с большевиками не раздалось. Таким образом мы видим теперь, из какого арсенала безответственных суждений почерпнул Керенский аргументацию для создания своей позднейшей легенды об «октябре».

На путь соглашения с большевиками для совместной организации правительственной власти готова была вступить часть революционной демократии именно для того, чтобы «предотвратить рабочий класс от кровавой расплаты». Это, конечно, знает Церетелли. Лично он считает бесплодным такое соглашение, ибо результат политики большевиков еще не сказался и только «кровавая выучка приведет российскую демократию к возрождению». И вывод был тот, что бороться с большевиками можно, «лишь действуя на сознание и совесть демократии», – только «путь отрезвления демократии» может подать надежду на хороший исход. Но это путь медленный. Когда то будут еще «собраны все силы» страны!

Доклад Церетелли никого не мог удовлетворить303. «Здесь справедливо указывалось, – поясняет Церетелли в ответных замечаниях оппонентам, – что в моем докладе не было ясных указаний на выход из нашего тяжёлого положения. Должен признаться, что при теперешних условиях отсутствия всякой власти, я не вижу никакого выхода... Еще никогда почва под демократией так не колебалась, как в настоящее время. В этом нужно признаться, шансы правых максималистических групп гораздо большие, нежели шансы всей демократии. Нам предстоит предотвратить столкновение максималистических групп, которое грозит гибелью демократии. Наша задача отстаивать наши демократические идеалы и, если нужно, погибнуть в борьбе с той силой, которая, я уверен, в скором времени выступит. Говорят, Каледин далеко. Да! Но самой опасной контрреволюционной силой являются сами те массы, которые сейчас увлечены максималистическими лозунгами большевиков». Если демократии, – заканчивал Церетелли, – не удастся теперь стать хозяином положения, то придет та новая сила справа, которая скажет – теперь наступило мое время. И только в борьбе с этой силой оратор готов был сложить свою голову.

Психологию Церетелли в том или ином масштабе разделяли многие из представителей революционной демократии. Эти люди, конечно, не были способны дать отпор большевикам – они не способны были и концентрировать общественные силы для будущей борьбы. Лишний бумажный листок для истории оставила после себя резолюция «Собора», призывающая демократию к созданию «центра», который мог бы «противодействовать узурпаторам власти».

Еще с большей временами заостренностью высказал свои пессимистические взгляды Церетелли на заседании старого ЦИБ. Это учреждение «нелегально» продолжало собираться, и члены его даже выражали уверенность, что «начинающийся распад большевизма» может привести ЦИК к «прежнему» положению» (заседание 6 ноября). В заседании 12 ноября Церетелли выступил с речью о «политическом моменте». Он признавал, что «положение ужасно». Самим организовывать никакой власти нельзя – это будет «авантюрой». Имеется один только выход – «вступление в большевистское правительство», но это лишь ухудшит положение, так как «всей демократии придется разделять ответственность». Сейчас «главная задача демократии объединить свои силы, ноне для борьбы с большевизмом, что может оттолкнуть многие весьма полезные элементы, а для собственного упрочения и для спасения революции». И вновь думает Церетелли, что спасать надо революцию не от большевиков, а от буржуазии, которая, правда «теперь молчит», но «это молчание опасно и затопит кровью всю революцию». «Вся буржуазная кадетская партия объединена лозунгом кровавой расправы с большевиками. Для меня несомненно, что ликвидация большевистского восстания, это – расстрел пролетариата и, предвидя его, мы всегда боялись большевистского выступления». Протокол регистрирует зловещую фразу Церетелли: «Вред, который они сейчас приносят, не, так велик, как в будущем, когда придет расправа с ними». «Соглашение невозможно с большевиками, пока они сильны, – заканчивает слишком уже прозорливый политик, – но надо подготовить им отступление, когда в их среде начнется разложение». Я назвал ораторскую фразу зловещей, потому что она была воспринята сознанием многих из единомышленников Церетелли и привела к пагубному тезису в период гражданской войны: «социализм погибнет, если большевики будут раздавлены силой»304. От отрицания Церетелли до признания соглашения с большевиками один шаг; нюансы легко стираются при установлении общности врага.

По существу почти такую же позицию занимало в это время «Дело Народа», формальный орган Ц. К. партии с. р. 4 ноября газета писала: «Если большевики побеждают на севере, то Каледин на юге. Они подают друг другу руки в целях разрушения революции. И наша задача – бить по обеим головкам контрреволюции – против большевиков силою организации, против Каледина –силою оружия. Следовательно, заявления «Дела Народа»: «мы против гражданской войны», надо понимать очень относительно – постольку несколько речь шла о вооруженной борьбе с большевиками.

В лучшем случае такая позиция приводила к проповеди воздержания от борьбы с большевиками во имя сохранения чистоты своих политических риз перед будущей историей. «Большевизм, объективно говоря, -утверждал Абрамович в партийном органе «Бунда» (13 ноября) классовое движение незрелых малосознательных рабочих масс». «Против кого нам бороться? Против этих масс? Стало быть, нам, сознательной соц.-дем. и более малочисленной части рабочего класса, объединиться с буржуазной и мелкобуржуазной «частью армии и помогать огнем: и мечом подавить большую часть рабочего класса... Что потом написал бы об этом: историк русской революции?..». «История не справедлива, она не знает праведного суда. Мы, конечно, имеем полное право подавить такое авантюристическое и утопическое движение, как нынешнее большевистское восстание. Но чему поможет это «право»? Тов. Дан правильно заметил: рабочий класс в своей памяти позже простит большевикам их грехи и преступления, так как они шли с массами. Но он не простит нам, хотя мы безусловно правы, если мы вместе с его классовыми врагами выступим против этих масс».

Подобный оправдательный аргумент перед историей не может быть жизненным постулатом текущего дня, поэтому Церетелли, переходя от прогнозов к действительности, возлагал свои надежды на Учредительное Собрание – оно одно может помочь соединить «под одним знаменем всю демократическую Россию». Но тень пессимизма и здесь проскальзывает в собрание. «Все, что здесь говорилось, – подводит итог Красинский, – звучит страшной безнадежностью. У нас нет ничего реального «в отношении Учредительного Собрания».

Надежды на Учредительное Собрание означали лишь большее еще понижение общественной сопротивляемости и фактическое признание октябрьской победы большевиков. Что это победа временная – пока почти никто еще не сомневался. Не следует придавать слишком большое значение тем литературным формам, в которые облекались иногда те или иные обращения, адресованные к массам. Так «Земский Собор» вкладывал в свое воззвание слова: «окровавленная родина стоит на краю гибели и, если есть слабая надежда спасти Россию и великий народ, от иноземного ига и окончательного внутреннего распада – это надежда на Учредительное Собрание». В действительности этого трагизма современники не ощущали, и Бьюкенену взгляды самого инициатора Собора Шрейдера казались чрезмерно «оптимистическими». Вишняк в своей работе, посвященной Учредительному Собранию, приводит (по отчету «Нашей Речи» 28 октября) очень показательную выдержку из речи Мережковского на митинге писателей, выражавшей мнения довольно широких общественных кругов: «солнце русской земли» потушить нельзя. «Когда оно взойдет, исчезнут все призраки. Или, может быть, упырь захочет потушить солнце? Ну, что же пусть попробует. Не надо быть пророком, чтобы предсказать, что на Учредительном Собрании Ленин сломает себе голову».

Только в этой обстановке пассивного ожидания того, что должно неизбежно случиться, и призывов: «не растачать сил перед Учредительным Собранием возможно понять деятельность временного «подпольного» правительства. Черед 25 лет с некоторым недоумением рассматриваешь опубликованные черновые наброски протоколов его секретных заседаний. Только в уверенности, что жизнь вскоре должна вернуться в старое русло, возможны были ассигновки 10 мил. руб. Особому Совещанию по топливу для уплаты срочных платежей «по продовольствию, обмундированию и на инструменты», 7 1/2 мил. ссуды на заготовку дров Городскому самоуправлению, отпуск 431 тыс. на преобразование технических железнодорожных училищ и т. д. Обсуждался даже вопрос об ассигновании 4 мил. 800 тыс. «для разработки сланцев под Петербургом». С исчерпанием наличности Государственного Банка (доклад Фридмана 14 ноября о захвате банка большевиками) должна была прекратиться финансово-административная деятельность подпольного правительства: в протоколе 15 ноября имеется пометка – отклонить «ходатайство Министерства Земледелия об отпуске 4 мнл. 500 тыс. на сельско-хозяйственную перепись».

Комментатор этих материалов, напечатанных в «Красном Архиве», как будто бы, не без основания замечал: «было бы трудно предположить, что все дни 41 милл. 931 тыс. (наличность Государственного Банка) были использованы на те цели, которые были официально названы» – «в ноябрьских протоколах нет и быть в них не может по конспиративным условиям точного обозначения расходных статей».

Если не сделать предположения Флеера305, т. е. не предположить, что формальная ассигновка своего рода мимикрия, то деятельность подпольного правительства превращается в какую то «игру» в правительство – возможную лишь при твердой уверенности скорой ликвидации установившегося режима.

Надо сказать, что черновики протоколов опубликованы далеко не полностью и о них часто можно судить только по выдержкам в предисловии. Единственные воспоминания о деятельности нелегального правительства принадлежат перу мемуариста, не отличающегося точностью изложения. Демьянов, между прочим, рассказывает о столкновении, имевшем место в «совете министров» при обсуждении вопроса о досрочной выдаче жалованья служащим в министерствах, – возражал Прокопович, не считавший возможным нарушать закон о порядке выдачи жалованья и после решения Совета заявивший, что он складывает свои полномочия. Помирились, по словам Демьянова, на компромиссе – выписать жалованье из казначейства и передать в министерства, откуда фактическую выдачу произвести в установленный срок. Возможно, что такой эпизод и имел место, но суть его, конечно, не в формальной стороне. Вот как рассказывает его на мой запрос Е. Д. Кускова, достаточно осведомленная, как будто бы, о закулисной стороне дела: «В первое время никакой мимикрии в этих назначеньях средств не было и С. Н. Прокопович был ярым противником растраты государственных средств на те или иные формы борьбы, которую а) организует не само Временное Правительство, 6) за ведение которой оно не может брать на себя ответственности. В одном из заседаний было внесено требование, чтобы Вр. Пр. субсидировало забастовку чиновников. Прокопович против этого предложения возражал. В его возражение входили и такие мотивы: одобрение Врем. Прав, этой именно формы борьбы может создать у чиновников не достаточно сознательное представление о возможной ответственности: они, несомненно, этой борьбой вызовут отпор со стороны большевиков, отпор приведет к террору и т. п. На Врем. Прав, будут сыпаться укоры, что именно оно – своей поддержкой – провоцировало эту борьбу, а потом не сумело защитить их от тяжелых последствий. Поэтому будет правильнее предоставить чиновникам организацию этой борьбы на свой риск и страх без вмешательства хотя и нелегального, но все же еще не умершего правительства. Санкция со стороны правительства борьбы, в которой оно само не принимает участия, была бы актом неправильным и политически и морально. При голосовании большинство высказалось против аргументов Прокоповича. Тогда этот последний просил снять с него обязанность председательствующего. Собрание, в свою очередь, резко этому воспротивилось. Тогда инициатор предложения заявил, что он снимает свое предложение, голосование по нему просит объявить недействительным, а использование средств они достигнут иными путями. Вот с этого момента и началась «мимикрия». Средства ассигновывались на нужды тех министерств или их частей, которые еще не были захвачены большевиками. Но использовались они на забастовку»...

Демьянов такими словами характеризует положение: «главари большевиков сидели в Смольном, как в бесте»; обыватель «не признавал большевизма, но лишь в этом была его оппозиция». Могло ли долго существовать подобное положение? В материалах, приложенных к протоколам подпольного правительства, напечатано письмо заведовавшего Особым Совещанием по топливу проф. Кирша, адресованное Прокоповичу и помеченное 8 ноября. Кирш высказывается против продолжения «забастовки государственных учреждений», которая приносит «безусловный вред стране» – больший, «чем большевики», и обвиняет группу, «исполняющую обязанности Временного Правительства»306 в «неопределённой тактике». Что-же предлагает Кирш? – заявить «громко», что Временное Правительство «продолжает свою текущую работу» «вне всякого влияния и вмешательства ВРК, игнорируя совершенно последний», и что оно прервет «немедленно» вновь работу «при проявлении какого бы то ни было вмешательства ВРК». «Момент для объявления и проявления своей работы и власти мне кажется сейчас очень удобным. Ведь в Смольном Институте уже некому даже командовать». В таких условиях «оставшиеся на свободе члены Вр. Прав, должны заявить, что считают себя обязанными продолжать управление для доведения страны до Учр. Собрания».

Этот самогипноз: Лозунг «до Учредительного Собрания» – совершенно парализовал волю к борьбе не только у тех «кабинетных людей», которые главенствовали, по мнению Демьянова, в подпольном правительстве – такой же психологией были заражены люди, допустим, более приспособленные к активной борьбе. Она создавалась в атмосфере уверенности, что новая власть должна созвать Учредительное Собрание, а это уже было равносильно временной капитуляции перед эфемерной властью307.

«Болтовня и каша» – так приблизительно определил Ленин все то, что происходило кругом. Это было не так страшно. И в действительности разлагался не столько большевизм, сколько противобольшевистская акция, направляемая революционной демократией. В результате неудачных викжелевских переговоров, когда, по образному выражению дневника Гиппиус «соглашатели хлебнули помоев впустую», большевики расширили свою общественную базу и окончательно привлекли на свое лоно левых социалистов-революционеров. Произошло это на всероссийском съезде советов крестьянских депутатов, который собрался в Петербурге 10 ноября. С этого момента ленинская гвардия и получила уверенность, что большевики будут иметь в Учр. Собрании «колоссальное преобладание» (Бухарин, в Ц. К.).

Я не буду в подробностях касаться этой небезынтересной страницы истории тогдашних дней – она в сущности выходит за пределы моего изложения: некоторые черты нужны лишь для эпилога, для заключительного аккорда к тому нестройному хору русской общественности, который сопровождал трагические для России события октябрьского большевистского переворота.

На съезде получили преобладание левые с. р. фракция «правых», руководимая приехавшим Черновым308, не сумела занять определённой позиции – три раза уходила она со съезда и вновь возвращалась, считая «распри» в такой ответственный момент «преступлением». Ушедшие (в числе 150 человек) образовали особое всероссийское совещание представителей крестьянских депутатов. Оставшиеся «в виду крайне напряженной атмосферы» в первую очередь приступили к обсуждению вопроса о конструкции власти. Этот достаточно уже набивший оскомину вопрос, действительно, остроты не имел. Соглашаться теперь можно было только с большевиками, и Зиновьев, выступивший от имени ЦИК, всем раскрывал объятия: «добро пожаловать». Проголосовав как бы для очистки совести формулу «от н. с. до большевиков» и оговорив, что в случае несогласия оппозиции власть должны взять те, кто стоят на платформе 2-го съезда советов, левые с. р. отказались от «политики изоляции» Ленина и капитулировали перед большевиками. Решено было слить ЦИК с Советом Кр. Деп. на паритетных началах. На съезд прибыл Свердлов и пригласил делегатов пожаловать в Смольный. Речь Свердлова, провозгласившего соглашение «одним из самых выдающихся фактов революции», сопровождалась криками: «да здравствует единство демократии», «да здравствует конец гражданской войны». Затем съезд во главе со Спиридоновой, избранной председательницей, со знаменами направился в Смольный и здесь у входа был торжественно встречен красной гвардией. На совместном заседании Зиновьев объявил: «Наш лозунг – вся власть рабочим, крестьянам и солдатам получил свое действительное осуществление в жизни». Календарь отмечал историческую дату 14-м числом. Состоялось соглашение тех, кто продолжал считать немедленное осуществление социализма «воспаленной мечтой фантазеров и утопистов», кто заявлял, что тактика большевиков может иметь успех только у масс, «потерявших рассудок», кто говорил против гражданской войны – с теми, кто проповедовал эту гражданскую войну и через нее вел страну к «социализму». «Началась социалистическая пролетарская революция», – провозглашал Ленин через три дня на крестьянском съезде, одновременно заявив, что «большевики идут на уступки» принятием лево-эсэровского проекта о земле, который они «не разделяют».

Между большевиками и левыми с. р. состоялось соглашение и о составе правительства. Партия, пришедшая разделить власть с переворотчиками, постановила: «ни под каким видом не покидать Смольный, покуда он находится в центре революции». И на съезде левых с. р. раздались уже голоса о том, что У. С. «станет для нас помехой». За левыми с. р. потянулись «другие участники викжелевских совещаний». 17 ноября меньшевики-интернационалисты отвергли предложение Мартова о невхождении во ВЦИК до признания большевиками верховных прав Учредительного Собрания и отказа от террора. Считая «ошибочной» бойкотистскую тактику, они заявили о своем согласии войти в Совет Нар. Ком., если им это будет предложено. Делегировал своих представителей во ВЦИК и Викжель. И едва ли при таких условиях на кого- либо могла произвести впечатление резолюция 150 отколовшихся депутатов крестьянского съезда, все еще повторявшая зады об однородной социалистической власти. Это был пройденный этап. Анахронизмом звучали выбор на съезде особой комиссии «по организации власти» и просьба Чернова не настаивать на его кандидатуре в премьеры и не требовать исключения большевиков из правительства.

Над предстоящей дилеммой, которую ставил созыв Учр. Собрания, задумывалась и «ленинская гвардия». По словам Троцкого, Ленин «в первые же дни, если не часы, после переворота» поставил вопрос об Учр. Собрании. Вначале, как будто бы, речь шла только об отсрочке созыва Учр. Собрания. Вождь в этом вопросе на первых порах вновь оказался в одиночестве. Он считал, что жизнь уже прошла «мимо этого этапа», «учредилка», – говорил он Соломону, – «старая сказка». Окружение боялось идти наперекор настроениям в массах, которые в целях демагогических усиленно создавали сами большевики: «мы полтора месяца работали и трубили о том, чтобы обеспечить созыв У. С.», – напоминал Бухарин в заседании своего ЦК. В своей печати они действительно изо дня в день систематически доказывали только, что «меньшевики и эсэры помогают буржуазии сорвать Учредительное Собрание» (статья Сталина 5 октября), и что именно для этой цели создано «демократическое прикрытие в виде контрреволюционного предпарламента». Они ушли из предпарламента с заявлением: «Да здравствует Учредительное Собрание». По предложению большевистской фракции московский областной съезд советов принимал резолюцию, в которой говорилось, что созыв У. С. в Петрограде под охраной революционных войск и вооружённого пролетариата» обеспечивает собрание «от всяких покушений со стороны контрреволюции». И на другой день после переворота «Правда» взывала: «Товарищи, вы своею кровью обеспечили созыв в срок хозяина земли русской – Всероссийского Учредительного Собрания». Ощущая свое полное бессилие в смольненской цитадели, новая власть склона даже заигрывать с Комиссией Вр. Пр. по созыву Учр. Собрания – Бонч-Бруевич от имени Совета Нар. Ком. «горячо» благодарит Набокова, узнав от него, что Комиссия постановила «возобновить свои занятия» и одновременно «безусловно игнорировать Совет Нар. Ком., не признавать его законной властью и ни в какие отношения с ним не вступать». И эта уступчивость усыпляла общественное сознание – даже кадеты, через три недели объявленные врагами народа, могли свободно устраивать избирательные собрания. Ленин примирялся до времени с этими «конституционными иллюзиями», но «согласно своему методу» постепенно «вколачивал» в головы членов своей гвардии мысль о «необходимости исключительно суровых мер для спасения революции». Десятки раз в день, – утверждает Троцкий, – он твердил об этой исторической неизбежности жестокого революционногоo террора. И снова ленинский подпевало забывает сказать, что сам он первым из большевиков вспомнил о терроре французской революции, еще в августе 17 г., когда восхищался тем, что Робеспьер вместо того, чтобы обмениваться с жирондистами рукопожатиями, «рубил им головы». «Послушная гвардия ленинизма» легко восприняла этот «пафос» революции. Вместе с тем предрешалась и судьба Учредительного Собрания. Уже 8 ноября Володарский в заседании петербургского комитета предрекает: «может быть, нам придется разогнать У. С. штыками». «Надо разъяснить массам, какой важности вопрос они решают: кому они дадут свои голоса». Надо сказать массам, что «если в У. С. будет большинство не наше, то на очереди станет вопрос о третьей революции». Не лучше ли в таком случае У. С. не созывать, – возражают Володарскому представители из районов: «власть в наших руках». «Если бы Питер был всей Россией, – отвечает Володарский,– то, конечно, У. С. можно было бы не созывать».

14-го стали известны уже результаты выборов в Учредительное Собрание по Петербургу. Большевики получили около 40% голосов. На многих этот факт произвел «потрясающее впечатление». «Стало ясным, – пишет Станкевич, – что путь демократизма, большинства голосов формально выраженной воли нации лежит крайне близко около большевиков». «Это самая многочисленная и влиятельная в массах партия. Было явной нелепостью пытаться бороться с ней вооруженным путем». Намечается новый психологический сдвиг в рядах революционной демократии, который нашел яркое себе выражение на собравшихся в конце месяца в Петербурге съездах партий социалистов-революционеров и социал-демократов.

Успех большевиков на выборах в центре не может быть объяснен только несознательностью масс, на которую склонны были указывать многие представители социалистической демократии после октябрьского переворота, тем самым вынося суровый приговор своей восьмимесячной демагогии среди некультурного народа. Этот успех не может быть объяснен и тем, что массы всегда более или менее склонны поддерживать имеющих в данный момент силу или видимость этой силы. Что могла сказать массам революционная демократия, находившаяся в состоянии полного разброда? «Глубокие бреши раскололи нашу партию на части. Нет единства действий, нет единства непосредственных целей», – признавало опубликованное 14 ноября уведомление ЦК партии с. р. о созыве съезда. «Наша партия сейчас переживает катастрофическое состояние. Она стерта почти совершенно с политической арены», – говорил Потресов на открывшемся съезде меньшевиков. Но дело было не только в том, что революционная демократия не выявила своего лица перед массами и за это «расплачивалась» – у нее был двуликий образ. Куда «инстинкт» должен был толкать рабочего в тот день, когда решался вопрос о составе будущего Учредительного Собрания? Церетелли ему в сущности говорил: теперь уже неизбежна кровавая расправа с рабочим классом. Или мы или та же неизбежная расплата, – утверждали большевики. Надо ли удивляться, что голоса отдавались большевикам? Мы могли бы присутствовать на показательном собрании представителей петербургского гарнизона, созванном 10 ноября по инициативе Преображенского и Семеновского полков. Приглашены были ораторы всех социалистических партий – это само свидетельствует за себя. Подавляющим большинством принимается, однако большевистская резолюция. Речь шла все о той же возможности соглашения социалистических партий, т. е. о намечавшемся компромиссе. Большевики заявили, что они идут на это соглашение, но ему противодействуют меньшевики и правые с. р., которые им не дают ответа или отвергают декреты II Съезда советов, т. e. срывают «завоевания революции». Весьма показательно, что в протоколах заседаний петербургского комитета торжествующей партии можно найти отметки о «полном равнодушии» масс, о «громадном абсентеизме» – «многие уничтожают избирательные бюллетени».

Если одни говорили о неизбежной расплате, то другие доступным элементарному сознанию реальным лозунгам мира, земли, рабочего контроля и пр., провозглашенным большевистской властью от имени советов и формально ее осуществляемым, противопоставляли отвлеченные надежды на Учредительное Собрание, которое должно претворить в жизнь те же в сущности чаяния народных масс и завершить русскую революцию с ее «большими социальными заданиями»309. Другими словами вопрос в значительной степени шел только о методах, к которым народное сознание, вероятно, в своем большинстве было довольно равнодушно. За Учредительное Собрание надо было еще бороться. Может быть, в начале революции идея Учредительного Собрания и встречалась в массах, скорее в интеллигенции, «со священным трепетом», но фетиш потускнел за девятимесячное ожидание. Во имя Учредительного Собрания поднять массы против Советов едва ли было возможно. Ведь никто иной, как лидер партии с. р. Чернов демагогически обмолвился еще 5 мая в Совете Кр. Депутатов: совет – наше «социалистическое Учредительное Собрание». «Совет вытеснил из революционной идеологии Учредительное Собрание» – таков вывод составителей февральской «Хроники»310. Наглядную иллюстрацию сказанного в сущности дает сам Соколов при описании юго-западного фронтового съезда в Бердичеве в середине ноября. Две трети делегатов съезда принадлежали к с. р. партии. На второй день съезда прибыл Авксентьев. «Все его стремления, – рассказывает Соколов, – выяснить суть большевистского переворота и показать, что этот переворот направлен прежде всего против принципа народовластия и Рос. Учр. Собрания разбивались о каменную стену взаимного непонимания большей части фронтового съезда». И прежде всего в самой эсэровской фракции» – «часть эсэров, присланные главным образом тыловыми частями фронта стояли на двусмысленной позиции, которую они называли почему то черновской, и которая сводилась к тому положению, что так как Временное Правительство больше не существует и так как Учредительное Собрание еще не успело открыться, то вся власть в стране должна принадлежать Советам». С большим трудом Авксентьеву удалось убедить «своих единомышленников», что «нельзя совмещать и сливать воедино два лозунга: «вся власть советам» и «вся власть Учр. Собр.». При таких условиях не трудно было победить прибывшему вслед за Авксентьевым Крыленко. Он также требовал лишь утверждения лозунга: «вся власть Советам до дня созыва Учр. Собрания»311. Беспартийная масса, не связанная дисциплиной, поддержала формулировку, предложенную большевиками и высказалась за власть советов, т. е. за власть по существу большевистскую. Та же масса, однако, в подавляющем большинстве во время выборов голосовала за эсэровский список кандидатов, т. е. сама по себе не была большевистской312.

Для того, кто боролся с большевиками, логичной могла быть только позиция полной непримиримости и поисков в коалиционных ресурсах страны, которые имелись на лицо, необходимых сил для продолжения борьбы. Эта позиция принципиально отвергалась большинством революционной демократии, стоявшей в сущности на позиции бундовской конференции 7 ноября, которая упорно отстаивала идею ликвидации восстания «без репрессий» и, как метод борьбы, допускала лишь «саботаж власти». Всякая борьба возможна только тогда, когда древко знамени, на котором начерчен этот девиз, держится крепко в руках несущих его знаменосцев. Всякого рода «резиньяционные» настроения никогда не создают пафоса борьбы, и в силу одного уже этого оказались сами по себе мертворожденными все начинания лидеров революционной демократии по созданию вооруженной силы для защиты Учредительного Собрания и обращению за помощью непосредственно к народу (воззвание в начале декабря 109 членов У. С., принадлежавших к фракции с.р.). Простой фразой прозвучало вызвавшее «шумные аплодисменты» заявление Чернова на партийной конференции в Петербурге: «Если кто-либо посягнет на Учр. Собр., он заставит нас вспомнить о старых методах борьбы с насилием, с теми, кто навязывает народу свою волю». Громкими словами, «холостыми выстрелами», уже нельзя было испугать «ленинцев» и «троцкистов». Почувствовав свою победу, они с большей откровенностью вступили на путь репрессий, предуказанный вождем. И Бухарин открыто ставил в ц. к. вопрос: созывать или не созывать Учредительное Собрание? – то Учредительное Собрание, через которое «лжедрузья народа, предатели революции и изменники народным интересам, продавшиеся американским капиталистам бывшие революционеры», – как вещал «именем революции» новый верховный главнокомандующий прап. Крыленко в воззвании 30 ноября ко всем солдатам «революционной армии и флота» – стремятся «задушить власть рабочих и крестьян. Если созвать, надо устранить «кадет» и левую часть объявить «революционный конвентом». Эту «линию на конвент» отстаивал Троцкий. Ленин даже не выступил во время споров 29 ноября. Слишком ясно было, что судьба Учредительного Собрания уже решена.

12 декабря Ленин опубликовал свои новые «тезисы об Учредительном Собрании», в которых доказывал, что «республика советов является более высокой формой демократизма, чем обычная буржуазная республика с Учредительным Собранием, что состав членов, избранных в предстоящее Учредительное Собрание не соответствует теперешней воле избирателей, так как при выборах «подавляющее большинство народа не могло еще знать всего объема и значения октябрьской, советской, пролетарско-крестьянской революции, начавшейся 25 октября 1917 г., т. е. после представления списков кандидатов в У. С.». «Ход событий и развитие классовой борьбы в революции привели к тому, – продолжал Ленин, – что лозунг «вся власть У. С.», не считающийся с завоеваниями рабоче-крестьянской революции, не считающийся с советской властью... на деле, лозунг кадетов и калединцев и их пособников». Для всего народа становится ясным, что этот лозунг фактически означает борьбу за устранение советской власти», т. е. восстановление господства «рабовладельцев». Единственным шансом на безболезненное разрешение кризиса, создавшегося в силу несоответствия выборов в У. С. и воли народа, а равно интересов трудящихся и эксплуатируемых классов, – по мнению Ленина, – «является возможно более широкое и быстрое осуществление народом права перевыбора членов У. С., присоединение самого У. С. к закону ЦИК об этих перевыборах и безоговорочное заявление У. С. о признании советской власти, советской революции, её политики в вопросе о мире, о земле и о рабочем контроле»... «Вне этих условий, – гласит последний 19-ый «тезис» – кризис в связи с У. С. может быть разрешен только революционным путем – путем наиболее энергичных, быстрых, твердых и решительных революционных мер со стороны советской власти»...

Бессильная по существу «гвардия ленинизма» торжествовала победу и на вторых позициях. Фактически умирал Комитет Спасения, единственным средством борьбы в руках которого оставалась политическая забастовка, терявшая свой практический смысл – решение ВРК об аресте Комитета Спасения было уже запоздалым решением. Кончало свои дни почти в полной изоляции и Временное Правительство в «подполье».

Довольно одиноко прозвучал не встретивший поддержки большинства призыв народных социалистов и представителей фракции к. д. 15 ноября в Москве на нелегально собравшемся заседании Городской Думы: «Дума должна от имени московского населения обратиться к Временному Правительству с настойчивым требованием проявить себя, как единственную законную власть, и выступить с категорическим протестом от лица России против предательской политики Ленина и Троцкого в вопросе заключения мира, призвав все организованные силы страны сплотиться вокруг местных самоуправлений и комитетов спасения родины и революции для борьбы с большевизмом». Так формулировал партийную позицию H. С. Брюхатов, считавший что «одна из глубоких ошибок власти («остатков власти») состоит в том, что за последнее время она как то скрылась совсем с горизонта и ничем активно себя не проявляет». Надо признать, «что это был уже пройденный путь. Московская городская Думы с опозданием обсуждала вопрос об организации однородной демократической социалистической власти – жизнью фактически этот вопрос тогда уже снят был с очереди. Городской голова, «решительно» исключая возможность образования правительства «на почве соглашения с кучкой авантюристов» и высказывая одновременно сомнение в том, что какое-нибудь правительство может быть сорганизовано до Учредительного Собрания313, тем не менее, намечал платформу такой временной власти. «Нельзя ни на один день откладывать попытку образования правительственной власти», – говорил Руднев, – хотя «задача может быть безнадежна»; «готовностью содействовать созданию этого правительства мы снимем с себя еще раз ответственность за то, что такое правительство не создается, и что продолжается попрание народных прав». Такая формальная позиция не удовлетворяла меньшинство. «Думать, что на две недели мы создадим какую-нибудь власть, невозможно, – по мнению Астрова. – У нас есть Временное Правительство, которое мы признаем и мы хотим, чтобы оно действовало активно. Оно действует, но реально недостаточно сильно». Новгородцев со своей стороны поддерживал предложение «представителя партии народных социалистов». «До Уч. Собр. остается слишком немного дней, и мы, когда придет этот хозяин земли русской, тогда и будем думать о правильной организации власти... Сейчас, когда демократия переживает глубокий внутренний кризис, она не может дать этой новой твердой власти». Новгородцев предлагает «сделать в отношении к Временному Правительству то же, что делаем по отношению к самим себе. Ведь мы же признаем, что Дума существует, несмотря на то, что она распущена, и вы знаете, что Временное Правительство в тех осколках, которые оно представляет сейчас, так же существует, действует и несет свою текущую работу, как и мы. Пусть же эти 10 дней просуществует и Временное Правительство, конечно, не для великих задач спасения родины, но для исполнения текущих дел, которые на нем лежат и для борьбы с незаконной властью. Пусть оно явится центром тех обращений, которые все органы власти должны делать к нему, и тогда его задача будет исполнена – даже не довести, а только дотянуть страну до Учредительного Собрания». В сущности резолюция Думы была уже в спешном порядке принята под угрозой возможного разгона заседания отрядом солдат, явившимся во главе с комиссаром ВРК Быковым в помещение университета Шапявского, где состоялось собрание Думы с участием делегатов от всех московских общественно-демократических учреждений. Поправки даже не обсуждались. Резолюция, включавшая резкий протест против действий «безответственных захватчиков, против ареста членов Временного Правительства и предательского сепаратного мира», призывала сплотиться вокруг Учредительного Собрания: «Дума твердо верит, – гласила резолюция, – что, несмотря на все насилие над волей избирателей, население сумеет дать стране разумное и честное народное представительство, и что властный голос Учредительного Собрания вскоре зазвучит над измученной Россией. А до созыва У. С. только однородная, преемственно созданная социалистическая власть, осуществляющая то, за что борются лучшие силы народа, могла бы явиться единственной силой, способной внести успокоение и порядок стране»...

«Осколки» Временного Правительства реальной поддержки в Москве не получили314. «Как то странно из небытия», пo выражению дневника Рейнгартена прозвучало появившееся 17 ноября в газетах обращение к стране Временного Правительства. Назначая срок созыва Учр. Собрания на 28 ноября, Временное Правительство из своего подполья заявляло, что оно в «настоящее время является единственной в стране законной властью» и что оно продолжает работу, чтобы не допустить «мятежников овладеть государственным организмом». По это не был призыв к борьбе, это была жалоба на отсутствие поддержки, самооправдание в бездействии – Врем. Пр. не желало принимать участия в конструкции новой власти «за несколько дней до Учредительного Собрания». Большевики постановили арестовать подписавших заявление от имени Временного Правительства и закрыли газеты, напечатавшие это заявление. Но, по существу это, поистине, был голос уже из загробного мира315. Он мог вызвать лишь новую «демонстрацию бессилия» у Таврического Дворца, в которой все же участвовало, по свидетельским показаниям, «10 тысяч человек»316. Городской голова Шрейдер «по постановлению Временного Правительства» открыл 28-го «высокое собрание» в присутствии 43 членов, которые признали: себя не в законном составе и произнесли несколько красивых фраз протеста против преступного посягательства на Учредительное Собрание... Лебединой песнью саботажной эпопеи был и красивый жест, сделанный 28 ноября в общем собрании всех департаментов Правительствующего Сената, призвавшего должностных лиц правительственных, городских и земских учреждений не выполнять незаконных велений комиссаров из Смольного, преступным насилием захвативших державную власть. (Постановление это, формулированное престарелым Таганцевым, было опубликовано в Собрании узаконений).

Россия большевистская пошла в неведомую темную даль будущего с «фонарем ленинизма», и советский поэт в образном стихе смог через короткое время охарактеризовать этот путь словами:

«Мы за собой идти заставим

К бичу привыкшие стада»...

Последующие страницы, истории этих дней должны рассказать о том, как народился, в массах подлинный большевизм, и как прокатился он волной по всей стране. Но волна эта поднялась в значительной степени после разгона Учредительного Собрания, после того, как революционная демократия не сумела организовать его защиту317. В дни октябрьского переворота действенной роли не играли ни та «чернь», о которой говорил Керенский и позже ген. Деникин, ни тот «мятежный охлос», который выдвигал Чернов, ни те «преступные элементы» в массах, которые, по мнению ген. Головина, определили особый характер последней стадии революции 17 года. Поэтому я и не могу повторить слова первого историка русской революции и октябрьского переворота (Милюков): «разбушевавшийся океан народных страстей поглотил вождей». Надо было еще время для того, чтобы вызвать «злых духов» из преисподней.

«В решающий момент в решающем пункте иметь подавляющий перевес сил – этот закон военного успеха есть также закон политического успеха», – писал Ленин уже после переворота. Большевики победили потому, что имели «мощный ударный кулак» в столицах. Бесспорно, столицы «в значительной степени решают политическую судьбу народа». Слишком велико психологическое значение центра, где бьется правительственная артерия, и где сосредоточена главная масса ценностей, материальной и духовной культуры страны. «Монологи» Петербурга и Москвы могли бы остаться изолированными эпизодами лишь в том случае, если бы квалифицированные общественные силы в центрах, захваченных неожиданным шквалом налетевшей бури, были своевременно переброшены в страну и там, в далеком тылу, пытались авторитетно сорганизовать национальное объединенное противобольшевистское движение.

Обстановка, в которой протекали октябрьские дни в столицах, не могла создать «стержня», вокруг которого начала бы «кристаллизоваться» воля к действию. Бессильной оказалась революционная демократия, ибо только единство целей могло бы претвориться в единство воли. Достаточно отчетливо в то еще время подчеркнул это один из лидеров народных социалистов Пешехонов в цитированной уже статье «Борьба с большевиками и большевизм», которая была напечатана 3 ноября в «Народном Слове». Он подводил итоги еще незаконченной тогда деятельности Комитета Спасения и констатировал неспособность действовать в решительный момент для двух главенствующих партий (с д. и с. р.), запутавшихся в противоречивых решениях. Образным фигуральным сравнением из простонародной сказки писатель пояснял, как за «дедку», держащегося за большевистскую «репку» (автор подразумевал здесь меньшевиков-интернационалистов) ухватились немедленно и «бабка» и «внучка». Этот «большевизм», проникавший и заражавший революционную демократию, парализовал и делал недейственным объединение, которое пытались создать вокруг Комитета Спасения. Пешехонов призывал к сближению тех частей партий, которые не были заражены большевизмом. (Такая организационная попытка была осуществлена лишь через несколько месяцев – это и был так называемый «Союз Возрождения России»). Несоциалистические круги русской общественности в те дни как то оказались в нетях – мы их почти не видим на ролях действенных. Партия народной свободы в воззвании своем 10 ноября высказывала уверенность, что «найдутся в стране силы, которые помогут ей (т. е. стране), как можно, скорее покончить с беспримерными в ее истории опасностями и бедствиями». Воззвание призывало «не мириться с положением, которое грозит гибелью России» и «противодействовать проведению декретов о мире и земле». Это была одна из тех словесных резолюций, о которых так отрицательно говорит в своих воспоминаниях Набоков, и в которых, по справедливости, он не видит никакого конкретного плана действия.

Мираж «мощного кулака» в столицах в силу внешней, по существу эфемерной победы большевиков в провинции был принят за действительность. Тем не менее, страна отнюдь не подчинилась молчаливо директивам, которые как бы шли из столицы. Совершенно ложное представление дает Троцкий, уподобляя отзвуки на октябрьский переворот февральской революции, «по телеграфу» охватившей Россию. Большевистский политический телеграф во всяком случае работал довольно неисправно. Лучшим опровержением Троцкого служит опубликованный «Правдой» 11 ноября, т. е. через две недели после переворота, список «важнейших городов, где власть находится в руках советов». B «важнейшие» города зачислены даже уездные города московской губернии, как Серпухов, Подольск, Орехово-Зуево. Но и этот «неполный» список очень относителен в смысле своей квалификации. Никакой «советской» власти не было еще в Киеве, Одессе, Ростове-на-Дону и во многих других перечисленных «Правдой» городах. Например, в Нижнем Новгороде формально провозглашена была «советская власть» лишь 21 ноября, а за три дня перед тем собравшийся в городе всероссийский почтово-телеграфный съезд приветствовал местный комиссар Временного Правительства – представителю же большевиков было отказано в выступлении. Оставляя в стороне далекую Сибирь, казачьи области318, Румынский фронт, где «октябрь» затянулся «на несколько месяцев», Украину с ее специфическими национальными условиями, приведшими, например, к тому, что в Киеве украинцы и большевики на первых порах выступили совместно против правительственных сил, а затем Рада ликвидировала большевистскую акцию, и, касаясь только центра, неизбежно приходится признать, что «красный октябрь» сравнительно медленно расползался по стране, несмотря на усилия «644» комиссаров, разосланных из Петербурга. В подмосковной Рузе только через месяц народились первые зачатки советской власти. Только 3 декабря пережил Новгород свой «октябрь», а в Боровичах Новгородской губ., по признанию местных большевистских летописцев, еще в январе 18 г. нельзя было открыто «называть себя большевиком». С таким же запозданием, лишь с прибытием отряда матросов, началась большевистская эпопея в Рыбинске. В Поволжье и на Урале это начало надо отнести к концу декабря. Крестьянский съезд в Воронеже (на 489 депутатов было только 24 большевика) держался до 28 декабря. В Вятке власть захвачена была губернским земским собранием, назначившим особый «Верховный Совет». В Вологодской губ. даже летом 19 года продолжало функционировать городское и земское самоуправление. Россия далеко не была еще большевистской. Выборы в Учредительное Собрание засвидетельствовали этот факт – несмотря на крайне благоприятные условия для большевиков и на значительные абсентеизм населения (местами на выборах голосовало не больше 35%) победители могли собрать в общем только четверть голосов. Таким образом, жизнь сразу опровергла утверждение Ленина, попавшего в «Правде» 9 октября: «мы не бланкисты, не сторонники захвата власти меньшинством» – «мы марксисты»... Это противоречие не могло, конечно, помешать Ленину продолжать утверждать, что «подавляющее большинство» населения на стороне большевиков и говорить уже о несоответствии выборов в У. С. с «волею народа» – эти выборы «вчерашний день революции». Никто уже не вспоминал торжественного заявления «вождя» на съезде советов, что большевики подчинятся воле народа, если с. р. получат в У. С. большинство. При таких условиях так называемая «диктатура пролетариата» могла держаться только на «силе штыков» новых преторианцев, как о том предусмотрительно говорил один из ораторов на июльской еще конференции большевиков.

Для того, чтобы свести в одну общую картину процесс «завоевания» большевиками страны или их «триумфального шествия», по выражению Ленина, надлежит еще проделать большую довольно специальную и кропотливую работу по изучению местных источников. При однородной со столицами общественной психологии провинция должна была повторить в миниатюре, в разных формах и видах то, что происходило в Петербурге и Москве – вплоть до словесных иногда фигураций319. Наблюдения над провинциальными особенностями этих фотографических пленок позволяют, не делая выводов, поставить один вопрос – он может служить, как бы, ответом на речь министра юстиции Малянтовича на одном из последних заседаний подпольного Временного Правительства, когда обсуждалась декларация о созыве Учредительного Собрания. «Временное Правительство, – говорил он 15 ноября по черновой записи протокола, – было совершенно одиноко, что и было доказано особенно ярко во время восстания. Казалось бы, что до восстания, когда каждому было ясно, что оно неизбежно, могли объединиться вокруг Временного Правительства, как единственного полюса против большевиков. Но этого не оказалось».

В маленькой провинциальной Калуге все сложилось по другому. 26-го октября городская Дума на совместном заседании с представителями политических партий, советов, профессиональных союзов и воинских частей вынесла резолюцию: «Собрание считает своим долгом принести торжественную клятву Временному Правительству в том, что силы, жизнь и имущество калужских граждан в распоряжении Временного Правительства». Для поддержки Правительства был создан временный исполнительный орган в составе губернского комиссара, командующего войсками, начальника гарнизона, городской управы и представителей профессиональных и политических организаций320. И получилось такое прочное положение, что Калуга могла сохранить свое собственное лицо и после падения Москвы – и столь яркое, что прибывшие в Петербург из Москвы для информации Временного Правительства о настроениях в провинции Шаховской и Кускова могли передать предложение Калуги «принять Временное Правительство». Само по себе это предложение, возможно, и запоздало. 14-го в Калугу прибыла из Москвы не то карательная экспедиция, не то «комиссия» по расследованию с представителями «Викжеля». Комиссия предпочла пойти по пути компромисса. По соглашению с «органом губернской власти по спасению революции» было установлено, что орган этот ликвидируется, и что власть передается особому «Революционно-социалистическому Комитету» из представителей всех социалистических партий. Большевики тотчас же попытались нарушить соглашение и вместо «Социалистического Комитета» образовать свой ВРК без участия меньшевиков и соц. революционеров. Он оказался «бессильным». Городская Дума при содействий ударников разогнала ВРК. Городом продолжал управлять формально распущенный «Орган губернской власти», и никто распоряжений большевистского ВРК не признавал. Так длилось еще почти две недели.

Власть Временного Правительства в лице его местных агентов, поддержанных революционной демократией, продлилась в Калуге на целый месяц. Одинокая, изолированная Калуга, организованно никем не поддержанная, естественно не могла сделаться всероссийский центром. Опыту Калуги суждено было в сущности остаться эпизодом. Но эпизод этот мог быть и во всероссийском масштабе321.

Если бы людям, действовавшим в октябрьские дни 17 года, открылась в свое время возможность заглянуть в книгу судеб и предвидеть, может быть, они и поняли бы, что «импровизацией» нельзя предугадать извилистых шагов истории, и тогда, верят но, насколько изменилась бы их общественная психика. И «бред» – так назвал Плеханов апрельские тезисы Ленина322 – бред «ничтожной кучки не смог бы охватить скорее пассивные народные массы. Никто, пожалуй, так ярко не определил практические лозунги «ленинизма», как «лучший большевик» Троцкий (такую характеристику дал ему Ленин – по отзыву, впрочем, самого Троцкого), вложивший в уста «величайшего человека нашей революционной эпохи» слова: «Тупицы! История делается в окопах, где охваченный кошмаром военного похмелья солдат всаживает штык в живот офицера и затем на буфере бежит в родную деревню, чтобы там поднести красного петуха к помещичьей кровле. Вам не по душе это варварство? Не прогневайтесь, – отвечает вам история. Чем богата, тем и рада. Это только вывод всего, что предшествовало».

Здесь дана не только историческая характеристика «ленинизма», но и последующей эпигонской идеологии «троцкизма» и «сталинизма». Это – сущность всей тактики «красного октября», всей кровавой проповеди«гражданской войны в мировом масштабе».

«Мы... коммунисты, с гордостью

можем сказать, что мы никогда

массу не обманывали!»

Бухарин.

Неожиданно Москва, где большевики в представлении Ленина могли, бы не только выступить первыми против Временного Правительства, но и победить, не встретив отпора, оказалась ареной самых длительных и упорных боев. Именно здесь вооруженная борьба затянулась на целую неделю и повлекла за собой наибольшее количество жертв. Число последних трудно поддается учету. Неизвестно на основании каких данных Бухарин в петербургском докладе Цент. Исп. Ком. Советов 6 ноября определяя их довольно произвольно в 5000 человек (цифру эту воспроизвел и Бьюкенен в своем дневнике) – вероятно, надо говорить о сотнях323.

На чем основывалась уверенность Ленина? В книге одного из деятелей московского восстания Пече «Красная Гвардия в Москве в боях за октябрь», носящей характер отчасти воспоминаний, мы находим любопытное указание. В подпольном большевистском штабе Красной Гвардии324, в значительной степени секретно даже от партийных организаций, задолго до октябрьского переворота велась техническая подготовка под «руководством» самого Ленина, причем он от времени до времени «проверял работу». Московские «ленинцы» утверждают, что план вооружённого восстания этим оперативным штабом был «своевременно и достаточно полно разработан», но знали о нем лишь несколько человек. Этот «план» и лег как бы в основу боевых действий в октябрьские дни.

Возможно, что московские планщики из ленинского штаба штудировали книги о тактике уличных боев, изучали и полицейский план подавления по районам московского вооружённого восстания 1905 года, но то, что они фактически называют предварительным планом восстания 17 г., никак нельзя назвать этим словом. Вот его основные положения: 1. Все военные действия направляются к одному центру. 2. Роль районов заключается в планомерном стягивании к центру своих военных сил. 3. Не упускать из внимания, что тылы будут для районов не безопасны. 4. Действия решительные и энергичные. 5. Наивозможно меньшее пролитие крови. 6. Охрана безопасности населения. Курьезно, что запись с этими очень неопределенными положениями под заголовком «Общий план революционных армий» случайно была найдена историком Сторожевым в архиве московского революционного комитета. Нашелся в сущности какой-то неизвестный набросок на отдельном листке, в котором последние пункты приписаны даже карандашом, и его то большевистские исследователи впоследствии превратили в тщательно разработанный предварительный план.

Никакого конкретного плана действительности не было, и московское восстание еще в большей степени, чем петербургское, было организовано в расчёте на ленинское «авось», хотя еще 14-го, по возвращении делегатов из Петербурга с решающего заседания Ц. К., был создан «партийный боевой центр» с «диктаторскими полномочиями» в целях подготовить «восстание для захвата власти». «Подавляющее большинство руководителей партийных ячеек», – признает один из деятельных участников восстания Мостовенко, – шло на объявление восстания «главным образом под давлением ленинградских событий». Еще утром 25-го партийные лидеры сидели и гадали: на кого им опереться. В протоколах заседания городского комитета за этот день имеется характерная запись. Некто Илья Цивцивадзе говорит: «нужно предположить, что Рябцов (ком. войсками) и меньшевики пойдут с нами, но если этого не будет, наш орган окажется висящим в воздухе, будет ужасная борьба в солдатской среде». Уверенности в солдатском гарнизоне таким образом нет, как не было ее и на предварительном «секретном» собрании 23-го, когда представители районов и «воинских частей» обсуждали возможность восстания. Общее мнение тогда формулировано было, приблизительно, так: «трудно сказать, выступят ли войска по зову московского комитета большевиков», но по зову Совета Р. Д., «пожалуй», выступят.

Тем более нет этой уверенности 25-го в отношении к организованным силам в районах. Если отбросить хвастливые заявления руководителей подпольного штаба красной гвардии, то с яркой очевидностью выступает тот факт, что к моменту восстания «актив московской организации не был приведен в боевую готовность», и что у защитников его не было «никаких реальных сил». Последние слова принадлежат не мне – я их заимствовал у одного из большевистских историков (Пионтковского). Районные мемуаристы иногда это подтверждают. Поистине с недоумением читаешь после обильного самохвальства сообщение о том, что, например, огромный бутырский район, один из самых демократических в Москве, к моменту восстания располагал всего лишь 20 красногвардейцами, вооруженными 7 винтовками. Я охотно допускаю, что районный мемуарист в данном случае преувеличил слабость района с целью подчеркнуть чудодейственную удаль и подвиги своих товарищей. Революционный энтузиазм пролетариата в октябрьские дни совершает невозможное – почти не умеющие обращаться с огнестрельным оружием рабочие, в числе 12 человек, ухитряются захватить 450 прекрасно вооруженных ударников и на «вечере воспоминаний» в 21 г. привести их в Бутырскую тюрьму и т. д. Итак, допустим преувеличения у бутырских и иных районных мемуаристов (бутырский район не представлял собою исключения), но, вместе с тем, сбавим и там, где мемуаристы (напр., в Лефортове и Замоскворечии) склонны к гиперболам противоположным. Совершенно поэтому естественно, что тот же Пече в своих районных воспоминаниях склонен был признавать, что на совещании районных организаций в гостинице «Дрезден» в ночь на 26 октября было высказано «много колебаний и неуверенности в успехе восстания».

Можно оставить в стороне партийные споры между безоговорочными сторонниками решительного образа действий и колеблющимися, более склонными к «выжидательной тактике». Важно отметить наличность этих колебаний. Расчёт мог быть только на сочувственное настроение. Но потенциальная сила далеко еще не всегда является силой реальной. Нужны благоприятные условия для того, чтобы эти силы развернулись. Благоприятные силы, конечно, были на лицо, и партийные весы склонились в сторону тех, которые настаивали на немедленном активном выступлении: «Война объявлена», – провозглашал 24-го московский орган ленинцев «Социал-демократ». – «Время переговоров прошло, надо начинать действовать».

Большевики не «заговорщики» – они выполняют лишь волю пролетариата. Как и в Петербурге, восстание надлежало произвести от имени Совета, сохраняя ту пресловутую «легальность», которая придавала перевороту форму самозащиты и давала надежду на возможность обмануть и вывести гарнизон на улицу от имени Совета. Для «защиты завоеваний революции от натиска контрреволюционных сил» необходимо создать особый советский «боевой центр» на пропорциональной основе с участием всех партийных фракций; задачей такого центра явится поддержка петербургского Совета, и тем самым он превратится, по мысли большевиков, в орган восстания.

В 5 час. дня 25-го в Политехническом Музее на соединенном заседании Советов Р. и С. Д. разыгрывается соответствующее комедийное действие. Представители революционной демократии спорят до ночи. О чем? В сущности никто не возражает против создания временного органа для борьбы с «контрреволюцией» и для содействия революционному порядку. Правительственная власть неудовлетворительна,– говорит, по отчету «Власти Народа», меньшевик Исув. Власть должна быть однородной социалистической с исключением цензовых элементов. Новый орган (в сущности временная правительственная власть при создавшейся конъюнктуре в Москве) должен представлять собою коалиции всех революционно-демократических организаций и должен быть создан для ограждения демократии от той «черной лавины, которая готова хлынуть на нее». На создании такого комитета из представителей советов, земства, городского самоуправления, всероссийских союзов железнодорожников и почтово-телеграфных служащих сошлись предварительно представители бюро всех фракций. Общей платформой являлось признание обязательными для всех решений собравшегося в Петербурге Съезда Советов325. В соглашении участвовали представители партии большевиков – но это было до решения о немедленном выступлении. Теперь боевой центр, по предложению большевиков, преследует другие задачи. Создавая Комитет для поддержки петроградского Совета, большевики переходят к непосредственному захвату власти. Это срыв Учредительного Собрания, – говорит с. р. Ратнер. «Остановитесь безумцы!» – восклицает Исув.

Такой критикой и ограничились выступления оппозиции. Временное Правительство как бы скинуто уже со счетов. Не раздалось и призыва оказать противодействие захватчикам. Пожалуй, понятно, что при таких условиях подавляющее большинство рядовой массы, собравшейся в Политехническом Музее, скорее должно было голосовать за достаточно ясное предложение большевиков, чем за двойственную и туманную позицию других представителей революционной демократии. 394 голосами против 106 при 23 воздержавшихся Военно-Революционный Комитет был санкционирован «пролетариатом». Представители партии с. р. уклонились вообще от голосования и отказались войти в ВРК. Меньшевики пошли в него, но не для того, чтобы содействовать захвату власти, как объявляла декларация, оглашенная Юговым, а для того, чтобы внутри Комитета бороться с «безумной авантюрой» большевиков и смягчать удары, которые падут на головы демократии.

***

ВРК начал функционировать326. В сущности захватные действия открыл партийный боевой центр, заняв еще днем «верными» караулами почтамт. Им же было дано распоряжение о прекращении выхода «буржуазных» газет путем фактического занятия типографии (типографию «Московского Листка» по собственной инициативе захватили «анархисты»). Розенгольцу было поручено «принять все меры для охраны Совета революционными войсками», и он потребовал немедленной присылки «1000» солдат с пулеметами из самокатного батальона. Все это было еще до выбора ВРК. «Ленинцы» как бы пытались поставить колеблющихся перед совершившимся фактом: война началась – «отступления быть не может».

Для «решительных действий» необходимы были, однако, реальные «боевые силы». Недостаточно было призвать гарнизон не подчиняться распоряжениям штаба округа, надо было вызвать солдатские массы на активность, – привести гарнизон в «боевую готовность». Некоторые из большевистских повествователей (напр., Подвойский) post factum пытаются изобразить такую картину. ВРК, не отдавая еще «боевого приказа» о выступлении сейчас же после «исторического» заседания Совета, т. е. в ночь е 25 на 26, разослал по казармам делегатов. Являясь в казармы, делегаты будили солдат и агитировали, не сообщая еще «ни дня, когда надо выступить, ни места, где надлежит собраться». Но «революционный инстинкт» сам по себе указывал путь, и утром 26-го солдаты массами устремились к Московскому Совету. Создалась угроза, что они здесь, как в мышеловке, могут быть захвачены лучше организованным и прекрасно вооруженным противником.

В эту довольно фантастическую картину приходится внести весьма существенные поправки на основании показаний самих большевистских мемуаристов. Делегаты имели определённую задачу – вывести из казарм возможно большее число солдат и привести их к центру в распоряжение ВРК. Революционного энтузиазма у гарнизона не оказалось. «Тысяча» самокатчиков, вызванных немедленно Розенгольцем, оказалась синей птицей, и поэтому так смутили вновь созданный ВРК появившиеся на Скобелевской площади реквизированные красной гвардией грузовики – охраны для них не было. Тов. Мостовенко было дано задание привести к Совету из Хамовнических казарм 193 запасный пехотный полк, считавшийся сочувствующим большевикам, так как незадолго перед тем он отказался выступать на фронт. В казармах Мостовенко нашел, по его словам, вместо нескольких тысяч всего 300–350 солдат. Ему удалось их вывести, несмотря на ночное время. Шли солдаты без торопливости, «мертвым шагом», по выражению мемуариста, словно приказ поддержать восстание – повседневное явление. Но вот; в чем загвоздка – «Тов. Мостовенко» выводил полк в воспоминаниях 27 года, в воспоминаниях же 22 г. выводил его «тов. Ангарский» (небезызвестный литератор Клестов). На него выступление 193 полка произвело в то время совсем не «удручающее впечатление». Явившись ночью в казармы, Ангарский начал обсуждать вопрос с полковым комитетом. Из обсуждения выяснилось, что организационных связей с этой воинской частью большевики не имели. Тем не менее комитет согласился на выступление. Дали знать по ротам: «Сонные одевались солдаты» медленно группами выходили на двор. Моросил пронизывающий осенний дождь. Было темно, сыро и холодно. Строились медленно. Спорили, несколько раз меняли решение и, наконец, заявили, что выступят утром». На другой день, – добавляет повествователь, – около 12 час. действительно три роты из полка выступили, но и те оказались «небоеспособными» (Будзинский).

Имеем мы и описание похода другого полка, 55-го, считавшегося твердыней ВРК и сыгравшего «колоссальную роль» в октябрьские дни. Полк давно уже был приведен в «боевую готовность», так как расположен был в «самом революционном районе» – в Замоскворечье. Выводил этот полк Будзинский. Даже основываясь на одних его показаниях, можно представить себе довольно отчетливую картину. Он сам относит, скорее ошибочно, свое выступление к 27-му» но это не имеет значения ибо обстановка в первые дни не изменялась – более поздняя дата, пожалуй, еще ярче иллюстрирует черту, которую я хочу отметить. «Твердо» полагаться можно было на 6 рот. Они и вышли в количестве чуть ли не 1500 человек. Очевидно, эта цифра существовала только в воображении автора. По дороге случилась «беда». От нечаянного удара прикладом о камень разорвалась винтовка. Тогда солдаты отказались идти в ночной тьме с такими винтовками и стали их бросать. Положение становилось «весьма грозным». Будзинскому все же удалось восстановить дисциплину, убедив воинов в том, что они «составляют часть незримой, но четко действующей организации». Но идти «драться» все-таки не решились и ограничились посылкой разведки к Совету. А это был момент, когда, по словам мемуариста, буквально нечем было «защищать здание Совета».

А вот Покровские казармы, где размещается весьма надежный для большевиков 56-й полк. Ночное бдение на 26-ое совершает здесь Аросев и уводит весь полк «целиком». Те же казармы утром. Прапорщик Эфрон является на службу. «Обычный будничный вид... Марширующие шеренги и взводы... Будто бы ничего не случилось... Прихожу в свою десятую роту... Проходящие солдаты отдают честь. При моем появлении раздается полагающаяся команда. Здороваюсь. Отвечают дружно. Подбегает с рапортом дежурный по роте... Происшествий никаких не случилось... Оглядываю солдат. Ничего подозрительного не замечаю и направляюсь в офицерское собрание... Командиры батальонов сообщают, что по батальонам тихо, и никаких выступлений ожидать не приходится». Кому же верить? «Белогвардейскому» показанию, напечатанному в эмигрантской «На чужой стороне» или воспоминаниям ли Аросева? Совершенно объективно должен высказаться не в пользу Аросева. Он свидетельствует, что энергией Ярославского, Ангарского и его удалось стянуть к Совету «большую часть войсковых частей». По признанию другого мемуариста сам Аросев 26-го утром определяя численность собравшихся около Совета воинских частей словами: «одна рота». «Плоховато», – добавлял он. Так и было в действительности. Собралась случайная, не организованная, плохо вооруженная толпа, которая не представляла собой реальной силы не только для «решительных действий», но и для простой самозащиты.

Как метеор, появился на Скобелевской площади «большевистский» 85-й пехотный «полк», приведенный пор. Ананьиным. Два часа простоял на дожде и под влиянием агитации так сразу разложился, что пришлось его увести поскорее в казармы. «Нет солдатских частей» и «мало рабочих красногвардейцев», – принужден пессимистично отметить и Ломов к вечеру 27-го. Едва ли не единственной опорой ВРК к этому времени являлись две-три сотни так называемых «двинцев»327, сгруппировавшихся, по-видимому, около Совета к моменту, к которому относится пессимистическое суждение Ломова. Эти «львы революции » все же не могли идти в сравнение с преторианской гвардией из кронштадтских матросов – о них до переворота еще будущий большевистский командующий в Москве Муралов в беседе с журналистами высказался довольно презрительно – эту «сволочь можно разогнать одним батальоном».

В сущности не удалось и другое начинание ВРК – захват кремлёвского арсенала в целях вооружения красной гвардии. Фактически большевикам удалось занять Кремль и притом с легкостью совершенно изумительной. Рано утром 26-го в Кремль явился назначенный ВРК политический комиссар Ярославский, и без противодействия с чьей либо стороны вступил в отправление своих обязанностей новый большевистский комендант прап. Берзин из состава того 56 полка, несколько рот которого несли здесь постоянную караульную службу. В то же время появились автомобили с отрядом красногвардейцев, были заперты ворота, организованы митинги и при сочувствии одних воинских частей и молчаливой пассивности других328 началась погрузка оружия. Вывезти его, однако, не удалось. С такой же молниеносной быстротой Кремль окружили, едва ли не по собственной инициативе, сильные пикеты из юнкеров и двух казачьих сотен. Захватчики оказались в осаде. ВРК решил двинуть в Кремль верные 251 (или 258) и 192 пехотные полки и в свою очередь окружить кольцом юнкерские пикеты. Но выпечь этот «слоеный пирог», как острил тогдашний уличный зубоскал, большевистским поварам не удалось. «Верные» полки по неизвестной причине оказались в нетях.

В ВРК создалось довольно «подавленное настроение». На колеблющихся наседают меньшевики, вошедшие в ВРК для противодействия «безумной авантюре», и требуют немедленно приостановить движение к Кремлю каких-либо воинских частей и отправить делегацию к ком. войсками Рябцову, чтобы избежать кровопролития. Происходит секретное заседание большевистской части ВРК с партийным центром – поставлен вопрос о ликвидации всей авантюры в виду ее безнадежности: – нет сил, не на кого опереться. Экстремисты доказывают, что теперь уже поздно идти назад, раз «гражданскую войну мы начали», нельзя оставить без поддержки Петербург и надо, во что бы то ни стало, наступать на Думу. Если крайние победили в спорах 25-го, то через день победа оказалась на стороне умеренных: 9 голосами против 5 решено было вступить в переговоры со Штабом через посредство меньшевиков.

Прежде чем говорить об этих переговорах, мы должны ближе познакомиться с тем, что происходило в другом лагере.

Безвластие всегда порождает анархию, которая, в свою очередь, неизбежно питает восстание. Так именно и было в Москве. Историк с полным недоумением должен остановиться перед явлением, которое Бьюкенен со слов будто бы Авксентьева, как мы знаем, назвал «преступным бездействием». Если не в Москве, то в Петербурге большевистские организации открыто готовились к перевороту, а Москва в такой ответственный момент оставалась без объединяющего правительственного центра. Правительство не удосужилось даже назначить комиссара после отъезда Кишкина329. Заместителей последнего фактически явился некто Григоров, лицо совершенно случайное на фоне московской общественной жизни, мало авторитетное и во всех отношениях незначительное330. Правительство представляли еще губернский комиссар к. д. Эйлер и комиссар градоначальства с. р. Вознесенский. Совершенно неуловимы черты, характеризующие их деятельность в эти дни. Выяснить ее тем более трудно, что до последнего времени, за исключением воспоминаний Вознесенского, со стороны антибольшевистской почти нет никаких свидетельских показаний. Мы можем в буквальном смысле слова потонуть в реке по большей части пустопорожних большевистских воспоминаний, с другой же стороны наталкиваемся на полное молчание. До некоторой степени естественно умолчание Вознесенского, попавшего свои воспоминания в Москве под углом зрения человека, который становился на другие политические рельсы. Но, по-видимому, ему почти и нечего сказать – то была не растерянность власти, которую мы так отчетливо видели в февральские дни, то было полное отсутствие власти: партийный мемуарист называет правительственных комиссаров «бессильными пешками». Как и в Петербурге, московская милиция оказалась совершенно не на высоте, легко предоставляя себя разоружать, легко объявляя нейтралитет и переходя нередко формально на сторону восставших. Ею никто фактически не руководил, ибо верхи пытались более «осмыслить» для себя происходящее движение и считали уже свою работу «без пользы и смысла», по позднейшему выражению Вознесенского: тогдашний начальник московской милиции утверждает, что он уже дважды подавал в отставку, не желая «продолжать участвовать в доигрывании комедийной игры во власть».

Командование войсками округа было вверено полк. Рябцову. То ли бесталанный человек, совершенно растерявшийся в сложный момент, то ли служебный карьерист революционной марки, не знающий, куда повернется дело и не желающий принимать на себя ответственность и боящийся переборщить, то ли идейный политик, отыскивающий компромиссы и искренно верящий в возможность мирной ликвидации конфликта – факт тот, что неопределенная и нерешительная политика командующего округом в первые дни восстания у многих вызывала враждебное недоумение и казалась двусмысленной. Все вышеуказанные черты как бы сплетались в командующем московским округом. Люди, непосредственно сталкивавшиеся с Рябцовым, отмечают некоторую присущую ему истеричность в действии. Возможно, что именно это свойство придавало большую двойственность его поведению в дни московской катастрофы. Авторитетом власти такой военачальник пользоваться не мог.

Ни Рябцов, ни другие представители Временного Правительства в Москве не получили никаких инструкций свыше, если не считать общей телеграммы, разосланной министром вн. дел Никитиным в 2 часа дня 25-го и предлагавшей городским и губернским комитетам организовать «самое решительное сопротивление» анархическим выступлениям и принять все меры для поддержки правительства органами самоуправления и другими общественными организациями. Казалось бы, ход событий в Петербурге 24 и 25 октября воочию показывал, к каким результатам приводит политика выжидания. Правда, в Москве в первые два дня очень плохо были осведомлены о том, что произошло в Петербурге331. Но все же мы знаем из рассказа государственного контролера Смирнова, что московский городской голова имея в течение дня несколько бесед по телефону с министром вн. дел, находившимся в осаде в Зимнем Дворце. Но директивы, очевидно, не были даны, и Москва должна была самостоятельно проделать свои опыт, повторить все те роковые, непоправимые ошибки, которые сделал Петербург.

Общее настроение в Москве, конечно, было аналогично тому, что мы видели в Петербурге, и основным мотивом этой общественной психологии была уверенность в том, что большевики, по образному выражению «Власти Народа» (органа демократического и общественного блока), являют собой вид «мыльного пузыря». Это сравнение довольно упорно проводится на столбцах газеты. 27 октября, когда московская обстановка определилась с достаточной отчетливостью, небезызвестный меньшевик, писавший под псевдонимом Н. Валентинова, в ответственной редакционной статье спрашивал: есть ли у большевиков сила? и отвечал: «Ничего». То, что есть – мыльный пузырь. Он лопнет через два дня и «дворник истории », взяв швабру в руки, «сметет всю нечисть в мусорный ящик истории», и будет она там гнить, как «скверное историческое воспоминание»332. Это будет завтра, – писал Валентинов. А сегодня, правда, нам приходится переживать тяжелые часы... И, публицист «Вл. Нар.» призывает всех организоваться и через домовые комитеты войти в связь друг с другом. «Побольше мужества», – заканчивает он, – «и поменьше желания, подобно цыплятам, отдаться в руки бесам анархии, погромщикам и еже с ними». Но подобные призывы не могли дойти до сердца обывателей, которых те же публицисты потом упрекали в равнодушии к своей судьбе. «Обыватели» за два дня перед тем читали самые успокоительные призывы командующего войсками о ложных «слухах», распространяемых «в обществе и печати», будто бы «что-то» грозит Москве. «Стоя во главе вооруженных сил округа», – писал Рябцов, – «я заявляю, что никакие погромы, никакая анархия не будут допущены. Сил на это достаточно»... Анархия будет «раздавлена». Сами представители городской власти, может быть, и не чувствовали себя так прочно – по крайней мере Вознесенский утверждает, что городской голова и его товарищи каждодневно боялись ареста, который мог быть произведен большевиками в здании Думы, поэтому кабинет городского головы был соединен тайным телефонным проводом с офицерским помещением 56 полка, расположенным в Кремле.

***

В Москве еще не было атмосферы гражданской войны, когда пришли первые известия о петербургском перевороте. Утренние газеты, как и петербургские в день переворота, были очень далеки от проявления какой-либо тревоги: так «Утро России» отчет об историческом заседании Совета озаглавило: «Ликвидация движения большевиков». Одновременно с заседанием Совета 25-го собралось и экстренное заседание городской Думы. Формально этo собрание было созвано для обсуждения принятого накануне Советом Р. Д., при протесте фракции с. р. и меньшевиков, так называемого «Декрета № 1» о приёме и увольнении рабочих и служащих, объявленного «обязательным» для всех московских предприятий. Естественно однако вступительная речь городского головы была посвящена не «декрету», а снижению Временного Правительства и действиям партии большевиков. Речь Руднева, в изложении газет333, отнюдь не имела боевого характера. Призывая Думу сохранить спокойствие и дать возможность высказаться тем, кто является единственным виновником катастрофы, руководитель думской политики говорил скорее о моральном осуждении большевиков: «мы, единственные носители законной власти в Москве, должны возвысить свой голос и заклеймить преступных виновников мятежа. Мы должны заявить категорично, что происходящему перевороту законно избранное демократическое учреждение своей санкции не даст». Конкретной задачей для Думы Руднев выставлял лишь охрану безопасности населения столицы334, в целях осуществления которой предлагал образовать особый Комитет безопасности из всех демократических организаций, включая советы... «В корниловские дни мы сумели объединиться для охраны суверенитета народной власти», – сказал в заключение городской голова: «Я верю, что мы сумеем сделать это и теперь».

Заключительные слова едва ли соответствовали моменту. В августовские дни революционная демократия пошла рука об руку с партией большевиков; в октябрьские дни борьба с «насилием меньшинства над большинством» с «преступлением перед народом», с «захватными попытками крайних левых » реально могла идти, как мы видели, только при содействии тех военных кадров, которые внутренне ощущали себя «корниловцами». Косвенное напоминание о «быховских узниках» лишь бередило не зажившую рану и отнимало пафос, без которого невозможна никакая борьба.

Газетный отчет отмечает, что лишь трое из последовавших ораторов (к. д. Астров, с. д. Кафенгаузен и н. с. Брюхатов) высказываются за поддержку Временного Правительства, другие как бы молчанием обходят этот вопрос. «К возгласам, раздавшимся в Думе, – говорит Астров, – я считаю необходимым прибавить еще один: «Да здравствует Временное Правительство». Конституционалисты-демократы выражают «полное доверие» Временному Правительству и окажут ему «свою поддержку, чего бы это нам ни стоило». Если для поддержки Врем. Правительства необходимо перестать быть соц.-демократом, я выхожу из партии и говорю: «Да здравствует Временное Правительство», – так заявляет Кафенгаузен335. Дума принимает резолюцию, предложенную фракцией с. р. и по внешности, как будто бы, далеко отходящую от позиции, которую заняли соц.-революционеры в заседании Совета... «Московская городская Дума, – гласит резолюция, – охраняя права, врученные ей всенародным голосованием, являясь единственным представителем воли всего московского населения и единственным полномочным органом государственной власти в Москве, заявляет: стоя на страже первейших основ государственного и революционного порядка, она будет решительно бороться с попытками захвата власти, откуда бы они ни происходили, и будет охранять нормальный ход жизни в городе, чтобы предотвратить грозящую в Москве гражданскую войну… М. Г. Д. призывает все московское население сплотиться вокруг нее для защиты Временного Правительства, дела революции и идеи народовластия». Приняв резолюцию, Дума постановила создать при Городском Управлении «Комитет Общественной Безопасности с представительством демократических организаций». Такая общая формула была предложена соц. рев., очевидно, с целью создать впечатление некоторого единства – в действительности получилось разъединение, ибо термин «представительство демократических организаций» мог быть толкуем разно. Комитет Общественной Безопасности сконструировался уже ночью, и в 4 ч. утра было отпечатано первое его объявление. В основу его организации лег тот самый проект, который был отвергнут накануне в Совете Р. Д. – с той только разницей, что представители демократических организаций (Советов Р. С. и Кр. Деп., Почтово-телеграфного и железнодорожного Союзов, Земства) группировались вокруг городской Управы, а так как в Управу входил Бурышкин, то получилось впечатление участия в КОБ и цензовых элементов. В действительности не только цензовые элементы были отброшены, но фактически исключались и все не социалистические группировки при весьма ограниченном и трафаретном понимании представительства от демократических организаций в советской практике336. Только по недоразумению Милюков в своей «истории» говорит об участии представителей партии народной свободы в думском Комитете. Астров, считая ограниченный состав КОБ нарушением постановления Думы, тогда же протестовал против того, что социалисты одни брали на себя ответственность за спасение города, и ушел, полагая «бессмысленным оставаться при таких условиях в коридорах Думы» (Из письма ко мне Астрова)337. Действительно «социалисты одни брали на себя ответственность за спасение города». В сложившейся конъюнктуре руководство в борьбе фактически переходило всецело в руки представителей партии социалистов-революционеров, так как представительство от демократических организаций в КОБ, особенно при позиции, которую заняли меньшевики, неизбежно должно было окраситься в определённый эсеровский цвет. Выполняя в сущности план, возникший в недрах Совета, КОБ в письменной форме предложил Исполнительному Комитету Совета РД прислать своих делегатов. В этом документе КОБ чрезвычайно отчетливо определил свою позицию, «принципиально» устраняя «какую-либо политическую платформу» и ограничивая формально свои задачи «охраной безопасности населения в период кризиса государственной власти впредь до разрешения его компетентным органом демократической власти». 27-го в Думе от Совета появился представитель меньшевистской фракции, но оставался он в КОБ всего лишь несколько часов, так как был отозван партией, признавшей недопустимым участие своего представителя в учреждении, которое употребляет вооруженную силу против рабочего класса, «хотя бы заблуждающегося в своем выступлении» (сообщение «Вперед» 28-го)338.

Присутствие в КОБ этого случайного посетителя из меньшевистских рядов, как и нар. соц. Филатьева (одного из товарищей городского головы), не могло, конечно, изменить общего характера Комитета, давшего основание партийной печати впоследствии говорить, что борьба в Москве шла под руководством Городской Думы и Комитета партии с. р.339. Во всяком случае под этим неофициальным флагом должна была производиться ликвидация большевистской авантюры в Москве. Это ясно почувствовалось, когда 27-го московского городского голову посетила делегация народных социалистов, (Волк-Карачевский и автор настоящего очерка). Позиция н. с. партии была чрезвычайно проста. Временное Правительство должно быть восстановлено в Москве. Все силы должны быть привлечены для решительного вооружённого отпора большевикам. Такова была сущность принятой резолюции (основные её положения были тогда же напечатаны во «Власти Народа»). Народные социалисты отрицательно относились к принципам, на которых была построена организация КОБ340. Москва пошла по другому пути и с фактом приходилось считаться. Жизнь требовала быстрых действий, а не рассуждений. Делегации было поручено довести до сведения КОБ о взглядах народных социалистов и о готовности партии тем не менее вложить свои небольшие силы в общее дело. Таким образом вопрос шел о получении лишь инструкции от того центра, которому группа себя фактически подчиняла. Я боюсь передать не точно ответ Руднева, но смысл его был таков: КОБ располагает всеми необходимыми средствами, благодарит за готовность помочь и не приминет воспользоваться этой помощью, когда в ней представится необходимость. Это был как бы ушат холодной воды; в сущности официальное содействие группы отклонялось – это и регистрирует дневник современника, которым мне часто приходится пользоваться при изображении московских событий. Вероятно, по мнению руководителей КОБ, слишком «правительственная» позиция н. с. группы, слишком агрессивная в отношении к захватчикам власти могла дискредитировать в глазах масс позицию КОБ, во всяком случае создать лишние трения и осложнения341.

Еще меньше КОБ хотел связываться с непопулярным Правительством. Местные агенты Правительства не были допущены в Комитет даже в целях информационных – входил в Комитет лишь представитель штаба. Вознесенский в своих воспоминаниях зарисовал характерную сцену. Он рассказывает про первое решающее заседание КОБ. Правительственные комиссары не были допущены на заседание и нервно расхаживали в коридоре около кабинета городского головы, ожидая решений, которые будут вынесены в этот важный момент. Искать логики не приходится – «комиссар» градоначальства, воспоминания которого мы цитируем, в силу своей партийной принадлежности получил доступ в КОБ.

***

В такой психологической обстановке становится понятен более чем «сдержанный приём», оказанный в КОБ прибывшему 27-го в Москву члену Временного Правительства Прокоповичу. В полемическом письме в редакцию «Руль», напечатанном 1 августа 22 г., Прокопович так поясняет свой приезд в Москву: «Днем 26-го состоялось под моим председательством совещание товарищей министров, бывших в Петербурге. На этом совещании я указал на необходимость после потери Петербурга организовать сопротивление в Москве и просил дать мне соответствующие полполномочия. Эти полномочия были мне даны, и 27-го утром я был в Москве...342. В Москве большевистское восстание было уже в полном разгаре. Прямо с вокзала я поехал в Городскую Думу, где заседал Общественный Комитет с В. В. Рудневым во главе. Выяснив положение – тогда большевики занимали уже Кремль – я вызвал в городскую Думу командующего войсками покойного Рябцова и спросил его, как мог он допустить занятие Кремля. Рябцов ответил мне, что он, как военный, может лишь исполнять приказания гражданских властей. Ни Врем. Правительство, ни Общественный Комитет в Москве прямых приказаний вступить в борьбу с большевиками ему не давали. Тогда я, опираясь на данные мне собранием тов. министров полномочия, отдал ему приказ занять Кремль. Рябцов исполнил приказ, и Кремль был занят». Мы увидим, что такое изложение событий с фактической стороны не совсем соответствует действительности343. Сам по себе несколько категорический тон воспоминаний Прокоповича находится в резком противоречии с обстановкой, которую описывает, например, Вознесенский. Ошибочно относя появление Прокопоича к первому заседанию КОБ, т. е. к 26 октября, Вознесенский говорит «Оба они (Прокопович и Хрущев) сели скромно в углу кабинета на мягком темно-сером диване, не подавая признаков жизни, и просидели на нем до конца заседания, молча созерцая происходящее». Вероятно, посещение Прокоповича КОБ с информационными скорее целями не было уже столь молчаливо. Колебание и известное выжидание были бы законны – Прокопович был единственным членом Временного Правительства344 в Москве, где он нашел уже нечто сложившееся, с чем приходилось считаться. По словам Милюкова (Милюков писал соответствующие страницы на основании рассказов действовавших лиц) Прокопович предложил «кооптировать (?) КОБ во Временное Правительство», но идея создания такого суррогата Вр. Прав, сочувствия не встретила. Едва ли подобное предложение Прокопович мог сделать. Очевидно, речь шла о кооптации отдельных лиц. Насколько мне известно, такое предложение действительно было сделано городскому голове, кооператору Беркенгейму, бывшему одно время тов. министра, может быть и еще кому-нибудь. Но это скорее были разговоры и предположения в частном порядке – в КОБ, по-видимому, никогда этот вопрос официально на обсуждение не ставился. С откликом на эти предположения мы встречаемся в записях одного современного полуофициозного документа, названного публикаторами «Информационный Дневником КОБ»345: так под датой 27-го, 8 час. Веч. отмечается: «в Москве будет, по-видимому, объявлено Временным Правительством министерство продовольствия со своим техническим аппаратом», а в 10 ч. 45 м. значится: «идет вопрос о судьбе центральной власти Временного Правительства».

Между КОБ и «Штабом» в Александровском военном училище, где обосновался Прокопович, установились холодные отношения. Если не было открытого конфликта, то были трения, возникшие, очевидно, на почве переговоров, которые пытался вести представитель Временного Правительства с различными общественными кругами. Чрезвычайно характерно, что в воззваниях КОБ ни разу даже не было упомянуто Временное Правительство.

Неблагодарная задача расшифровывать намеки – конкретных данных об этих переговорах у нас нет. Приходится все-таки коснуться того, что попало в печать, так как вряд ли можно безоговорочно присоединиться к выводу первого историка революции, утверждавшего, что отстранение представителей Временного Правительства произошло «как-то автоматически, само собой, как неизбежный результат соотношения сил, вступавших в борьбу». Милюков, достаточно осведомлённый о деятельности своей партии, писал: «другой идеей министра и его товарищей было опубликовать воззвание к населению, приняв тем самым на себя руководство борьбой. Тезисы этого воззвания были спешно составлены при участии членов партии к. д.». Воззвание должно было показать Москве, что «несмотря на захват правительства в Зимнем Дворце Временное Правительство не погибло, и что в Москве имеются налицо его представители, готовые возглавить собой сопротивление Москвы вооруженному покушение на власть, созданную революцией». Однако, и этому плану, – глухо говорит Милюков, – не суждено было осуществиться. Из текста лидера партии к. д., находившегося в эти дни в Москве, с очевидностью вытекает наличность, если не соглашения, то каких-то переговоров с партией народной свободы.

То, что такие переговоры происходили, подтверждают и мои личные воспоминания. 29-го или 30-го энесовский комитет, в свою очередь, послал двух своих членов переговорить с Прокоповичем. Целью переговоров были не общие вопросы, а выяснение конкретного предложения. В виду прекращения выхода газет346, н. с. комитет стал издавать информационный листок на шапирографе и расклеивать его на улицах. Эту случайную информацию и хотели превратить в более систематическое осведомление населения о том, что делается, и что надлежит делать, т. е. придать информации и принципиальный характер. Казалось, что подобное осведомление должно идти от находящихся в Москве представителей Временного Правительства. Если из хроникерского сообщения «Власти Народа» (28 октября) читатели могли узнать, что в «совещаниях » КОБ принимают участие представители Врем. Правительства Прокопович, Хижняков, Хрущов, то никто уже в Москве, за исключением ограниченного круга лиц, не мог знать, что члены Вр. Прав, принимают как бы непосредственное участие в руководстве вооруженной борьбой. Между тем такое выявление лица (Вр. Правительства принципиально представлялось важным. Делегации эн-эсов Прокопович сказал, что этот вопрос надо обсудить, и что он свой ответ ставит в зависимость от переговоров с другими общественными группами и в частности с партией к. д.

В своем кратком письме в редакцию «Руля», полемически заостренном в сторону каких-то неопределенны «правых»347, Прокопович не упоминает об этих переговорах, но рассказывает как бы другой эпизод. Я должен изложить его словами самого мемуариста. Письмо Прокоповича было написано в виде ответа на статью, появившуюся в «Новом Времени». «В статье г. П. В-ева, – писал Прокопович, – говорится о совещании общественных деятелей с H. Н. Щепкиным во главе в Москве в присутствии моем и приехавшего от Каледина шт. кап. Соколова... На этом совещании было, по словам Соколова, доложено предложение донского атамана Каледина прислать помощь Москве. Но товарищи министров от этой помощи отказались... Об этом совещании я впервые узнал в Париже. Думаю, что и «товарищи министров, оказавшиеся от помощи» едва ли знали об этом совещании, никто и никогда мне о нем не говорил. Возможно, что это совещание находится в связи с весьма странным предложением, сделанным мне на 3-й или 4-й день восстания в Москве четырьмя общественными деятелями от имени каких-то общественных кругов. Эти лица предложили мне, единственному министру, уцелевшему от ареста, объявить себя «диктатором» и обещали в таком случае поддержать меня... Поддерживать же Временное Правительство в целом они не хотели... Я объяснил им, что ни к каким авантюрам не чувствую склонности. Во всяком случае, более чем странно то обстоятельство, что шт. кап. Соколов, как «посланец Каледина», ходил во время восстания к каким-то общественным деятелями и не сделал соответствующего предложения ни мне, ни Рябцову. Если это предложение было официальным, то и нужно было его сделать лицам, официально действующим от имени Временного Правительства»... «Это фантастическое предложение, – добавлял от себя Милюков, – характеризует настроения правых кругов».

Постараемся приоткрыть скобки и немного заглянуть в закулисную темноту. Ничего «фантастического» там не окажется. Прежде всего о миссии шт. кап. Соколова. К сожалению я не знаю ни характера её, ни официального или официозного её происхождения. Ясно, что речь не могла идти о реальной присылке помощи со стороны Каледина. 29-го на запрос Духонина о возможности отправки отряда казаков с Дона для содействия правительственным войскам в Москве Каледин телеграфно ответил: «посылка противоречит постановлениям Круга и требует наличия чрезвычайной необходимости для оправдания в глазах казаков. По нашим сведениям большевистское движение идет быстро к ликвидации». Но было другое. Как мы знаем, Верховный Круг предлагал Временному Правительству переехать в Новочеркасск и отсюда повести борьбу с большевиками. Этот призыв Богаевского через Ставку был передан Верховному Главнокомандующему и председателю Временного Правительства. Телеграмма Богаевского была напечатана во всех выходивших тогда в столицах газетах, в том числе 27 октября и во «Власти Народа», органе, близком Прокоповичу. Надо думать, что Соколов был прислан для установления непосредственного контакта. И естественно, он и по внутренним симпатиям и по внешним причинам, попал в так называемый «Совет общественных деятелей»348. Не мог же он обратиться в КОБ, для многих из членов которого «калединская реакция», как мы то видели по Петербургу, являлась жупелом, куда худшим, чем эфемерная власть большевистских авантюристов? На контакте с Советом общественных деятелей определенно настаивали и представители Совета Кар. Войск в Петербурге. Не мог Соколов искать и официальных представителей Временного Правительства, которое формально в Москве не объявлялось. Еще более странным было бы непосредственное обращение к Рябцову при его двусмысленной позиции – лишь формально можно было назвать командующего войсками представителем Временного Правительства. Наконец, политические переговоры требовали контакта не с военными властями, а с политическими кругами.

Эти переговоры могли бы быть не так «бесплодны» в ходе событий, как это представляется Милюкову. Нельзя было рвать казаков на борьбу с большевиками и в то же время всю казачью акцию представлять реакционным движением в стране. Такое логическое противоречие не могло содействовать уничтожению колебаний, которые появились у казаков и в Петербурге, и в Москве и на фронте, и побуждать казаков отказаться от состояния нейтралитета. Результаты должны были получиться противоположные. Не этим ли противоречием следует до некоторой степени объяснять пассивность немногочисленных казачьих сотен в Москве, начавших действовать при штабе, а потом склонившихся больше к нейтралитету? Не тем же ли следует объяснить отчасти и ту легкость, с которой делегаты ВРК убедили 7-й. казачий сибирский полк, двигавшийся из Каширы и подошедший почти вплотную к Москве, объявить себя «нейтральным»?

Из слов Прокоповича вытекает, что в беседе с четырьмя общественными деятелями, посетившими его, о казаках не было речи. «Авантюрой» в глазах Прокоповича являлась общая постановка вопроса. Но не изменила ли ему память в данном случае? Среди этих четырех, насколько мне известно, были H. Н. Щепкин и проф. Новгородцев, т. е. два видных члена партии народной свободы. Отчетливо выясняются таким образом и те общественные круги, от имени которых велись переговоры с представителем Временного Правительства. То был «Совет общественных деятелей», т. е. как раз те круги, которые не проявили никакой деятельности в критические дни в Петербурге. Едва ли вопрос о «диктатуре» мог быть поставлен в той упрощенной форме, в какой передает о нем Прокопович – слишком разительно было бы противоречие с заявлением, сделанным перед: тем Астровым в публичном заседании городской Думы. Довольно ясно, что в предлагаемой концепции противопоставлялось руководство защитой Москвы от имени Временного Правительства (фактически это означало бы «диктатуру» Прокоповича), руководству борьбой от имени только социалистического КОБ. Эти круги выдвигали и другое лицо на роли руководителя военными операциями: на место Рябцова рекомендовался ген. Брусилов, популярность и авторитет кот3ораго могли бы привлечь к делу большие военные силы349.

Могла ли изменить ход борьбы такая постановка? Здесь приходится уже гадать. Во всяком случае тогда очень многие считали «роковой ошибкой» то, что Временное Правительство не выявило себя, в Москве – об этом, например, солидарно говорили 15 ноября в заседании уже распущенной большевиками Городской Думы к. д. Астров, меньшевик Грановский и нар. соц. Брюхатов. Приходится еще раз подчеркнуть, что закулисная сторона переговоров и намечавшихся комбинаций в эти дни не отчетливы в силу отсутствия каких-либо документов и даже воспоминаний действовавших лиц.

Московская конъюнктура сложилась так, что реальной силой, которая могла противодействовать наступлению ВРК, должен был руководить КОБ, в значительной степени чуждый этой силе. И почти неизбежно военная сила и общественное руководство оказались в состоянии коллизии. КОБ – как свидетельствовал позднейший отчет в партийном комитете н. с. Филатьева о своей деятельности в Думе, – с первых же дней был весьма обеспокоен тем «правым уклоном», который обнаружился в «штабе», несмотря на левое возглавление. Вероятно, только присутствие Прокоповича в Александровском училище сглаживало углы и препятствовало рассуждениям приобрести более резкий характер. В конце концов был установлен своего рода modus vivendi. И в таком соглашении, очевидно, главную роль сыграл Прокопович, окончательно оказавшийся от официального возглавления борьбы именем Временного Правительства.

В первые дни в Москве, даже по выражению «Известий», создалось «нелепое» положение. Об этой нелепости свидетельствовали заборы и стены домов, на которых рядом красовались и объявления ВРК и воззвания КОБ и приказы командующего войсками. Ни та, ни другая сторона не хотела открыть первой военные действия, и обе обвиняли друг друга в провокации. «В то время, когда одна старалась делать все, чтобы избежать гражданской войны, – гласило объявление Рябцова 27 октября, – другая явно готовила оружие и принимала все меры подготовки». «Мы с первых шагов действовали так, чтобы избежать кровопролития, чтобы не было пролития братской крови, но мы ничего не могли сделать», – скажут деятели ВРК. – «Всеми средствами мы избегали боя, шли навстречу переговорам, но мы должны были мобилизовать свои силы, потому что имели вооруженную силу юнкеров против невооруженной силы солдат и рабочих». Это была лишь дешевая демагогия. Мы видели уже чем объясняется в действительности неожиданное «миролюбие» пытавшихся поднять знамя восстания. Ощутив ясно, что за ними нет реальной силы, они готовы были идти на уступки и охотно откликались на предложение посредничества миротворцев из социалистического лагеря.

Чем объясняется миролюбивая позиция, которую занял КОБ в первые дни. Хроникеры «Власти Народа» усиленно подчеркивают это миролюбие – «всеми силами избежать кровопролития» и инициатором такой позиции выставляют Рябцова. Такая позиция бесспорно отвечала настроению масс, еще чуждых в то время психологии гражданской войны. Она была бы понятна для КОБ, если бы позади не было Петербурга с захватом Зимнего Дворца, если бы в Петропавловской крепости не заключена была половина коалиционного Правительства, если бы глава Правительства не двигался с казаками на Петербург, если бы гражданская война еще не начиналась, и не были бы известны последствия, к которым может привести пассивная политика. В таких условиях элементарное, моральное чувство должно было уступить политической целесообразности. Быстрыми и решительными действиями можно было бы остановить, по крайней мере, в Москве в тогдашней обстановке углубление гражданской войны. Но сознания как бы всероссийской ответственности, которая ложилась на Москву в силу сложившейся конъюнктуры, не было у руководителей КОБ. Кто-то и где-то должен был разрешить вопрос в общем масштабе; значение Москвы, столичного центра, низводилось на уровень какой-то провинции, где надлежало лишь сохранить относительный порядок. А между тем, едва ли не прав был большевик Ломов, тогда же высказавший убеждение, что исход восстания в Москве до некоторой степени предопределяет судьбу всего переворота.

Трудно было взять на себя ответственность за начало гражданской войны – так и Филатъев объяснял выжидательную позицию КОБ. Уверенность в том, что большевистское выступление удастся ликвидировать мирным путем, питала не только обнаружившаяся слабость зачинателей гражданской войны, но и сознание, что партия, фактически руководящая деятельностью КОБ, сумеет ввести в русло разбушевавшуюся стихию и повести за собой московский гарнизон. Не изжиты были еще летние иллюзии, связанные с импозантной победой соц.– революционеров при выборах в местные самоуправления350. Это самовнушение мешало не только действиям, но и накоплению реальной силы для борьбы; организацией такой силы занялись большевики с момента, когда вынуждены были признать преждевременность начатого наступления и занять по их словам «строго выжидательную позицию». Такая позиция еще более питала иллюзии КОБ. По словам Филатьева, Рябцов уверял КОБ, что он в два часа может оправиться наличными силами с ВРК, и что нет никакой необходимости форсировать события. Из газетных сообщений того времени мы узнаем, что Рябцов считал «недопустимым» вводить в дело, грозящее военным столкновением, воспитанников юнкерских училищ. Юнкера могут быть привлечены только к охране учреждений и к защите населения. Столь же решительно командующий войсками возражал и против вооружения «обывателей», ибо это повлечет за собой только расхищение оружия. Может быть, все это было бы целесообразно, если бы центральная власть ил организация, взявшая на себя её функции, действительно обладала достаточно организованной силой, но все это становится какой-то бравадой после того, как события показали, что, кроме юнкерских школ, за Штабом никаких регулярных частей не оказалось – разве только на первых порах две сотни казаков. Если архив Штаба сохранился, то в будущем возможно обнаружатся меры, которые предпринимал Штаб для приведения в боевую готовность тех воинских сил, на которые он рассчитывал в случае активного выступления. Я не мог найти пока и намека на такую распорядительную деятельность. Гарнизон был предоставлен самому себе. С поразительною беспечностью Штаб не принял никаких мер к охране оружия и снарядов, даже к самоснабжению, и тем да нельзя облегчил задачу ВРК.

Сознательно или бессознательно Рябцов был загипнотизирован словоговорением и свою военную задачу видел только в переговорах, которые должны были привести к взаимному соглашению351. Так и ставился вопрос в первый день, когда Рябцов самостоятельно вел переговоры с ВРК, как мы видели, по инициативе последнего. Еще 26-го, по большевистским сведениям, произошло принципиальное соглашение о ликвидации обеими сторонами всех действий. Оставалось только реально договориться о форме этой ликвидации и главным образом урегулировать по соглашению с «полками» кремлевский инцидент. Возникшие осложнения целесообразнее описать ниже. Отметим пока лишь уступчивость, склонность к которой проявлял командующий войсками. Наглядно это сказалось при урегулировании вопроса о выводе двух «рот» 56-го полка из Почтамта. «Революционный» караул подлежал замене юнкерскими караулами из Алексеевского Училища. Во избежание столкновения большевик Аросев и меньшевик пор. Ровный, состоявший в должности помощ. команд, войсками, едут в Почтамт. По дороге оба представителя революционной демократии «по товарищески» беседуют о превратностях судьбы – кто мог ожидать, что они окажутся в разных вооруженных лагерях. На месте происходит своеобразный договор: захватчики остаются на местах, правительственные войска уводятся.

Такая соглашательская политика Штаба вызывала не только недоумение, но и протест со стороны КОБ. И не столько по «приказу» Прокоповича, сколько под нажимом КОБ и еще более под непосредственным напором волнующейся вооруженной силы, явно начинавшей выходить из подчинения командования, Рябцов должен был изменить свою соглашательскую линию. Упомянутый «Информационный Дневник» отмечает уже 26-го, «юнкера утром постановили, если Рябцов не будет действовать активно, сменить его и назначить другого».

В совокупности вся эта выжидательная и соглашательская тактика должна была разлагать солдатский гарнизон. Корреспондент «Власти Народа», специально побывавший в разных казармах с целью познакомиться с настроениями солдатских масс, отмечает «мучительные колебания», с которыми он встретился там352. Надлежало разобраться в той сложной партийной кухне, где социалистические повара стряпали свои замысловатые комбинации. В самом деле, пойдемте на гарнизонное собрание 27 октября, созванное Президиумом Совета С. Д., присоединившимся к позиции КОБ353. На собрании присутствует более 2000 человек. Председательствует на нем с.-р. Урнов, не принадлежащий по своим политическим настроениям к левому крылу партии, почти подошедшему к большевизму. Его окружает «коалиционный президиум». И, как будто бы, довольно неожиданно докладчиком на этом собрании выступает большевик Усиевич по предварительному договору от имени всех фракций и заявляет, что соглашение между фракциями почти состоялось, и что таким образом удастся предотвратить кровопролитие. Соглашение основывалось на том, что утром 27-го группа левых с.-р. и даже каких-то представителей «центра» заявила ВРК о своем согласии вступить в Комитет при условии его реорганизации в духе той согласительной формулы, которая была выработана на объединенном заседании Советов 25-го, т. е. создания комбинированного революционного центра из КОБ и ВРК (7 представителей от Советов и 10 от других организаций). ВРК охотно теперь дал принципиальное согласие на такую комбинацию, и миротворцы из лагеря меньшевиков, только что вышедшие из состава ВРК, направились с согласительным проектом в КОБ. Правда, насколько можно судить по газетному отчету, на гарнизонном собрании произошла полная неразбериха, когда представители отдельных фракций стали аргументировать свои позиции и вносить «поправки» в информацию о петербургских событиях, доложенную на собрании Усиевичем. Очевидно, и сам газетный репортер не очень разобрался в сущности, когда писал, что горячий и искренний призыв председательствовавшего соц.– революционера к забвению фракционных споров и к организации единого фронта потонул в хаосе разбушевавшихся страстей, превративших собрание в «нечто бесформенное». Когда большевистский оратор на основании «достоверных» сведений сообщил, что выступил ген. Корнилов, и что ген. Каледин объявлен диктатором, хаос должен был получиться еще больший. По тут же было сообщено и достоверное – о том ультиматуме, который около 7 час. веч. предъявил командующий войсками Вр. Комитету.

Не должно ли было произойти на этом гарнизонном собрании нечто аналогичное тому, что отметил в своих воспоминаниях Станкевич о митинге в Царском Селе, когда один из слушателей со злобой плюнул и закричал оратору: к черту всех ораторов, все перепуталось, ничего не пойму. Собравшиеся 27-го должны были уяснить себе такие нюансы партийных взаимоотношений: социалисты-революционры, группирующиеся в КОБ, это не те социалисты-революционеры, которые входят ныне в соглашение с ВРК, это, даже не те, к которым примыкает председательствующий. И все они еще только 25-го совместно выступали от объединенной фракции. Надлежало уловить нюансы и у социал-демократов: объединенцы, участвующие в ВРК, меньшевики, вышедшие из него, меньшевики, примыкавшие к КОБ (в президиуме Исполнительного Комитета Совета С. Д., вошедшего, по-видимому, в состав КОБ).

Не трудно понять, что в описанных условиях подавляющее большинство гарнизона предпочло занять нейтральное положение в начавшейся заварухе, несмотря на инстинктивное, быть может, сочувствие заманчивым и простым лозунгам большевистских демагогов. Надо сказать, что к этому нейтралитету в сущности призывали и все руководящие органы тех общественных организаций, которые входили в КОБ. Так Советы С. и Кр. Д., партийный комитет с. р. и военная организация этой партии призывали гарнизон не выступать с оружием без приказа Совета Сол. Д. – это был контр-призыв на приглашение ВРК. Отметим, что призыва активно выступить с оружием в руках на защиту КОБ так совсем и не появилось. 29-го Исполнительный Совет Р. Д. призывал лишь выносить постановления о прекращении кровавой борьбы, т. е. повторял те самые призывы о прекращении «братоубийственной войны», которые раздавались от имени десятки, избранной в противовес эсеровско-меньшевисткому Исполнительному Комитету Совета С. Д. на собрании «полковых» комитетов 28-го (созвано было уже одними большевиками). Свидетельские показания со стороны самих большевиков не раз отмечают успехпроповеди среди солдат воздержания от вооруженных выступлений: напр., из суворовских казарм (Сокольники), где полковой комитет уговорил солдат занять «нейтральную позицию», представителям ВРК удалось вывести всего лишь 30 человек. Такими группами, большими или меньшими по количеству людей, ВРК на первых порах и сколачивал свои военные кадры. То были не воинские части, а группы, откликавшиеся на призыв к «самочинным выступлениям», к которым с 26 октября стал приглашать ВРК. Нет никакого сомнения, что, если бы КОБ вступил на такой же путь, и он нашел бы свои активные кадры в рядах солдатских частей московского гарнизона. На призыв соц.-революционеров солдаты откликнулись бы, – утверждала Ратнер на процессе в Москве, но социалисты-революционеры призывали только солдат и рабочих «оставаться на своих местах и не выходить на улицу».

КОБ не только не пошел по такому пути, но, быть может, невольно всей своей деятельностью сам препятствовал активной самодеятельности общества. Призывая всех объединиться около Думы, как единственной законной власти, КОБ не только не возглавил того порыва, который поднялся в Москве под влиянием петербургских событий, но, относясь к нему боязно и сдержанно, скорее ставил препоны тому, чтобы этот порыв возмущения превратился в широко развитое и организованное движение. Комитет Общ. Безоп., по словам Ратнер, «не являлся органом вооруженной борьбы».

***

В упомянутом письме в редакцию «Руль» Прокопович делает правильное, на мой взгляд, заключение: «Москва пала не столько благодаря силе большевиков, сколько благодаря нашему бессилию. Очень большой резерв сил, могущих быть на нашей стороне, бездействовал». Прокопович имел в виду офицеров, которых в Москве числилось, как показала произведенная вскоре большевиками регистрация, около 30.000. Из этой массы сражалось только несколько сот. Кто в этом виноват? Со стороны КОБ, никаких шагов для привлечения офицеров к борьбе не было сделано. Комитет боялся этих сил, – боялся усилить позиции контр-революционеров, по выражению Ратнер на процессе с.-р. Те сотни добровольцев, о которых говорит Прокопович, появились только в результате частного совещания представителей воинских частей, желавших поддержать Временное Правительство, которое было созвано в экстренном порядке 27-го в Александровском училище по инициативе некоторых членов совета офицерских депутатов. Шумное и беспорядочное собрание довольно образно описано в единственных, кажется, напечатанных воспоминаниях об этих днях Ефрона354. Характерной чертой собрания является крайне враждебное отношение к командующему войсками, которого тщетно пытаются долгое время отыскать. Не могли с ним переговорить накануне и командиры полков. А слухи ползли о том, что командующий ведет «какие-то таинственные переговоры с главарями предателей». Командующий «изменил» – эти слова у всех на устах. Нужен новый командующий. И только призывы «старших» к лояльности, напоминание о воинской дисциплине несколько успокаивают собрание. Создаются роты «по ста штыков», выбираются начальники и устанавливается выборное общее командование, вручаемое полк. ген. штаба Дорофееву. Самотеком пришли эти офицеры, и скорее приходится удивляться, что число их в центре определялось в несколько сот. В действительности, конечно, этих добровольцев было больше. К тому, что зарегистрировано в центре, надо прибавить те маленькие партизанские группы или отряды самообороны, которые также самочинно возникают в процессе боев. Разведка ВРК впоследствии постоянно отмечает в разных местах наличность офицерских групп в 7, 10, 15 человек, как бы не связанных с центром и действующих самостоятельно.

Почти такую же картину представляет собою организация и других добровольческих дружин. Против большевиков дралось 200 добровольцев – студентов и гимназистов, – продолжает Прокопович. Он говорит, конечно, только про центр – про тех дружинников, которые сосредоточились в штабе на Знаменке и которые, возможно, были завербованы самочинным бюро по организации «белой гвардии», пристроившимся в электро-театре на Арбатской площади. Цифра необычайно мала, если принять во внимание взбудораженный отклик студенческой молодежи на первых же порах при выступлении большевиков: уже 26-го в Университете началась по инициативе кадетской фракции запись студентов, желающих зачислиться в дружинники. В «Известиях» число записавшихся в добровольческие отряды определялось в 600 человек. 80 проц, всего студенчества, по мнению большевистских исследователей, оказалось в рядах противников ВРК.

Отмечу один чрезвычайно показательный пример для характеристики условий, при которых протекало это добровольческое движение. Одну из наиболее определённых позиций занял союз инженеров, заявивший что он «всецело на стороне Временного Правительства» и предоставляет в его распоряжение все свои силы. Союз призывал своих членов «смело и решительно выполнять свой гражданский долг всюду, где для этого представляется возможность». Инж. Жилинский организовал дружину добровольцев. Инициатор, вероятно, чрезвычайно преувеличивал, когда говорил о 1500 человек, записавшихся в нее. Предполагалось действовать преимущественно в Замоскворечье, где у Жилинского были особые связи – и район был наиболее организован в смысле большевистских сил и настроений. Жилинский рассказывал мне, что его инициатива встретила решительную оппозицию в КОБ. Не знаю, «кадетское» ли настроение союза инженеров, откуда были почерпнуты основные кадры, вызвало сомнение; желание ли сдержать проявление гражданской войны в рамках действий только законной власти, но Жилинский должен был официально даже распустить дружину. Сам он причислял себя к группе социалистов-революционеров и некогда состоял в рядах «террористов». Это был человек исключительной энергии и, распустив официально, он все же продолжал действовать с небольшой дружиной, которая, как мы увидим, совершила акт, пожалуй, наиболее эффектный среди вооруженных выступлений, имевших место в течение шестидневного боя.

В то время, когда большевики в дни переговоров и соглашений всю свою энергию направляли на организацию районов, на создание объединяющих местных партийные, действия боевых центров, КОБ не принимал никаких мер к организации районной самодеятельности. И на местах скорее фактически подавлял самочинные начинания. Вслед за КОБ и Московский губернский совет Кр. Деп., в свою очередь, призывал население не выходить без особой надобности на улицу, не собираться кучками и т. д. В результате в сфере деятельности ВРК партизаны были сцеплены с местными районами и стояли в непосредственной связи с центром. Это сыграло огромную роль в последующие дни. КОБ был совершенно оторван от партизанской деятельности на местах. Самочинно образовавшиеся отряды действовали самостоятельно на свой страх и риск без связи между собой и без связи с центром. Действовали изолировано, и действия их были обречены на неудачу.

Самое объявление военного положения в Москве, последовавшее вечером 27-го, было только на руку ВРК, ибо лишь затруднило ту «самооборону» населения, к которой призывала, например, «Власть Народа» в противоречие с официальными лозунгами КОБ. «Граждане и товарищи, – гласило воззвание КОБ, – военное положение ведет за собой много тягот, но введение его вызвано крайней необходимостью, и пусть все проникнутся сознанием этой необходимости». Эта необходимость диктовалась больше бюрократической традицией. При отсутствии полицейских сил, на окраинах военное положение абсолютно не имело никакого значения, в центре же, где население было более законопослушно, оно психологически понижало дееспособность. Газетный хроникер в первый же день военного положения отмечал равнодушие публики, словно её не касалось происходившее кругом. Но ведь приказ Рябцова на основании военного положения и сводился только к тому, чтобы превратить каждого, почувствовавшего себя гражданином, в обывателя. Для того, чтобы избежать ненужных жертв и не стеснять выполнения боевых заданий, приказ командующего войсками запрещал выход на улицу без особого пропуска от домового Комитета, запрещал всякого рода сборища, предписывал уведомлять Думу о всех домах, где в окнах или на крышах находятся вооруженные люди, грозил пулеметным и артиллерийским обстрелом домов, откуда последуют выстрелы... Если и нашлось несколько домовых комитетов (в так называемых «буржуазных» домах), которые вопреки официальным приказам превратили свои дома в «крепости», создали свою собственную вооруженную охрану, даже обзавелись пулеметами (сообщение «Власти Народа»), то делали они это не для борьбы, а для самозащиты в случае нападения погромщиков и грабителей, о которых говорило официальное объявление. Другие, может быть, в своей пассивной лояльности видели лишь проявление того «чувства сознательности» граждан, о котором упоминал приказ...

Все дело заключалось в том, что стратегия возможного уличного боя органически не входила в сознание тех, кто взял в свои руки верховную распорядительную власть.

Выжидательную и пассивную позицию КОБ и Штаба в первые три дня с достаточной яркостью можно себе представить, познакомившись с тем, что происходило в Кремле 26–28 октября, когда представители ВРК вели переговоры с Рябцовым. По причине удивительной неряшливости воспоминаний даже более или менее ответственных руководителей восстания (а мы, к сожалению, за малым исключением, принуждены почти всегда выслушивать лишь одну сторону) довольно трудно точно в хронологической последовательности и в деталях дать описание кремлевского инцидента. Достаточно указать, что сдача Кремля, происшедшая 28-го утром, даже самим большевистским комендантом Кремля, прап. Берзиным, отнесена в воспоминаниях к утру предшествовавшего дня.

Берзин вспоминал впоследствии о затруднениях, которые он испытывал 26-го, когда Кремль был «занят»: «Уже полдень, положение прежнее – ни то, ни се. Ясного распоряжения – принимать решительные меры, не останавливаться на полпути, всех офицеров безразлично арестовывать – не было. Поэтому было боязно переборщить. Директивы открывать огонь не было». Не столько отсутствие директив и боязнь «переборщить» связывали руки нового коменданта, сколько настроение солдат. Прибывшие на автомобилях для погрузки оружия из арсенала красногвардейцы и 18 «двинцев» во главе с тов. Страховыми образовавшие сейчас же в Кремле местный «революционный комитет», пытались разлагать караул, но, по-видимому, дело больше свелось к «веселым» разговорам за чаепитием в клубе на тему: могут ли победить «красногвардейцы», у которых «мало силы и оружия». По признанию самого Берзина рассчитывать мог он только на свою восьмую роту, числившуюся во втором батальоне 56-го полка и составленную из новых людей. Первый батальон считался «надежным» в правительственном смысле слова; вторая и третья роты, – добавляет другой мемуарист, Жаров – были под влиянием «меньшевиков». Прислуга броневиков считалась эс-эровской. Украинский дивизион по принципу национальности полагал, что он должен стоять в стороне от заварухи. Другими словами, активное меньшинство при попустительстве пассивного большинства задавало тон.

«Ни то, ни се» продолжалось до тех пор, пока делегаты ВРК (Ногин, Муралов, Аросов) не вступили в непосредственные переговоры с командующим войсками. Очевидно, было несколько встреч и сепаратных телефонных разговоров с Ногиным, который только что вернулся из Петербурга в новом звании комиссара правительства (Ногин состоял и представителем московского совета). Одну из таких встреч (вернее всего ее надо отнести к 26-му) описал член делегации ВРК Струков. ВРК продолжал вести двойную игру и хотел добиться в переговорах с Рябцовым приблизительно таких же результатов, которые получились при переговорах о выводе войск, занявших Почтамт. Посетив Рябцова в Кремле355, делегация при посредстве третчиков из состава Совета С. Д. с. р. Уркова и меньшевика Маневича пыталась убедить командующего войсками не выводить солдат 56-го полка из Кремля и не заменять обычных караулов юнкерскими отрядами. Чрезвычайно показательны мотивы, которые выдвигались представителями ВРК – они стараются действовать на самолюбие солдат. Нельзя «лишать» полк «почётного долга окарауливать Кермль». Нет никаких мотивов для такого «оскорбительного» решения. Пусть Рябцов объяснит юнкерам, что «нервничать незачем», что требования большевиков «законны и скромны», что вывод обычного караула «безпричинен и нетактичен», что ВРК хочет только избежать кровопролития и т. д. Ответ Рябцова был, по словам мемуариста, неопределенен; он сказал, что окончательно ответит по телефону.

Не совсем, очевидно, разобравшись в двойной бухгалтерии ВРК, хроникер «Власти Народа» о результатах переговоров сообщал, что ВРК согласился на отозвание находящихся в Кремле частей, но последние отказались подчиниться распоряжению. Ночью по городу распространился слух, что Рябцов арестован в Кремле. На другой день, т. е. 27-го, «Власть Народа» опровергала этот слух, но вместе с тем под заголовком «Арест Рябцова» газета давала совершенно изумительную информацию, свидетельствующую о той полной неразберихе, которая царила кругом: «Командующий войсками Рябцов задержан юнкерами. ВРК, как это ни странно, принимает меры к освобождению полк. Рябцова». Можно придти в полное отчаяние от такой «информации»356. Помогает разобраться в ней только то, что в нашем распоряжении имеются краткие записки доклада, в свое время сделанного Филатьевым. Желая убедить солдат 56-го полка выполнить его приказ, Рябцов отправляется вновь на переговоры в Кремль. Долго он не возвращается. Уже к ночи в КОБ появились крайне взволнованные помощники командующего войсками, Ровный и Маетрюков с сообщением, что Рябцова в Кремле чуть не убили, и что только вмешательство Ногина и Муралова спасло ему жизнь; из Кремля его не выпускают, задержав в качестве заложника. Члены КОБ «нелегальным» путем вызвали представителей ВРК и к 2 часам ночи добились возвращения Рябцова. Рябцов заявил, однако, что он оставался в Кремле по собственному желанию, что он не подвергался никакой опасности, и что ни арестом, ни смертью ему не грозили. По мнению Филатьева, Рябцов замалчивал то, что было в Кремле по каким-то «тактическим соображениями. Вместе с тем Рябцов уверял, что никаких активных действий предпринимать не надо, что он позволил себе несколько изменить условия соглашения и надеется безболезненно достигнуть смены 56-го полка, если не юнкерами, то солдатами из «верного» 192-го полка. Так как директивы КОБ сводились к тому, чтобы не доводить дело до «столкновения», очевидно, тактика командующего войсками в данном случае больших возражений не вызвала.

Большевистские мемуаристы дают некоторые сведения о том, что происходило в Кремле с Рябцовым. Один из них, Страхов, говорит, что Рябцов в сопровождении Ногина, Муралова и др. появлялся в Кремле три раза. Берзин рассказывает, что Рябцов прибыл в Кремль вместе с делегатами ВРК и выступил на митинге перед казармами: «он говорил, что в подвалах Кремля хранится весь запас русского золота и много других ценностей, что охрану Кремля надо поручить юнкерам. Тут как закричат на него солдаты: «Долой его, к черту! Мы Кремль всегда охраняли. Юнкеров в Кремль не пустим. Довольно!» Чуть не избили Рябцова. Муралов обращается к Рябцову: «Ну, вот, видите. Говорил я вам, что 56-й полк из Кремля не уйдет. Юнкеров вводить не следует и незачем». По воспоминаниям Страхова357 толпа действует более агрессивно. «Рябцов сделал много резких выпадов в сторону красногвардейцев и тех солдат, которые стали на сторону красногвардейцев. Солдаты здесь закричали: «Ура!» схватили Рябцова, подняли на воздух и кричат: «Раскачать, да ухнуть об землю, чтобы костей не было». Некоторые так озверели, что кричали: «Рви его на куски, затем об землю, давай рвать». Я крикнул: «Товарищи, на гауптвахту его, куда раньше вас сажали, а теперь его посадите»... В это время вмешался Ногин: «Тов. Страхов, оставьте его и дайте нам – мы сами с ним разберемся»... По словам Берзина, вместе с другими делегатами командующий войсками вышел из Кремля через Троицкие ворота.

Пожалуй, в данном случае спорные даты и детали не имеют значения, так как они совершенно не изменяют самой сущности. «Ни то, ни се» все еще продолжалось в Кремле. Подобная нерешительность или стремление «всеми средствами» избегнуть кровопролития вызывали сильный ропот в военной среде. Сами делегаты ВРК рассказывают о той враждебной атмосфере в манеже, где собрались офицеры, юнкера и казаки, через, которую нужно было пройти им в момент посещения Кремля. Но почти такую же враждебность встречал и Рябцов. В течение дня 27-го в юнкерских училищах, в школах прапорщиков, в манеже происходит текучий митинг; выносятся резолюции, отправляются делегации в Думу с требованием смены командования. На митингах предлагают Брусилова. Из Александровского училища,– рассказывает Эфрон, – целый «взвод» идет к Брусилову на Пречистенку, но тот отказывается «по болезни»358.

Ружья начали сами стрелять. Под вечер 27-го около Думы произошло первое боевое столкновение между юнкерами и группой «двинцев», пробиравшихся на Скобелевскую пл. к Совету359. Нет никакого сомнения, что только под этим напором военных низов КОБ решил выйти из состояния миролюбия. На основании объявления Москвы «на военном положении» командующий войсками предъявил ВРК ультиматум с требованием сдаться, очистить телеграфную станцию и Кремль.

Одна теория не могла успокоить взбаламученное море, тем более, что Рябцов отнюдь не склонен был прибегать к решительным мерам и после предъявления «ультиматума». Всеми голосами против одного КОБ решил все таки под влиянием Рябцова ждать до утра 28-го добровольного очищения Кремля. Такое решение вызвало взрыв негодования в военной среде. Находившиеся в Манеже готовы были самовольно идти на приступ Кремля. ВРК через своих сексотов получил сообщение, что юнкера на митинге решили ночью двинуться; к Совету и ликвидировать ВРК. И только горячие и настойчивые убеждения наиболее авторитетных членов КОБ, не нарушать дисциплины самостоятельным выступлением, предотвратили возможные даже эксцессы. Филатьев вместе с Рябцовым в течение ночи объезжая военные училища, а Руднев убеждая собравшихся в Манеже. Настроение было до чрезвычайности повышенное, по адресу Рябцова раздавались обвинения в крайне резкой форме. Военная молодежь подчинилась дисциплине, но видно было, как падало боевое настроение, уступая место глубокому недоверию (заключение одного из непосредственных участников в переговорах).

В ночь на 28-ое никаких выступлений около Кремля не произошло. Если последовать за неудержимыми фантазиями некоторых большевистских мемуаристов, желающих безмерно подчеркнуть «геройство масс», то окажется, что в ночь с 27-го на 28-ое октября вокруг Кремля велись такие бои, с которыми, как утверждают эти «авторитетные» свидетели, несравнимы даже крепостные бои во Львове, Кракове и т. д.360. Можно было бы лишь, как курьез, привести выдержки из этих воспоминаний, но в них всегда, впрочем, проскальзывает и зерно правды, характеризующей обстановку. Так мы знаем, что в ночь с 26 на 27 среди солдат в Кремле идут «отчаянные споры», на чьей стороне окажется победа. В конце концов согласились утром двинуться в бой и отогнать юнкеров. Остаток времени до утра посвящается уже дебатам, кому принадлежит «честь» выступить первыми – солдатам ли 56 полка или роте 193 полка. Но утром не выступили. Предполагали в первую очередь двинуть броневики, а те оказались занятыми офицерами украинского дивизиона, охранявшего Николаевский дворец. Оказалось, что рота 193 полка, довольно случайно попавшая в Кремль, рвалась в бой по той простой причине, что желала вернуться в казармы и соединиться с полком. И комендант должен был ее выпустить, воспользовавшись временным снятием юнкерских караулов по распоряжению Рябцова. Так что и сражаться было не с кем. Стали тогда «лихорадочно» готовиться к осаде, так как из ВРК по телефону сообщили о возможности наступления юнкеров. В 10 ч. 55 м. вечера комендант Берзин отдал приказ в пять минут привести гарнизон в боевую готовность. В 11 ч. 40 м. юнкера из Верхних Торговых Рядов на Красной площади открыли по Кремлю ружейный и пулеметный огонь; били по Кремлю и трехдюймовки, расположенные около Штаба у Арбатских ворот. В «ярость» пришли роты 56-го полка и отстреливались «без всякой пощады». 45 минут продолжался «ураганный огонь», не причинивший, впрочем, большого вреда – у осажденных обнаружилось трое легко раненых. Уже 2 часа ночи. Вдруг шум, крики «ура» со всех концов Москвы: «Наши идут выручать». Но украинский дивизион уже требует сдачи: это армия прибыла с фронта во главе с ген. Алексеевым и окружает Кремль. Лестно охранять Кремль и «весело» беседовать за чаепитием. Но хуже, когда нет хлеба и воды. И солдаты 56 полка наседают на Берзина: «ты нас обманул». Создается настроение враждебное к коменданту – он сам вынужден это признать.

В 6 час. утра от командующего войсками поступает повторное требование сдаться в течение все тех же пяти минут. Берзин открывает ворота, и юнкера стройными рядами входят в Кремль. В большевистской исторической печати, признающей сдачу Кремля большой тактической ошибкой ВРК, принято утверждать, что Кремль был захвачен «обманным путем»: Рябцов де убедил молодого и неопытного Берзина, что ВРК уже ликвидирован и Кремлю остается только сдаться. По утверждению других Рябцов не столько убедил, сколько обманул в прямом смысле слова: прервав телефонное сообщение Кремля с ВРК, он от имени ВРК предложил Берзину сдать Кремль. Бонч-Бруевич заподазривает даже здесь прямую «измену» со стороны большевистского коменданта. В действительности довольно ясно, что Кремль был сдан в значительной степени под напором самой солдатской массы. Столь же несомненно, что никаких боев около Кремля не было – совершенно невероятно было бы умолчание об этих боях в социалистических газетах (в том числе и во «Власти Народа»), вышедших 28 октября.

Я до известной степени нарочно привел некоторые цитаты из воспоминаний, не имеющих никакой исторической достоверности, потому что нечто аналогичное в большей или меньшей степени мы найдем во всех большевистских описаниях московских октябрьских боев. С таким критерием осторожности надо подходить к каждому мемуарному документу, вышедшему из недр ВРК361. С такой оговоркой приходится сразу же подойти к изложению событий, непосредственно последовавших за сдачей Кремля. Началась жестокая расправа с обезоруженным врагом, – утверждают большевики: ротами строили и расстреливали захваченных в плен солдат. Расстреливали вплотную из пулеметов и орудий362. К сожалению, даже Милюков без должной критики отнесся к этим показаниям и занес на страницы своей истории сообщение: «последовали расстрелы солдат арсенала». В действительности же было не так. Один наивный мемуарист рассказывает: «Когда вошли юнкера в Кремль, был удобный и решительный случай в пользу Красной Гвардии – они шли густыми колоннами и страшно были робки и не смелы. Вот в этот момент можно было побить все колонны не только из пулеметов, но даже из винтовок». Одна из групп не разоруженных солдат открыла огонь по юнкерам, которые бросились назад к воротам с криками: «измена». Прикрывавший юнкеров броневик, который не в меру рьяные «ленинцы» приняли за свой, начал стрелять. Жертвы были с обеих сторон. Филатьев исчислял их в 30 человек. Прокурор палаты н. с. Сталь, бывший, может быть, даже среди очевидцев происшествия, говорил о потере юнкерами 1 человека и о расстреле 100 солдат. Странная немного пропорция. Мы имеем еще одно свидетельство – в записях небезызвестного Бартенева (сына), найденных в Кремле Бонч-Бруевичем: по его дневнику исчисляется 16 убитых и 74 раненых. Эти цифры у большевиков превращаются в 180 (у историков), в 197 в газете «Социал-Демократ»363, а в донесении разведки ВРК в 250–300 человек. Я склонен доверять больше филатьевскому показанию и не только в силу спокойствия и уравновешенности этого свидетеля. Показательно, что ВРК перед заключением договора о сдаче КОБ 2 ноября поручил своему члену Голенко собрать все случаи расправы юнкеров с солдатами. В докладе Голенко расстрел «арсенальцев» 28 октября даже не упомянут. Некий Буравцев со слов Берзина, находившегося вместе с ним в кремлевской тюрьме, говорит всего лишь о «нескольких» расстрелянных; косвенно это подтверждает и сам Берзин в своих воспоминаниях364.

Так закончилась достаточно тягучая кремлевская эпопея. Переоценивая под влиянием Рябцова свои силы, КОБ непосредственно после сдачи Кремля объявил: «восстание подавлено и засевшие по призыву большевиков в Кремле 8 рот (?) с 40 пулеметами, сдались без единого выстрела. Но в Москве в разных местах имеются засады людей... Для осмотра и освобождения улиц, по распоряжению командующего войсками, по городу будут ездить броневые автомобили и ходить патрули, которые в случае вооружённого сопротивления или стрельбы откроют огонь». КОБ приглашал граждан «не скопляться на улицах и без крайней нужды не выходить из домов» и еще раз признавал «нужным теперь, когда можно считать мятеж в Москве подавленным, заявить, что он не допустит никакого контрреволюционного движения».

Как будто бы, несколько преждевременно объявлял КОБ о своей победе. Каково же было господствующее настроение на Скобелевской площади? Если по словам одних мемуаристов, при обсуждении полученного ультиматума не было никаких сомнений и «ультиматум» даже не голосовался – так, например, утверждает историк московского совета Игнатов; то, по словам других, члены ВРК испытывали «большие колебания»: «никогда мое сердце так не трепетало, – писал Аросев, – как в тот раз, когда приходилось решительно голосовать: отвергнуть ультиматум или нет». «Ультиматум» был отвергнут. Так ли было в действительности?

Протоколов заседаний ВРК 27 октября и последующих ближайших дней не сохранилось. В разное время по разному большевистские исследователи и мемуаристы объясняли этот пробел. В начале объяснения были простые. В бурные дни октября ВРК не вел протоколов своих заседаний – тогда он менее всего заботился об «истории» (предисловие к сборнику 1922 под редакцией Овсянникова). Неожиданно однако обнаружился черновик протокола 28-го. Придумали другое объяснение. Все протоколы с 25 по 28 были «сожжены» в тот момент, когда постановлением ВРК в здании совета «были оставлены только товарищи, непосредственно связанные с боевыми действиями». Это был только «стратегический» маневр. Зачем же было жечь протоколы? Не проще ли было их унести? На обыденном языке это просто называется паникой. Со следующего дня, с момента возвращения секретарей, возобновилось регулярное протоколирование заседаний. Но уже «совершенно непонятным образом» ланка с протоколами от 29–31 октября «исчезла» из Совета. Кто похитил папку и для какой цели, установить «невозможно было». Можно помочь большевистским историкам одним предположением – протоколы были уничтожены во время переполоха 31 октября при налете на Совет броневика противника (о нем будет сказано ниже). Впоследствии все же были найдены черновые записи различных заседаний ВРК до 1 ноября (они опубликованы в «Кр. Архиве»), но никаких следов не осталось от заседания 31 октября.

Из сохранившейся черновой записи протокола 28-го (ее случайно к себе на квартиру унесла секретарша) мы узнаем, что дважды в течение заседания обсуждался по инициативе левых с. р. вопрос о возможности переговоров с КОБ. Несмотря на «категорический» отказ большевиков обсуждать вопрос о соглашении на базе роспуска ВРК, в конце заседания вновь поступает «заявление» левых с. р. о том, что КОБ оставляет вопрос об организации власти открытым и готов вести переговоры лишь о ликвидации ВРК, который подлежит преданию суду. Это требование ультимативно, – «после чего начинается наступление на Совет». ВРК вновь решает не обсуждать вопроса в такой постановке. Едва ли можно однако объяснить настойчивость «дипломатической работы» посредников только тем, что производили они ее для «очистки совести», как пытаются утверждать большевистские исследователи: позиция ВРК была тверда и непоколебима. Здесь врывается диссонанс, довольно хорошо комментирующий формальную запись протокола. В течение суток, истекших с момента предъявления ультиматума, помимо посредников со стороны365, действовали и посредники из состава самого ВРК. Так Городского Голову посетили Ногин и Ломов. Когда? Вероятнее всего вечером 27-го – это более всего соответствует обстановке. Возможно, что это было и 28-го, когда начавшиеся боевые действия показали, что в центре города положение «революционных советских войск» стало критическим, по признанию оперативной сводки «Социал-Демократа», и когда командующий войсками объявил, что «Кремль занят. Главное сопротивление сломано», и говорил о предстоящих боевых действиях в связи с тем, что «еще продолжается уличная борьба»366.

Если следовать за воспоминаниями одного из участников делегации Ломова, совершенно непонятно, с какой целью ездила большевистская делегация в «штаб контрреволюции». «Руднев и компания пытаются изобразить власть», – пишет Ломов...367. «Мы плюем с Ногиным на все разговоры, демонстративно обрываем на полуслове объяснения, едем обратно... По дороге злобные выкрики, револьверные и винтовочные выстрелы юнкеров провожают нас... Через час после этого разговора с Рудневым: телефонный звонок последнего. Он требуем немедленной и безоговорочной сдачи московского Совета, в противном случае юнкера обстреляют Совет. Резко обрываем разговор и организуем оборону Совета»...

Совсем другое впечатление произвела делегация на тех, кто был в Думе – впечатление полной растерянности. Приезжала она для переговоров о ликвидации ВРК, условия которой КОБ были формулированы в пяти пунктах: 1. Безоговорочная сдача ВРК и суд над членами его. 2. Сдача всего оружия, находящегося в распоряжении ВРК и расформирование большевистских полков. 3. Передача власти в Москве Городской Думе. 4. Большевики должны объявить, что борьба велась с ними, а не с советами. 5. Осуществление перемирия возлагается не на КОБ, а на военную власть. О каком либо коалиционном органе нет уже помина. По утверждению Филатьева, Ногин и Ломов соглашались на все требования, за исключением предания суду ВРК, и обещали свой окончательный ответ сообщить по телефону368.

Единственно, в чем показания Ломова не противоречат рассказам другой стороны, это в определении настроения военной молодежи при появлении делегации. Но это настроение было весьма характерно и в отношении к КОБ. Военные потребовали прежде всего, чтобы переговоры происходили в присутствии их представителей. При выходе из кабинета городского головы делегация, действительно, была окружена враждебной толпой, кто-то плюнул Ногину в лицо и потребовалось энергичное вмешательство Руднева, который, выхватив у кого то револьвер; заявил, что он тут же на месте застрелится, если будет допущено какое-либо насилие. Руднев затем проводил делегацию вплоть до «территории» ВРК369.

Едва ли можно даже сомневаться в том, что несколько бравурный тон воспоминаний Ломова мало соответствовал действительности. После ультиматума в ВРК создалась «ужасно подавленная атмосфера» – таких характеристик можно привести не мало. Отдельные штрихи мемуаристов иногда не плохо очерчивают положение. Вот стоит у окна, задумавшись, будущий автор истории московского совета. Он только что прибыл в Совет. Настроение и по его словам было «подавленное». Подходит к нему Смидович и говорит задушевно-отеческим голосом: «что, Ипатич, повесят, ведь, тебя, милый человек. А ты еще молодой»... Вот Шлихтер, покинувший председательское место на бурном объединенном собрании районных дум и по телефону спрашивающий председателя московского Совета Ногина, куда ему направиться для «конкретной работы». «Никуда сейчас не надо ходить» – не то печально., не то безнадежно отвечает Ногин и вешает телефонную трубку. Пытается позвонить по телефону Шлихтер в партийный комитет, и там ему отвечают: «Никакого распределения товарищей для работы нет ». Один из рядовых мемуаристов позже откровенно признал: теперь мы можем сказать «у нас был – нуль».

Надежды свои руководители ВРК возлагают уже не на прямое действие, а на объявление всеобщей забастовки в ответ на полученный ультиматум. Но результат забастовки может сказаться лишь на следующий день, между тем угроза действиями, связанными с ультиматумом, висит над ними Дамокловым мечом. Ведь теоретически до начала активных действий всего лишь 15 минут! Если не выступит сам Рябцов, то возможно самочинное выступление юнкеров и офицеров. Фактически положение таково, что два-три десятка белогвардейцев, по мнению Мещерякова, могли бы арестовать весь Совет. В недрах ВРК столь велика растерянность, что этому члену партии, стоящему далеко от военных организаций и не входящему в состав штабной головки, поручается «отыскать» какую-нибудь военную часть для защиты Совета.

Критическое положение, которое очень реально ощущали наиболее трезвые члены ВРК, толкало их на путь поисков соглашения370. Посредники говорили, что в самой Думе «назревает раскол», и это может сделать КОБ более податливым. «В Рев. Ком. я застал Исуфа и еще одного меньшевика», – вспоминает Игнатов про вечер 27-го: «Настроение было подавленное, что-то такое обсуждали. Исуф говорил, что они (т. е. КОБ) понимают, что мы слишком зашли далеко, но не следует окончательно жечь моста. Это будет полный разгром пролетариата ». Как будто бы, открывалась лазейка, которой и хотела воспользоваться делегация ВРК в лице Ногина и Ломова. Неуступчивость КОБ, возможно, объясняемая и внешним напором, привела к решению принять ультиматум. Если бы такого решения в действительности не было, совершенно непонятны были бы позднейшие обвинения Ногина со стороны некоторых членов левицы в том, что он скрыл в свое время от ВРК пункт о предании суду. Внутренняя борьба в самом ВРК и пассивная тактика КОБ приводили к двойственности и к противоречивой позиции. Ультиматум, формально не отвергнутый, повис в воздухе, и пятнадцать минут, после которых должны были последовать решительные действия, растянулись почти на сутки. Но и после того, как «действия » начались, они отнюдь не были решительными.

***

В сущности сам КОБ в воззвании к населению 28 октября по поводу объявления Москвы на военном положении достаточно отчетливо формулировал вред своей выжидательной тактики: «Все попытки соглашения с большевистским военно-революционным комитетом, которые делал КОБ, ни к чему не привели... было допущено самое широкое расхищение оружия, пулеметов и снарядов из разных мест и снабжение ими большевистских организаций. В городе идет усиленная погромная агитация. Захватываются комиссариаты, типографии, гаражи, склады, расхищаются склады с оружием. Все это ведет к усилению анархии и произвола в Москве»...

«Двухдневная попытка предотвратить гражданскую войну – в свою очередь констатирует донесение Штаба Рябцова в Верховную Ставку, помеченное вечером 27-го, – привела только к усилению позиции большевиков и уменьшению наших шансов». Как бы в ответ ген. Дитерихс, переговаривая со Штабом 28-го по прямому проводу, усиленно рекомендует: «не останавливаться на ультиматуме»: уличные движения должны подавляться быстро и решительно. Но в Москве нет «фактически» ни «командного состава», ни «руководства», – утверждает телеграмма правительственных комиссаров, которые по собственной инициативе первыми 27-го обратились в Ставку с указанием на необходимость присылки войск. В пессимистической оценке положения ими могло руководить уязвленное самолюбие, но «фактически» приблизительно так и было.

Очень трудно, не имея документов – даже свидетельских мемуарных показаний, охарактеризовать психологию действующих лиц. Сложен был, конечно, комплекс восприятий, определявший тактику КОБ в первые дни. Едва ли приходится, однако, сомневаться в том, что среди стимулов, которые толкали революционную демократию, взявшую, по выражению Астрова, «спасение Москвы» в свои руки, на путь выжидательный, не последнюю роль играла уже твердо укрепившаяся в сознании концепция страха перед грядущей контрреволюцией, возможным «торжеством реакции темных сил» – концепция эта фигурирует решительно во всех опубликованных приказах командующего войсками и в воззваниях КОБ. «Комитет О. Б., – гласит первое обращение, – примет все меры к выполнению задач, возложенных на него волею революционной демократии, и не допустит никаких выступлений, направленных против завоеваний революции, откуда бы они не исходили – ни справа, ни слева». Эта концепция превращалась в самогипноз – революционная демократия боялась не столько углубления революции в сторону ее большевизации, сколько тени символического «Корнилова». Еще более определённо звучит призыв к солдатам и рабочим, помеченный датой 27-го: «контрреволюция злорадствует и мобилизуется, готовясь раздавить изнывающий в междоусобной борьбе рабочий класс».

Самовнушение содействовала вся двойственная тактика ВРК, которая вытекала из обнаружившегося полного его бессилия. «Государственность побеждает», – с таким аншлагом выступает 28-го «Власть Народа». Власть большевиков будет «кратковременна». Надежда мирно ликвидировать в Москве «авантюру» большевиков не оставляла КОБ. Такая ликвидация гарантировала демократическую общественность от того, что маятник качнется в противоположную сторону, и на авансцену выступит организованная военная сила, которая подавит восстание. Много раз уже приходилось отмечать, что доверия к ней не было в рядах КОБ. То было взаимное чувство – и у руководителей и у руководимых, оно мешало слиянию и дружественному контакту. КОБ «к нам, как говорят, относится с некоторым недоверием, если не боязнью», – замечает Эфрон.

Командующий войсками явно обнаружил полную свою непригодность в данный ответственный момент, независимо даже от того, как надлежит в исторической перспективе оценить его тактику. Личность вождя имеет первостепенное значение в дни гражданской войны. Подозрительное и враждебное отношение к Рябцову со стороны той вооруженной силы, которой он должен был руководить, подрывало моральное влияние командующего войсками и властно требовало его замены. Дезорганизация от смены руководства в момент действия компенсировалась бы доверием, которое могло бы внушить другое лицо. Со стороны КОБ попыток такой замены мы не видим. Мало того, с момента объявления военного положения Рябцов получает всю полноту власти, и КОБ как бы отступает на задний план там, где нужно действовать. Общественная организация становится каким-то политическим прикрытием и выступает лишь тогда, когда надо вести дипломатические переговоры. Такая формальная юридическая точка зрения, мало уместная в сложившейся обстановке, была чревата последствиями: КОБ самоустранялся от активной работы даже там, где его организующая роль могла быть очень значительна, вне сферы непосредственных боевых действий, естественно подлежавших ведению военных властей, а не представителей общественности.

Чем иным, как ни доверием к политическому облику Рябцова, можно объяснить самоустранение КОБ? Демократическое реномэ371 и социалистические связи Рябцова давали ту гарантию, которую хотели иметь руководящие круги КОБ в своей борьбе с попыткой насильственного захвата власти одним из слагаемых революционной демократии – «товарищами большевиками»372. Выжидательная политика, которую проводил Рябцов, соответствовала настроениям, господствовавшим в кругах КОБ373.

Своеобразное положение создалось в Москве. Бессилие противника обессилило, в конце концов, власть. Агрессивная политика «ленинцев» могла бы провоцировать выступление, на которое неизбежно реагировал бы Штаб под внутренним напором бурлящих в его среде сил. Каждому, непосредственно наблюдавшему то, что происходило в Москве, совершенно ясно было что в первые дни коротким ударом ничего не стоило ликвидировать ВРК. Привела ли бы ликвидация центра к ликвидации всей большевистской авантюры? Под историческим скальпелем еще более обнажаются те возможности, котор3ыя открывались перед Штабом под политическим руководством КОБ. Большевистские мемуаристы сами подчас удивляются той беззаботности, которую проявил противник374. Фактически большевистский центр восстания, на первых порах оторванный от районов, был одинок – ему почти нечем было защищаться. Районы, не достаточно сорганизовавшиеся и не связанные между собою, в сущности еще бездействовали. Штаб имел в своих руках больше сил, чем надо было для короткого удара и, вероятно, мог бы ликвидировать центр даже без кровопролития. Он этого не сделал и после предъявления «ультиматума», он этого не сделал и в последующие два дня., когда на улицах Москвы начались боевые действия. Почему? Штаб ждал прибытия войск с фронта. Он не хотел ликвидировать большевиков добровольческими отрядами. Другого объяснения пассивной тактики командующего войсками я не могу найти. Войска не пришли. Время было упущено, и восстание, начатое «на авось» превратилось в восстание победное. Таким образом, тактика колеблющихся в ВРК, задерживавшая выступление и подкреплявшая выжидательную позицию Штаба и КОБ, неожиданно для большевиков оказалась в Москве наиболее целесообразной вопреки всем «марксистским» теориям, требовавшим, по Ленину, «непременно безусловно переходить в наступление».

За отсутствием данных невозможно установить, был ли у рябцовского Штаба хоть какой-нибудь конкретный план подавления восстания. Окраинами города, как мы могли уже видеть, совсем не интересовались. Все внимание было обращено на центр. Но вместе с тем никакой концентрации войск произведено не было. То, что собралось в центре, собралось скорее самотеком. Началось с того, что 26-го в 3 ч. дня юнкера по собственной инициативе заняли Городскую Думу и Манеж. В районах остались изолированные островки, которым пришлось защищаться без связи с центром и которые обречены были на ликвидацию при более или менее планомерном натиске противника. Так преждевременно должно было сдаться в Лефортове Алексеевское военное училище; так бездействовала школа прапорщиков в Замоскворечье, забарикадировавшаяся, усиленно охраняемая и сдавшаяся, когда против неё была выставлена тяжелая артиллерия; то же было и с общежитием вольноопределяющихся близ Введенского народного дома, с Крутицкими казармами и т. д.

В районах происходила лишь оборона. Но, в сущности и в центре борьба носила скорее характер оборонительный. Это были меры предупреждения против возможного продвижения восставших в район сосредоточения правительственных войск. Иллюстрацией мог бы послужить рассказ о том, как небольшой отряд юнкеров и студентов добровольцев во главе с прап. Петровым 28-го снимал с крыш на Поварской засевших там большевиков. Мой молодой друг рассказывал, как лазили они по чердакам, переходили с одной крыши на другую и без большого труда арестовывали противников. Прап. Петров доносил по окончании операции, что произведена она была без потерь в его отряде, и что арестовано 75 человек, из которых 16 оказались красногвардейцами.

На Скобелевской площади в Совете с трепетом ждали окружения и захвата ВРК юнкерами. Тревожная ночь с 27-го на 28-ое благополучно миновала. Как будто бы, наступило успокоение. Положение, правда, «нельзя назвать блестящим», – утверждает Будзинский. «В здании было едва 4–5 пулеметов... Но первоначально не хватало... лент. Живая сила была вполне надежна: это были двинцы, но они были вооружены берданками... остальная масса была и плохо вооружена и слабо дисциплинирована». Пример «мужественной готовности» защищать ВРК можно найти в рассказе Игнатова: затрещали выстрелы со стороны Страстной площади, и стоявшие возле Совета солдаты бросились врассыпную, кто куда попало. С трудом потом удалось собрать группу в 60–70 человек.

Можно ли было думать три таком состоянии сил о наступлении? Между тем в черновых секретарских записях протокола заседания ВРК 28 октября идут споры: наступать или перенести центр тяжести борьбы в районы. Приведу некоторые выдержки из этого характерного документа: Аросев «считает необходимым повести наступление против Кремля что произведет известное впечатление, сплотит и сорганизует солдат»; Ярославский находит «невозможным наступать при современном состоянии войска»; Смирнов высказывается «против наступления», приветствуя в то же время перенос борьбы в районы; Муралов «за наступление наряду с партизанской деятельностью в районах»; Голенко «в принципе» за «решительное наступление, не стесняясь разрушением Кремля, Думы и яр. частных помещений»... «пока же готовиться и отражать нападения»; Усиевич «за наступление и против перехода в районы»; Рсзенгольц: «за 2 часа положение изменилось, арсенал взять невозможно. Разгром Думы сплотит наших врагов, где в данный момент назревает раскол»; Альтер: «неорганизованная армия наступать не может». Ставится вопрос о захвате штаба юнкеров. Смирнов «опасается при наступлении бунта солдат, благодаря неорганизованности продовольствия. Февральская революция победила только потому, что она не встретила организованного сопротивления; теперь же неорганизованны мы и организован противник»...

Постановлено: «начать наступательные, действия в центре и партизанскую войну в районах». Эти разговоры о наступлении в центре также своего рода гипноз, когда предположение принимается за сущее. Мог же историк московского совета, непосредственно участвовавший в событиях, написать, что 28 октября во дворе московского совета и в его помещениях находилось до 15 тыс. человек (!), а историк Красной Гвардии Пече, принимавший столь же близкое участие в тех же событиях, утверждать, что в эти (первые) дни из районов было послано в центр «лишь небольшое количество вооруженных и невооруженных рабочих», всего около 15 тыс. человек. Кто у кого заимствовал эту, конечно, более чем фантастическую цифру (Ломов более скромно говорит: несколько сотен), не знаю. Но из таких же фантастических данных375 могли исходить и те, которые обсуждали вопрос о наступлении и захвате рябцовского Штаба.

Мираж исчезает при столкновении реальной действительностью. Только что закончили свои гадания большевистские стратеги, как поступает уже известное нам заявление левых с. р. о повторном ультиматуме КОБ и предупреждение, что вслед затем: «начнется наступление на совет». Все наступательные выкладки отброшены в сторону, и секретарская запись регистрирует добавочно уже более важное постановление: «с момента проведения Рябцовым своего ультиматума в жизнь, центр этот распускается и передается новому, переехавшему в районы». На позднейшем языке некоторых мемуаристов это постановление формулируется так: «бывали моменты, когда казалось, что центру только и остается, что бежать» (Ольминский). Заседание ВРК 28 октября заканчивается совсем в миноре: «намечаются лица для распределения свечей и спичек по комнатам». Это не анекдот, а выписка из секретарских записей протокола военного совещания!

Формальная секретарская запись не передает подлинного настроения, которое определяет характер заседания. Так, например, постановление о роспуске «центра» в протоколе сопровождается таким заявлением Ногина: «Я теперь здесь совсем не нужен, так как время действий, а я не военный. Следует отправить отсюда все, что не необходимо, с постепенным переходом и всего штаба в определённый момент». Мемуарист добавляет: Ногин утверждает, что «мы здесь обречены на гибель и дальше бессмысленно оставаться»376, но «большинство решительно отвергает эту точку зрения». Протокол, в свою очередь, исправляет мемуариста: большинство вынесло постановление эвакуироваться. Посланы делегаты в городской район для того, чтобы подготовить там «базу» на случай отступления.. В виду того, что Рябцов «переходит в наступление», ВРК вместе с тем призывает население к «самочинным выступлениям» для «осуществления фактической власти советов в районах». В сущности эго testemonium paupertatis для организации, начавшей восстание по заранее обдуманному и разработанному плану. Только решением покинуть центр и попытаться что то сделать в районах, оставшихся вне кругозора правительственной власти, можно объяснить совершенно несуразное на первый взгляд распоряжение ВРК: «все не вооруженные красногвардейцы должны немедленно следовать к Совету в распоряжение ВРК». Зачем было идти не вооруженным в центр, когда по признанию самого центра здесь не вооруженные не могли быть вооружены» – «сводка» ВРК 27-го определенно отмечает: «нет надежд на оружие сейчас». Нельзя иначе понять это распоряжение, как желание так или иначе иметь в центре рабочую массу в виде самозащиты от натиска КОБ – по безоружным рабочим социалисты стрелять не будут.

ВРК уйти в районы не пришлось. Впоследствии по разному объясняли историки и мемуаристы этот факт. На вечерах воспоминаний (20 год), льстя «пролетариату», говорили, что революционный инстинкт масс, собравшихся в Совете, призвал к порядку «растерявшихся вождей» (Муратов). Другие (Игнатов) объясняли «более чем отрицательным отношением к составлению ВРК центра со стороны районов». В действительности дело объяснялось пассивной позицией противника. Враг не наступал, и ночь с 28-го вновь прошла «спокойно». Только в воображении очень уже пылких мемуаристов юнкера в эту ночь «брали Совет». Некто Виноградская описывает «бой» на Скобелевской площади: «люди, кони – все перемешалось», «совет удалось отстоять»...

***

К вечеру 28-го ВРК почувствовал все-же некоторую базу под собой, так как на его территории появилась полевая артиллерия с Ходынки. Таким образом каждый час усложнял прежде достаточно простую задачу, стоявшую перед КОБ и его Штабом. Выступление артиллерии имело огромное психологическое значение. Оно, если не предопределило само по себе исход боев, то создало в Москве атмосферу такой безнадежности и такого кошмара, что долго напряженные нервы не могли выдержать. Этот момент наступил, когда вслед за легкой артиллерией загрохотала и тяжелая. Условия, при которых появилась на полях сражений ходынская артиллерия, чрезвычайно показательны для настроения московского гарнизона. Вывести артиллерию с Ходынки после предъявления «ультиматума» был послан член ВРК Смирнов, сам бывший артиллеристом. 28 утром Смирнов вернулся с сообщением, что вскоре прибудет с командой несколько орудий. Большего он не мог добиться, так как другие батареи придерживались нейтралитета и «усиленно охраняли орудия». О том, как фактически была выполнена отправка орудий, рассказывает другой артиллерист прап. Давыдовский. Воспоминания этого ярого противника «белогвардейских гадов» одни из лучших по правдивости и точности изложения фактов среди обильного хлама большевистской мемуарной литературы.

Еще 28-го, – рассказывает Давыдовский, – на Ходынке создается Рев. Ком. во главе с единственным офицером-большевиком Исаевым. Наиболее «горячие» члены Рев. К. (их было двое) настаивают на том, чтобы артиллерия была немедленно приведена в боевой порядок. Для этого надо было из «огромного комплекта людского материала», в 12 тыс. человек, создать пехотное прикрытие. Но бригадный Р. К. стоял на точке зрения «бескровного» захвата власти, и привести артиллерию в боевую готовность не удалось. Вечером 26-го Давыдовский едет в город; для того, чтобы побудить боевой штаб ВРК дать необходимую пехоту. Штаб согласился с Давыдовским, но помочь не мог, так как в его разложении, за исключением «двинцев», не было «никаких вооруженных сил, оружия также не было». Решено ехать в Спасские казармы и потребовать «хотя бы роту прикрытия для артиллерии». Долго ведутся переговоры. В конце концов постановлено выслать прикрытие. «Я особенно не надеялся на исполнение постановления, – добавляет Давыдовский, – и с тяжелым настроением вернулся обратно в ВРК. Разными путями к вечеру 27-го все-же удалось собрать «пехоту» – 150 человек. Но бригада медлила, «все откладывала под предлогом неподготовленности, бесцельности выезда ночью и пр.» Наконец, постановили еще раз послать Давыдовского в город проверить: действительно ли юнкера у Кремля. Возвращаясь с этой рекогносцировки, Давыдовский встретился с «ужасно подавленной атмосферой» на Скобелевской площади и узнал, что на ходынскую бригаду ночью «напали казаки и юнкера»377. Давыдовский снова на Ходынке. Здесь «тишина и ни одной души нет». «Что же тут такое, неужели всех убили? Но это невозможно! Мы бросились к парку, он цел, только несколько орудий вывезено. Значит, это так охраняют». После некоторых поисков обнаружили и Рев. Ком., укрывшийся в одной из казарм. Неописуемый переполох – «бригада вся панически настроена». О движении артиллерии в Москву «и речи быть не могло». Рассказали Давыдовскому, что в 10 час. вечера со стороны Петровского парка появился отряд юнкеров на грузовике и конные казаки. Появление этого отряда и вызвало всеобщую панику, пользуясь которой нападающие вывезли два орудия378. Правда, описанный эпизод «вызвал ненависть, злобу и желание отомстить». «Малодушие исчезло», но утром кто-то крикнул – «казаки». И опять началась паника. Посылка артиллерии все затягивалась. Наконец, снарядили 5-ую батарею. Начались споры, кому ехать с батареей – офицер «комиссар» категорически отказался. Все-же с охраной 30 пехотинцев батарея тронулась. На Скобелевской площади штаб ВРК «воспрянул духом»; орудия были расставлены на всех выходах с площади. Давыдовский говорит, что потом удалось с Ходынки получить еще один взвод («дело не обошлось опять без торговли»), который и был установлен на Страстной площади у памятника Пушкина.

Артиллерия не сразу стала действовать. ВРК не решался «отдать приказ открыть огонь», хотя «юнкера отовсюду лезли на московский совет, сжимая его защитников в тиски». То ли надо было преодолеть «интеллигентские» предрассудки старых большевиков, то ли боялись провоцировать рябцовский Штаб на активное наступление, то ли надо было приспособить к моменту психологию самих прибывших артиллеристов. У них не было того «огромного возбуждения», которое хотелось бы видеть полным ненавистью к врагу прап. Давыдовскому. Многие из «товарищей», по утверждению другого артиллериста, полагали, что показной демонстрацией дело и ограничится. Артиллеристы «скучали». Так просто хотя бы для развлечения дать «журавля» по пустому Тверскому бульвару. Трудно только начать стрельбу. И артиллеристы, по словам Давыдовского, «страшно обрадовались возможности пострелять», когда в 10 ч. утра получили приказ начать обстрел градоначальства на Тверском бульваре. По топографическим условиям обстрела снаряды могли ложиться только по крыше и углу здания и не могли причинить большого вреда осажденным. Велико было «наше удивление», – рассказывает Давыдовский, – «когда после 10–15 выстрелов из дома градоначальства выбросили белый флаг: «ведь нас то всего было 30–40 человек, а их 300–400». Так «блестяще» начался для ВРК день 29 октября и такую «легкую победу» одержал он над «важным» боевым центром «белой гвардии»379.

Вознесенский не согласен с установившимся в «исторической литературе» мнением, которое представляет ликвидацию осажденного градоначальства в виде «легко доставшейся победы». Мемуарист спешит свое особое мнение на всякий случай сопроводить оговоркой: «факт борьбы только увеличивает ценность победы октябрьской революции». Я не стану рассматривать в подробностях поправки Вознесенского. Во всяком случае и по его утверждению в градоначальстве сосредоточилось около 300 человек: собралось сюда до 200 милиционеров из захваченных комиссариатов (был и конный отряд): Штаб прислал отряд из 25 юнкеров и пулеметы, пришла студенческая дружина человек в 40, затем еще отряд юнкеров. Но мало было патронов, и в первый же день оказалось полное отсутствие провианта. Штаб, по словам Вознесенского, на все запросы отвечал успокоительно, но ясно, что ему было не до градоначальства. Вознесенский указывает на то, что он обращал внимание Штаба, на необходимость занятия на Страстной площади углового небоскреба Нирензее, господствовавшего над всем прилегающим районом. Если бы там был установлен пулемет, невозможным оказалось бы пребывание артиллерии на площади. Может быть, конечно, это были советы, даваемые уже в воспоминаниях. Очевидно, что никакого «боевого центра» градоначальство не представляло, и охрана его не входила в план Штаба, заинтересованного непосредственно только своим центром и оставлявшего не только далекую, но и близкую к себе периферию совершенно в стороне – инициативы с мест как бы и не ждали. На «боевой центр» в градоначальстве и не возлагали, как это кажется большевистским мемуаристам, важной «стратегической» задачи отрезать единственный путь по Тверской, который связывал ВРК с районами. В порядке «обороны» защищался случайный административный пункт, причем никто не отдавал себе отчета в том, стоит ли охранять этот беззащитный пункт, который легко мог быть захвачен с внутренней стороны, со стороны Совета. Довольно безразлично, по чьей инициативе произошла сдача градоначальства, что представляется особо важным Вознесенскому: он утверждает, что парламентеры появились от имени ВРК. Осада и сдача градоначальства показали, что и в центре борьба принимает партизанский характер.

К концу описания «московской недели» я попытаюсь дать общую характеристику всех этих партизанских действий, заранее, впрочем, отказываясь от того, чтобы изобразить полную картину боевых операций. Я могу остановиться только на отдельных показательных эпизодах. И не только потому, что трудно проследить уличную борьбу шаг за шагом. Трудность в том, что мы имеем пока показания только одной стороны – показания, в которых зерно истины подчас тонет в фантастике свидетельствующих, причем эта фантастика всецело зависит от хронологического момента, когда дается показание. Формула гиперболы, характерная для мемуаристов, в той же степени нередко властвует и в официальных документах того времени. Вот два-три довольно ярких примера, относящихся к первому периоду боевых операций.

Перед нами «сводка», сохранившаяся в документах ВРК. Каким подлежащим бюрократическим органом она делалась, неизвестно – носит она характер какой то журнальной записи. В ней имеется такой шедевр информации: «500 городов присоединилось». Заранее соглашаясь, что лишний ноль ошибочно подставлен типографией в тексте, напечатанном в книге Пече, все же остается преувеличение на все 100% – уже приводились данные большевистского петербургского официоза от 11 ноября, где было перечислено 22 города. По оперативной сводке «Социал-Демократа» от 29 октября большевики захватывают еще один важный стратегический пункт – губернаторский дом в Леонтьевском пер. Конечно, в плен попадает масса белой гвардии. Казалось бы, всякий москвич должен знать, что в Леонтьевском пер., т. е. прямо под боком Совета, никакого губернаторского дома не было. Дело идет, очевидно, об известном особняке гр. Уваровой, где помещался лазарет с ранеными. «Стратегический» пункт дом Уваровой действительно представлял не плохой, т. к. сад его выходил в М. Чернышевский пер., т. е. расположен был как раз напротив Совета. И если поверить другой оперативной сводке от 1 ноября, то в захваченном ВРК здании окажется «засада» из 30 казаков – не столь приятное соседство в момент, когда ВРК был уже накануне победы. Вот и еще «блестящий боевой эпизод», по характеристике комиссия по исследованию и использованию опыта мировой и гражданской войн. Красногвардейцы Казанской доел. дор. отыскали на запасных путях 22 вагона, груженых винтовками, которыми и вооружилась «вся Москва»380. Эпизод этот носит скорее бытовой характер и служит не плохой иллюстрацией боевой обстановки: «Мы берем из одного вагона, – рассказывает шофер Пугачевский, солдат 2 зал. авто-роты, – а юнкера из другого. Их человек 10, а нас 4. Мы молчим, и они тоже. Побрали винтовки и стоим, ждем, пока они уедут»...

Итак отнесемся с осторожностью к победным реляциям, идущим со стороны участников работы ВРК. Несомненно, однако, в партизанской борьбе все преимущества должны были, в конце концов, оказаться на стороне ВРК. Большевики с самого начала учли неизбежность уличных боев и невозможность руководить затяжной тактикой всецело из центра. В полную противоположность позиции КОБ они уже 25-го стали организовывать свои боевые районы с особыми штабами и комиссарами. На пятый день восстания существовало 11 таких районов с примитивной организацией, но через эти районы можно было все-таки непосредственно влиять на массы. Шла усиленная демагогическая агитация; медленно, но систематически росла численность физической силы – с окраин, из пригородов, с прилегающих к Москве фабрик и заводов приходили новые люди. Они заражали других. Незаметно вырастала сила, хотя, конечно, и не в тех колоссальных размерах, как это готовы представить мемуаристы: «все рабочие, как один, встали на нашу поддержку, солдаты всюду примыкали к нам», – так, например, характеризует Ломов «резкое» будто бы изменение положения в пользу большевиков после 28-го.

Впоследствии «ленинцы» только себе приписали заслугу в победе. «Факт сдачи Кремля, – пишет Пече в своей истории красной гвардии, – наиболее ярко обнаруживший губительную для дела революции соглашательскую тактику ЦВРК, вызвал очень большое недовольство, вплоть до того, что на местах неоднократно угрожали разгоном ЦВРК. Решающую роль в срыве соглашательской и губительной политики ЦВРК сыграла ленинская часть Московского Комитета, в частности т. т. Бухарин, Ольминский, Владимирский, Штернберг, Усиевич, Маленков и др., а также большинство членов районных комитетов... Получив известие о том, что в ЦВРК полная растерянность... эти ленинцы все руководство Московским Комитетом перенесли в районы, главным образом в Замоскворецкий, где работали т. т. Бухарин, Ольминский, Землячка, в Лефортовский и Городской. Было решено развить самые решительные действия во всех районах Москвы с направлением «на центр». После этого, т. е. с утра 28 октября, весь мобилизованный нами транспорт с вооруженными красногвардейцами был двинут во все находившиеся под нашим влиянием арсеналы и огнесклады, и началось еще небывалое, неописуемое, быстрое и энергичное вооружение красной гвардии и революционных солдат».

Тут в одном фокусе соединено все, что постепенно создавала жизнь этих дней в процессе фатально складывавшихся условий и случайных явлений. Мы уже видели, какие обстоятельства привели к тому, что выдвигалась на авансцену деятельность районов – не совсем это соответствовало тому, что говорится в приведенной цитате из книги Пече, – где автор пытается вступить на путь исторического повествования. Прежде всего и решение призвать районы к активному выступлению в виду безнадежности в центре было принято в ВРК скорее голосами тех, которых ленинцы на своеобразном жаргоне назвали «хвостистами». Пече – мемуарист сам помнит, как он появился 28-го в Лефортовском районе с приказом о наступлении в центр, и как он встретил решительное возражение со стороны местного Рев. Ком. И понятно – 28-го благуше-лефортовский район насчитывал всего 300 бойцов при 16 винтовках, а соседний сущевско-мариинский располагал еще меньшим отрядом, «не более 100 человек ». А беспартийная масса рабочих, по воспоминаниям одного из мемуаристов, «придет, посмотрит и уйдет».

Антибольшевистский центр очень скоро должен был болезненно почувствовать весь вред своей изоляции от периферии. Уже вечером 29-го пом. команд, войсками сообщал в Ставку: «окраины для нас совершенно недоступны». Вместе с окраинами центр терял и питательные источники боевого снаряжения.

28-го и 29-го октября боевые действия только начались. Но и тогда уже создавшуюся обстановку многие воспринимали с очень обостренным чувством. Это видно хотя бы из сохранившегося от29-го отрывка разговора представителей московского бюро «Викжеля» с Петербургом.

Представитель Петербурга передает в Москву о решении викжелевского центра предъявить борющимся сторонам известный ультиматум с угрозой железнодорожной забастовки. Но москвичи очень нервно настроены: «Мы просим вас принять экстренные меры к скорейшему окончанию кровопролития, так как за вчерашний день убитых и раненых в Москве 700 человек, а сегодня сейчас только возвратился из московской городской управы тов. Гар, который даже с ужасом не может описать того, что происходит... Поменьше бы вы там говорили, побольше дело делали. Здесь кровь льется, а вы занимаетесь выработкой плана забастовки». На реплику Петербурга: «не говорите глупостей. И прежде, чем говорить, соображайте. У меня нет времени здесь говорить, так как сейчас мы преступаем к деловой работе» – Москва отвечает: «Я говорю то, что мы здесь переживаем, а потому это не глупость, а дело». Сведения московского «Викжеля», конечно, необычайно преувеличены381 (в переговорах ночью 28-го Штаба со Ставкой сообщалось, что к вечеру потери в войсках и населении исчислялись в 30 человек; 30-го Штаб эти потерн определял в 100 человек), но впечатление было так сильно, что московское бюро решило быть настойчивым в переговорах с ВРК и заявить ему, что если ВРК отказывается от мирных переговоров, то «Викжель» переходит на сторону КОБ, и те войска, которые задержаны по дороге, будут пропущены в Москву. Что касается КОБ, то, как сообщает лента переговоров, «резолюция» Викжеля принята там «единогласно». Отметим, что «соглашательская» позиция КОБ в Москве разошлась с непримиримой в отношении большевиков позицией петербургского «Комитета Спасения», и петербургское бюро «Викжеля» замечает: «будем на него давить, пользуясь позицией московского Комитета Безопасности382.

ВРК пошел на переговоры, несмотря на некоторый видимый даже успех в боевых действиях за 29 октября (захват интендантства, вокзалов, почтамта и в центре градоначальства). Переговоры между представителями ВРК и КОБ состоялись в Царском Павильоне на Николаевском вокзале – в помещении «Викжеля». Впоследствии деятели ВРК пытались изобразить эту уступку, как новый стратегический маневр с их стороны. Ярче всех представил разыгранную якобы комедию один из делегатов ВРК на викжелевском совещании Смидович. Комментируя в историческом журнале «Пролетарская Революция» различные проекты соглашения, выдвинутые на совещании, Смидович замечал: «Мы приняли двухсуточное перемирие, так как сознавали, что время мощно работает для нас, что наши силы; растут и крепнут, а положение врага делается все более трудным (у него истощались съестные и боевые припасы, которые ему, окруженному со всех сторон, пополнять было неоткуда), так как к тому времени выяснилось, что подкрепления извне враг не получит. За время перемирия мы должны были наладить связь ВРК с районами, связь районов между собой, усилить вооружение».

Итак, надо было достигнуть только перемирия и протянуть время. Смидович, по его словам, прибыл для ведения переговоров с определённой инструкцией, принятой де ВРК «единогласно». Пункты возможного соглашения гласили: КОБ объявляется распущенным; власть переходит в руки Совета, который выдвигает полновластный орган из 7 представителей Совета и по одному представителю от общественных учреждений, всего 17 человек; этот орган утверждается Советом, и существует до организации власти Учредительным Собранием; белая гвардия разоружается, при чем ВРК гарантирует ей свободу и неприкосновенность личности. Одним словом, переговоры должны были вестись до некоторой степени на платформе: победителей и побежденные, поскольку речь шла о соглашении 29-го, после ультиматума ВРК о ликвидации; по существу это было лишь несколько модернизированной формулой, выдвинутой раньше в качестве базы для соглашения группой левых с. р. Вести переговоры на такой платформе представители КОБ отказались, и переговоры велись, по словам Смидовича, на платформе, предложенной ими. Она существенно отличалась от платформы ВРК: 1. Сводные части, образованные в связи с вооруженным столкновением, распускаются. 2. Обе стороны сдают захваченное для организации боевых дружин оружие. 3. Для контроля над выполнением этого обязательства учреждается комиссия на паритетных началах с участием представителей «Викжеля». 4. Впредь до образования Центрального Правительства создается орган, обладающий чрезвычайными полномочиями и состоящий из 7 представителей Городского Управления и 7 от Совета, 2 от губернского земства и по 1 от губ. совета крест, и раб. центрального бюро профессиональных союзов, почтово-телеграфного союза и Викжеля. 5. Временный Комитет создает специальную следственную комиссию, выясняющую причины, вызвавшие гражданскую войну, и ответственность отдельных лиц и организаций. 6. Войска поступают в распоряжение командующего войсками, действующего по полномочию Временного Революционного Комитета.

Смидович опубликовал в журнале «проект соглашения» с поправками, которые, по его признанию, никакого существенного значения не имели. «Очевидно, противники наше положение представляли, почему то, очень плохим». «Я заносил поправки, затягивая прения, сколько возможно, и очень удивлялся, что мои противники могли считать приемлемыми эти условия для ВРК... Представленный (в ВРК) проект соглашения доставил несколько веселых минут – спорить было не о чем. Районы были подготовлены к дружному натиску в 12 час. ночи, и мы затянули ответ до последнего времени. Ответ был дан, и загудела наша артиллерия».

Все это очень хитро, но как то весьма мало соответствует тому, что было. Ослабевшая ли память, небрежность или просто исторический подлог, но Смидович так или иначе сделал существенную подтасовку. Ту инструкцию, которую он печатает, как исходное предложение ликвидации вооружённого конфликта, он не мог получить 29-го от ВРК. Документ, им напечатанный, заимствован из более поздней практики ВРК, когда вопрос о мире вновь обсуждался в ВРК по инициативе образовавшегося социалистического блока. Это доказывается протоколом ВРК 1 ноября.

Ни автор, опубликовавший свои изыскания в «Пролетарской Революции» (23 г.), ни редакция журнала не сочли нужным поженить техническую деталь, бросающуюся каждому в глаза. В проекте соглашения, который обсуждался в совещании в Царском Павильоне, имеются ссылки на какое-то другое предварительное соглашение от того же числа: напр., ссылка на пункт 3 соглашения 29-го, когда говорится о роспуске боевых дружин; ссылка на п. 4 того же соглашения, когда речь идёт о сдаче оружия; или когда поясняется, о контрольной комиссии, – «пункт пятый отпадает»383. Если исчезновение протоколов ВРК не дает возможности разъяснить получающуюся неувязку, то ее легко разъясняют материалы, сохранившиеся в архивах железнодорожного союза. Вот эта предварительная платформа для переговоров с КОБ, принятая ВРК вечером 29-го в окончательной форме по соглашению с представителями «Викжеля», – на нее и ссылается предшествующий документ. 1. Перемирие на 24 часа. 2. В это время вырабатывается окончательное соглашение. 3. Сводные части распускаются. 4. Сдача оружия обеими сторонами. 5. Контроль особой комиссии (паритетное начало – Викжель). 6. Комиссия принимает все меры борьбы с контрреволюцией. 7. По заключении соглашения войска поступают в распоряжение Рябцова, действующего с согласия Совета и полковых комитетов.

Такова и была «инструкция», с которой делегаты ВPK могли прибыть 30-го на совещание с представителями КОБ для выработки «окончательного соглашения», согласно пункту 2 процитированной платформы384. Так как предварительное соглашение при посредстве «Викжеля» происходило между ВРК и Штабом, то из платформы был изъят политический вопрос, касающийся организации власти. Он поднялся уже на совещании в Царском Павильоне.

Особая комиссия по военно-техническим вопросам установила на время перемирия «нейтральную зону», на линии которой уполномоченные «Викжеля» должны были предупреждать столкновения. С 2 часов дня началось заседание политической согласительной комиссии, о котором рассказывал Смидович, и на котором он так хитро пытался провести членов КОБ. По впечатлению очевидцев представители ВРК при явной растерянности пытались держать себя «заносчиво». Личные впечатления, конечно, субъективны, но сохранился документ, во всяком случае, довольно ярко отмечающий несоответствие позиции Смидовича на заседании с тем, что он рассказал в воспоминаниях. Документ этот напечатан; он воспроизводит вновь черновые секретарские записи протокола заседания ВРК 30 октября, на котором обсуждался текст соглашения, принятого на совещании в Царском Павильоне385. Последнее заняло более 7 часов – оно закончилось в 9 ч. 33 мин. веч. В 10 час Смидович докладывал уже результаты в ВРК.

Черновые секретарские записки о заседании ВРК, к сожалению, не могут передать характера тех «нескольких веселых минут», которые пережил ВРК, заслушав доклад Смидовича. Они сообщают, что Смидович довольно энергично настаивал на продолжении перемирия на 12 часов для того, чтобы окончательно сговориться о спорных пунктах. Соглашение достигнуто по всем пунктам, кроме одного, – утверждал Смидович и подчеркивал, что соглашение принято всеми присутствовавшими на совещании.

Представители ВРК отказались участвовать в голосовании лишь пункта 5, т. е. в вопросе о создании следственной комиссии. Пункт 4-й, – пояснял Смидович, – об организации власти является ультимативным со стороны «Викжеля» обеим договаривающимся сторонам. Остался открытым п. 2-й о сдаче оружия – члены ВРК настаивали на том, чтобы сохранять оружие и Красной Гвардии – в противном случае отобрать оружие у всех частных лиц. «Они колеблются», – отмечает впечатления Смидовича о представителях КОБ секретарская запись.

Как будто бы нет сомнений в том, что вопрос о соглашении поставлен совершенно определённо и серьезно. Смидович мотивирует необходимость продолжить перемирие словами: «Всем будет непонятен моральный и иной смысл отказа. Начиная с меньшевиков, ни с кем не может быть тогда никаких соглашений». Компромиссная позиция Смидовича соответствовала тогдашним его взглядам – он принадлежал к числу «миролюбиво» настроенных большевиков и при своей кооптации в ВРК заявил, что не согласен с той линией поведения, которая стремится форсировать события. В силу этого «миролюбивого настроения», вероятно, Смидович попал в состав делегации, которая должна была установить форму соглашения с КОБ – и только впоследствии при изменившихся условиях переговоры были превращены им в ловкий стратегический маневр.

«Спорить было не о чем», – утверждает Смидович в воспоминаниях, но споры, по-видимому очень бурные, происходили в ВРК вечером 30 октября. К сожалению, и здесь черновая протокольная запись не приоткрывает завесы. Почти два часа идут эти споры, только за пятъ минут до окончания срока перемирия ВРК посылает в «Викжель» телефонограмму с неожиданным сообщением, что пункты, формулированные на викжелевском совещании, оказались «неприемлемыми». Вместе с тем, однако, ВРК оставлял лазейку в виде возможности в ближайшем же будущем «по взаимному уговору» начать переговоры о мире на «советской платформе».

***

Чем следует объяснить изменчивую тактику ВРК? Так же, как и в Петербурге, ультимативное требование «Викжеля» заставило ВРК идти на большие уступки, тем более, что он не чувствовал под собой прочной базы. Наиболее трезвые руководители ВРК прекрасно учитывали неустойчивость тех военных кадров, на которые приходилось опираться. В центре это особенно ярко ощущалось – почти так же, как в предшествовавшие дни. Вот штрих воспоминаний, относящихся к 29 октября. Из Петербурга возвращается Вейгер, которого послали для информации. Он возвращается с пессимистическими выводами: Петербург не может оказать помощи, ибо ему самому надо раньше ликвидировать Керенского, и Петербург сам склонен просить помощи из Москвы. Вокруг Совета Вейгер встречает все тот же хаотический беспорядок: солдаты не двигаются, когда их вызывают, орудия у Совета без прислуги и т. д. Паника родится с легкостью беспримерной и в центре и в районах. Близ ревкома самого революционного района – в Замоскворечье, появилось 6 всадников в «красных лампасах». Это были арестованные казаки «кашевары». «Не было предела паники», – рассказывает очевидец (Стрельцов). Защитники разбегались и прятались, куда кто мог. Другой очевидец (Паперников) рассказывает о переполохе в казармах 55-го полка, когда «бочка с водой» была принята за казачий разъезд. Допустим, что это даже смахивает на анекдот. Но «анекдот», проходящий по ряду воспоминаний, становится фактором, до некоторой степени определяющим боевую психологию.

Казалось, что достаточно появиться в Москве более или менее крепкой не разложившейся регулярной воинской части, и «мыльный пузырь» сам собою лопнет. В момент переговоров 29–30 октября у ВРК отнюдь не могло быть уверенности в том, что помощь извне появиться не может, как-то пытается утверждать Смидович. Наоборот, скорее наблюдалась склонность поверить в возможность появления такой части, о чем КОБ получил уведомление из Ставки 28-го. На другой день Духонин телеграфировал Рудневу, что с юго-западного фронта отправлена гвардейская бригада с артиллерией, и что начнет она прибывать в Москву 30-го. Среди деятелей ВРК ходили преувеличенные слухи, которые опирались на донесения с мест о каких то 36 эшелонах, двигающихся по Александровской жел. дор. с западного фронта. Доносили, что войска уже в Можайске, и ВРК принимал меры к организации агитации среди этих войск и к недопущению их в Москву. Было нечто и более реальное. Из Каширы в походном порядке по Шоссе к Москве подошел в эти дни 7-ой казачий Сибирский полк. И только в силу удивительной нераспорядительности Штаба и подвижности агентов ВРК полк удалось задержать в 40 верстах от Москвы и добиться его нейтралитета386. Кроме большевиков, к этой находившейся под самой Москвой части никто больше не проник.

Таковы были условия, которые скептически настраивали по крайней мере ту часть членов ВРК, которая с некоторой опаской относилась к необузданной демагогии одержимых из лагеря «левых ленинцев». Они боялись тех разнузданных страстей взбудораженной народной стихии, ставку на которые делали районные вожди, и готовы были в эти дни, по признанию историка московского совета, на большие уступки и на компромиссы. Несомненно, лидером этих «умеренных» и более трезвых политиков был сам московский комиссар, большевистского правительства Кочна, который вел еще 28-го вечером переговоры с КОБ. Пессимистическая нота звучала и в сообщении Москвы Петербургу от того же числа – в этот день петербургский комиссар телеграфа принял от Смирнова из Москвы случайное сообщение, миновавшее контроль «Викжеля», о том, что дела «неважны», и что москвичи думают «кончить компромиссом». За день, конечно, обстановка в корень не могла измениться. И становится почти понятной позиция ВРК, склонившегося к тому почетному отступлению, которое наметилось в проекте соглашения, выработанном представителями «Викжеля». И политика и стратегия одинаково толкали большинство ВРК на путь компромисса.

Почему же такой резкий отход? Милюков в своей истории говорит, что на изменение позиции ВРК повлияли полученные «в промежуток» сведения о неудаче отряда Краснова. Это объяснение явно основано на недоразумении: вечером 30-го в Москву не могло прийти сообщение о том, что выяснилось лишь 31-го. Самое большее, в Москве могли получиться сведения о печальном конце юнкерского восстания 29-го. Но надо сказать, что эта петербургская страница как то не нашла никаких откликов в Москве – за исключением той оптимистической телеграммы Никитина, о которой в свое время приходилось говорить387, и инцидента с Рязановым, который из министерства путей сообщения в Петербурге при попустительстве «Викжеля» разговаривал с Москвой. Рязанов еле избежал «физической расправы» со стороны протестующих служащих; (в Москву передавали, что собралась толпа в 1000 человек).

Решение ВРК прервать переговоры можно объяснить только усиленным нажимом, который произвели на колеблющихся «ленинцы», руководившие деятельностью районов. За время перемирия «предоставленные самим себе они еще больше почувствовали свою силу. Дело не в том, что вырастала физическая сила и что сила эта постепенно вооружалась (появилась тяжелая артиллерия, правда, без артиллеристов) – районы стали чувствовать себя до некоторой степени победителями. В районах воспользовались передышкой в центре для того, чтобы ликвидировать изолированные гнезда противников. С некоторым цинизмом Смидович рассказывает, что во время переговоров в Царском Павильоне, т. е. после уже официального подписания перемирия, «бухающие выстрелы тяжелой артиллерии заставляли звенеть стекла павильона и сильно действовали на нервы партнеров. Впоследствии выяснилось, что это Рогожско-Симоновский район не мог удержаться в условиях перемирия и ковырял тяжелыми снарядами кадетские корпуса».

Более крепкое самочувствие в районах влияло и на их непримиримую позицию – в этом отношении они давили на центр. Так, например, Лефортовско-Благушский район утром 30-го, предлагая ВРК воспользоваться перемирием и мобилизовать свои силы, как платформу для переговоров, выдвигал проект полной ликвидации КОБ: он требовал передачи временной власти Совету и ареста не только членов КОБ, о ни всех враждебных воинских частей; районные стратеги готовы были гарантировать противнику личную безопасность, но решение судьбе арестованных предоставляли или съезду Советов, или будущему правительству, ответственному перед съездом. В недрах ВРК едва не произвола внутренняя революция, которая, по свидетельству Игнатова, грозила «полным разложением» ВРК. Партийная «пятерка», т. е. контрольный орган в дни восстания, которая находилась в Замоскворечье и пропитана была иллюзиями «ленинцев», потребовала реорганизации ВРК в виду того, что в нем доминируют «правые» элементы. Характерно, что эту умеренную струю вносили в значительной степени новые кооптированные в состав ВРК представители профессиональных организаций388. «Революция» не воплотилась в конкретные формы, но, очевидно, под влиянием этих крайних элементов и произошло изменение позиции ВРК вечером 30 октября, когда условия соглашения и продления перемирия обсуждались им совместно с партийным» «боевым центром». Победе крайних могло содействовать и отсутствие Ногина, по-видимому, выехавшего в ночь с 29 на 30 октября в Петербург.

Во всяком случае, двухдневное перемирие было крайне выгодно большевикам. В одном только неоспоримо прав Смидович – время, действительно, работало на пользу ВРК. Поэтому никак нельзя сказать, что ВРК попался на удочку «Викжеля», как склонны утверждать мемуаристы из лагеря «ленинцев». Еще менее соответствует действительности позднейшее утверждение Бухарина: «мы великодушничали в Москве – от этого и борьба была долгая в октябре». Объективно перемирие явно было невыгодно военным защитникам Москвы – каждый день удалял возможность того короткого удара по ВРК, который один только мог предопределить исход борьбы в пользу сторонников КОБ. Между тем именно военное командование по «стратегическим соображениям» настаивало на перемирии. Так утверждает Милюков на основании данных, сообщенных ему «руководящими членами» КОБ. Приблизительно такое же впечатление в свое время оставил и прослушанный нами в партии доклад. Надо только сделать одну существенную оговорку – дело шло не о перемирии, т. е. не о тактической мере в целях выгадать время. Речь шла о попытке достигнуть соглашения для ликвидации борьбы. Свидетель – докладчик того времени подчеркивает, как неожиданно было для КОБ заявление военного командования о том, что при отсутствии патронов оно не рассчитывает на победу. Надо было искать выхода – заявление это делало КОБ уступчивым по сравнению с позицией, которую он занял в предшествующие дни в вопросе о ликвидации ВРК. И военная власть и гражданская сходились на том, что не им надлежит решать вопрос об организации власти и поэтому в проекте соглашения, обсуждавшемся в Царском Павильоне на Курском вокзале, совсем нет упоминания о центральной власти, и дело идет только о создании местной власти и притом по тому самому принципу, который был выдвинут по соглашению всех фракций в заседании московского совета 25 октября, и по которому в укороченном виде был организован сам КОБ.

Несомненно, в перемирие вкладывалось и другое содержание. Была уверенность, что за дни перемирия подойдут обещанные войска с фронта и следовательно изменится удельный вес переговаривающихся сторон. Для более успешного продвижения этих войск пом. командующего войсками Кравчук специально выехал даже в Смоленск. Но так как войска не появились, то в исторической перспективе приходится признать, что перемирие в конечном результате для лагеря, противного большевикам, должно было явиться большой тактической ошибкой, если только Штаб мог и хотел действовать активно.

Прекращая перемирие, ВРК объявил, что «с этого момента мы вступаем в полосу активных действий»... «Отныне никаких уступок, никаких колебаний», – со своей стороны добавлял замоскворецкий комитет.

Началась новая полоса боев. В сущности перемирие и за истекшие сутки до некоторой степени было только «на бумаге». Боевые действия продолжались и не только в районах, находившихся вне контроля. В центре орудийная стрельба шла весь день у Никитских ворот. Большевики обвиняли, конечно, своих противников в нарушении перемирия, хотя Рябцовым было, действительно, предписано всем начальникам боевых участков прекратить всякую стрельбу «безусловно и категорично». Особливое нарушение перемирия ВРК усмотрел в высадке на Брянском вокзале 155 ударников. Эта высадка чрезвычайно обеспокоила ВРК; по поводу нее было выпущено специальное объявление утром 30 октября и предприняты энергичные меры, чтобы стянуть вооружённые силы к центру389. Так районы получили предписание: «во что бы то ни стало, прислать для штаба (ВРК) все имеющиеся вооруженные силы, не останавливаясь перед ослаблением и снятием наименее важных караулов с постов». Приказ надлежало выполнить «немедленно». Этот страх перед 155 ударниками чрезвычайно показателен и для настроений и для определения реального масштаба шедшей борьбы. Вместе с тем стараются стянуть силы из ближайших к Москве окрестностей. 1000 человек предписывается 31-го прислать подольскому совету; 500 человек мызоравскому и т. д. Как будто одних московских сил мало, хотя «все рабочие, как один, встали на нашу поддержку, солдаты всюду примкнули к нам».

Каковы же были в действительности реальные силы противника? Я уже приводил исчисление Прокоповича тех сил, которыми располагало командование КОБ. Цифры эти, верные, в общем, для центра, не могли соответствовать всей действительности и, вероятно, более правдоподобны гипотетические цифры, устанавливаемые Милюковым: в момент наибольшего развития сил, отряды «белой гвардии» доходили тысяч до пяти. Начальник гарнизона в Калуге на основании сведений, полученных от делегатов из Москвы, сообщал в Ставку 1 ноября, что московские силы исчисляются в 8000 человек. По расчёту противников эти силы, конечно, определяются в значительно больших размерах. Тут уже все зависит от метода исчисления. По соображениям Муралова белогвардейские силы приближались к 10 тысячам; по расчёту штаба красной гвардии цифры сразу возрастают в 75–80 тыс. и вырастают по методу очень простого исчисления: в Москве де было 25 тыс. офицеров, больше половины студентов было на стороне «белых». Таким образом, надо прибавить еще 8 тыс. и т. д.

Как же большевики исчисляли свои собственные силы? Сначала прекрасно вооруженный противник был в 10 раз сильнее восставших, непобедимые лишь в силу могучего порыва революционного энтузиазма390. В первые же дни этот порыв привлек к ВРК 100 тыс. человек, а к концу восстания число сражавшихся можно довести до 200 тыс. Таковы выкладки склонного к необузданным преувеличениям автора книги об участии красной гвардии в октябрьском восстании. Более осторожный историк московского совета исчисляет активно действующие силы к концу борьбы в 20 тыс. солдат, 5 тыс. рабочих, «дравшихся, как львы». Кроме того, в резерве было 30 тыс., «слабо вооруженных и мало активных». Начальник штаба ВРК Муралов, будущий заместитель Рябцова на посту командующего войсками, считает, что к началу «боев» ВРК имея «абсолютно верных бойцов» не менее 50 тыс. и «столько же близких к нам». Из этих 50 тыс. половина принадлежала к числу активно действующих, остальные были в резерве. Около 3000 было вооруженных рабочих. Председатель Петербургского ВРК Подвойский, выступая в роли историка и подводя итоги, касающиеся Москвы, также определяет число восставших в 100 тыс. человек, но число участников в боях, по его мнению, не превышало 5000 человек. Наконец, военный историк Какурин, со стажем, невидимому, дореволюционным, определяет к началу решительных действий силы ВРК в 7–8 тыс. солдат и 3000 красногвардейцев. Вероятно, последнюю цифру скорее всего можно принять, хотя и неизвестно, на основании каких конкретных данных она выведена. Цифры все произвольны. Как, например, Муралов выводит свои итоги? – Артиллерийскую бригаду, 55 и 56 полка он заносит без оговорок в рубрику «целиком наши». И сразу получается внушительная цифра, превышающая 20 тыс. человек. Мы уже видели, что такое зачисление именно в отношении этих полков приходится сопровождать очень большими оговорками. Еще с большими оговорками приходится говорить о тех полках, которые не были большевистскими «в буквальном смысле слова». Наконец, и понятие «полк» по тем временам понятие очень относительное. Мы приводили уже примеры. Их можно было бы умножить. Тот же Мостовенко, который «мертвым шагом» выводил 26 или 27 октября 193-й полк из Хамовнических казарм, конкурируя в этом отношении не только с Ангарским, но и Ярославским, вел к совету и прибывший из окрестностей Москвы 194-й полк. Мостовенко встретил полк у Савеловского вокзала – увы, в полку оказались те же трафаретные 300 человек. В 95-ом полку, расположенном в Павловской Слободе, осталось всего 150 солдат. Другими словами, гарнизон разбегался – «лавиной утекают» солдаты.

В распоряжении ВРК были не полки и не организованные роты, а вооруженная «толпа», толпа довольно текучая. Она пухла по мере того, как разрасталось восстание, предоставленное самому себе. Естественное увеличение происходило и за счет «нейтральных» и за счет пришедших из окрестных городов. Едва ли этих вновь приходящих можно назвать более «сознательными», как это делает Милюков. Почему отряд иваново-вознесенских рабочих, явившихся под начальством Фрунзе, более сознателен, нежели отряд красногвардейцев, который дал завод «Динамо»? Почему 2000 случайных солдат, прибывших, по словам Игнатова, из провинции, «хорошо дисциплинированы» по сравнению с московским гарнизоном? Более осторожно я назвал бы их еще окончательно не разложившимися, что и давало возможность ВРК одних заменять другими. Разложение должно было захватывать солдатскую массу при затяжном характере военных операций или, говоря словами Игнатова, она стала разлагаться в «боевой обстановке», предоставленная «сама себе». «Явное мародерство» со стороны солдат приходится отметить даже протоколу ВРК 1 ноября. Разведка все чаще и чаще регистрирует появление солдат, тащащих откуда то узлы с вещами, громящих магазины и т. д. Две роты 193-го полка в Хамовниках, отнесенного к разряду основной «боевой силы» ВРК, по словам Ангарского, как бы специализировались на грабеже квартир – от них пострадал сам автор воспоминаний. Уже 30-го ВРК должен издать приказ о немедленном расстреле на месте преступления всех погромщиков. Конечно, виновниками всех этих явлений становятся «контрреволюционеры», которые стараются сбить с толка народные массы, подпаивают отдельных несознательных людей и устраивают погромы (аншлаг, с которым выходили «Известия » с 27-го октября). Можно было, пожалуй, и не искать виновников для объяснения того, что было почти естественно. Скорее надо удивляться тому, как мало проявил себя «всякий сброд» на улицах Москвы в тогдашней обстановке безвластия и анархии. Его почти не видно было на авансцене событий.

В частности солдатское мародерство принимало и своеобразные черты от самого быта гражданской войны. Помню, что 31-го или 1-го мы получили от своих записку из Думы о том, что «защитники порядка» начинают испытывать большой недостаток в патронах, и что надо организовать скупку их на рынке знаменитой московской Сухаревки, где их продают солдаты. Соответствующие экспедиции организовал КОБ. Сомневаюсь, что мы сами что либо сделали в этой области. Но Жилинский со своей партизанской дружиной не раз проникал под видом красногвардейцев в Симоновские склады и на грузовике вывозил нужные патроны.

***

Вооруженная масса, так или иначе оказавшаяся в распоряжении ВРК, давала ему при пассивной позиции Штаба огромное преимущество в уличных боях. Что такое уличные бои? Это или баррикады, которые берутся приступом, или отдельные дома, превращаемые в своего рода «крепости», откуда противник вытесняет засевших там дружинников. Баррикады, окопы, траншеи и пр. не играли в Москве большой роли. Они были, но служили только препонами для продвижения броневых автомобилей и воздвигались скорее по «революционной» традиции. По ночам сплошь да рядом солдаты уходили с позиций и оставляли их совсем без защиты. Отдельные дома превращались в «крепости», но ни та, ни другая сторона приступом их не брала. Летописцы московских боев едва ли замолчали бы эпизоды, которые могли охарактеризовать геройское мужество баррикадных бойцов. Между тем нет мемуариста, которому можно было бы поверить, и который рассказал бы о непосредственном столкновении двух физических сил. Дома обстреливались, и засевших в них заставляли уходить. Основой борьбы являлась уличная перестрелка из-за углов, из засад. Били не по живой цели, а больше в пространство – в известном направлении, а иногда и без направления: «стреляют, но неизвестно по какому направлению», – доносит про юнкеров у Никитских ворот разведка ВРК. Разбросать по всей Москве такие патрули ВРК было не трудно, так как большому риску аморфная солдатская масса в этом случае не подвергалась. Гораздо большую опасность перестрелка из-за угла, когда «винтовки сами стреляли», представляла для любопытствующих жителей и случайных прохожих. В первые дни нередкостью была картина, отмеченная большевистским послом в Петербург Вейгером, который 29-го с Николаевского вокзала направлялся в совет: раздается стрельба, люди прилипают к стенам; прекратилась стрельба – вновь выступает толпа на середину улицы. И большевистские войска буквально поливали Москву свинцом – это было средством психологического воздействия, сила которого еще более возрастала, когда начинали грохотать орудия. В то время, как «белой гвардии» приходилось быть очень расчетливой в употреблении патронов, войска РК были в этом отношении почти не ограничены с того момента, когда раскрылись склады. По имеющимся у меня данным, «белая гвардия» расходовала в день 25 тысяч патронов. Вот что говорится в официальной ведомости ВРК за 1 ноября: с одного Симоновского патронного склада было затребовано 931 тыс. трехлинейных патронов и более 900 тыс. разных других патронов. Насколько это требование фактически было удовлетворено – мы не знаем. Но за время боев по официальному отчету с московского склада огнестрельных припасов было отпущено более 6000 гранат, шрапнелей и пр., 600 ящиков бомб и пр. Эти цифры не дают полного представления, так как получалось снаряжение и из других мест, получалось и «без формальных требований», ибо во время боя некогда было считаться с «чиновничьей мелочью»... 25 тысяч «белой гвардии» и миллионы ВРК дают достаточно разительное сопоставление!

В какие же конкретные формы выливалась уличная борьба? На основании рассказов большевистских мемуаристов и официальных донесений можно зафиксировать не мало удивительных жанровых сцен, вплоть до того, что солдаты в дни вооруженной борьбы от нечего делать стреляют на улице из винтовок по... воробьям391. Два орудия выставлены на Хамовницком плацу, но нет артиллеристов. Нашелся специалист в лице члена местного ревкома Саврасова, который на всякий случай посылает куда-то из этих орудий снаряды. Никитские ворота – один из важнейших пунктов боев, «неприступная крепость» белой гвардии, охраняющая подступы к Штабу в Александровском училище. «Неприступность» позиции заключалась в том, что в одном из угловых домов на площади, в электро-театре «Унион», юнкера сделали нечто в роде бастионов. С 29-го Никитские ворота подвергаются беспрерывному обстрелу со стороны Страстной площади орудиями, расположенными на Тверском бул., около памятника Пушкина. Тверской бул. упирается в дом. кн. Гагарина, хорошо известный москвичам по кухмистерской и номерам Троицкой. По этому дому и идет стрельба прямой наводкой вдоль Тверского бульвара. Дом горит. Один за другим следуют взрывы в находившейся в доме аптеке. В этих горящих полуразвалинах нет уже никакого противника, и тем не менее артиллерия продолжает садить «во всю». Именно по этому поводу 1 ноября прап. Гнедов, командующий отрядом войск ВРК у Никитских ворот, доносит: положение критическое» и негодует на бессмысленность артиллерийской стрельбы, опасной не юнкерам в боковом доме, а своим, выступающим со стороны Тверского бульвара.

Какие же силы защищают «неприступную» для большевистских войск «крепость» у Никитских ворот? В архиве ВРК случайно сохранились некоторые донесения белогвардейского Штаба. Из них мы узнаем, что 30-го у Никитских ворот выступают 15 ударников и 6 студентов во главе с прап. 217 зап. пехотного полка Петровым. Это, так сказать, в начале боя. В последний день боя, 2 ноября, командующий средним боевым «сектором», охватывающим Никитский бул., Поварскую ул., Мерзляковский и Хлебный пер., просит Штаб дополнительно послать 50 человек к тем 90, которые находятся в его распоряжении – среди них 36 студентов, «крайне переутомленных». Наступающий противник, в свою очередь, не чрезмерно богат военными силами. В самый «жаркий пункт» 1 ноября требуется подкрепление в 30 человек – без них занять этот пункт «нет надежды». «Если через час не будут люди, отступлю или сдамся», – сообщает на клочке бумаги в 9 час. веч. 1 ноября все тот же прап. Гнедов. Он требует 200 человек для того, чтобы «совершить смену, продвинуться и занять «важный пункт». Но просит он эту помощь послать эшелонами по 50 человек, так как только при таких условиях посылка людей может достичь своей цели, и отряд получит пополнение: оказывается, что посылаемые частью не доходят и по пути «отстают». Но и находящиеся на месте, по образному выражению начальствующих лиц, «прямо плачут», пробыв 3 часа за баррикадами392. К Никитским и Арбатским воротам «войска» ВРК 31 октября наступают и со стороны Пресни через Кудринскую площадь, имея в своем распоряжении три орудия. Наступление идет двумя отрядами по 30 человек каждый. На следующий день в деле участвуют 200 человек. Это один из наиболее крупных боев в Москве. Наступающие к вечеру должны были отступить. Повсюду картина приблизительно одинаковая. Из Александровского училища Штаб посылает 29-го отряд из 15 ударников на Брянский вокзал для встречи «батальона смерти». Задача отряда очистить от большевиков все пути, прилегающие к Брянскому вокзалу. Этот мощный отряд должен оставить 6 человек для прикрытия на Смоленском рынке, остальные 9 с успехом выполняют свое задание. На мостах через Москва-реку вы встречаете большевистские пикеты человек по 10, выставленные Замоскворецким районом. Артиллерия у Большого театра вечером 1 ноября имеет прикрытие всего лишь в 6 пехотинцев. На чердаке Малого театра в течение трех дней «отсиживаются» 60 самокатчиков с пулеметами и перестреливаются с юнкерами в «Метрополе». В Охотном ряду в самый решительный момент в боях участвует 70–80 человек...

Штрихи из личных воспоминаний могут несколько дополнить эту общую картину. Мы жили у самого пекла (ул. Гранатного и Спиридоновки), – может быть, в 200–300 шагах от тех самых Никитских ворот, где, по признанию большевистских бытописателей, шли самые ожесточенные бои. Как свидетельствует большевистская топографическая карта восстания, мы с самого начала находились в районе власти ВРК, но до 2-го ноября мы ни единой души из войск ВРК не видели, и поэтому с некоторым изумлением приходится читать донесения ВРК о том, что студенты, перебравшиеся через Б. Никитскую 1 ноября, т. е. из района Штаба, из каждого окна обстреливали большевистские войска...

Каждый день мы с женой ходили в наш партийный комитет в Годвиновский пер. на Арбате, т. е. в первый переулок от Арбатских ворот – центр, который всемерно старались после перемирия захватить в теории войска ВРК. Путь не был особенно приятен, потому что приходилось переходить улицы, обстреливаемые с двух концов, наталкиваться на патрули, подвергаться обыску со стороны «белой гвардии»393. Не столько волновал, сколько раздражал непривычный для уха постоянный свист сверху – это где-то пролетали пули. Только 2 ноября, совершая уже в одиночестве свой обычный путь, я испытывал несколько жуткое ощущение; это было, когда разведка ВРК доносила: «нельзя пройти из-за большого обстрела с трех сторон». Возвращаясь домой под вечер, и увидал впервые на своей Спиридоновке против церкви Вознесения, в которую она упирается, группу большевистских войск. Вооруженные люди махали – беги, дескать, но они не видели главной причины, задержавшей меня перед пробегом через улицу, которая подвергалась обстрелу с трех сторон,– как раз напротив дворник тороповского дома, вида довольно разбойнического, направил на меня свою берданку394. Ощущение дичи, за которой охотятся. Положение было безвыходно. Я перебежал улицу, берданка выстрелила... охотник подстрелил бежавшую сзади меня женщину. Единственный раз, когда я подвергся реальной опасности в своих хождениях. Поход мой в этот день закончился неприятным» инцидентом, но характерным для обрисовки боевой обстановки и настроений. Большевистская ватага беспрепятственно пропустила меня домой. Квартира наша помещалась в третьем этаже дома, выходившего на стрелку двух улиц. В нашей большой угловой комнате электрическое освещение так было устроено, что в люстре красный свет сменялся обыкновенным. Зажигая, я не подумал, что извне эту смену света могут принять за сигнализацию. Прошло немного времени, в нашу квартиру ввалилось десятка полтора-два вооруженных людей из обыскивавшего на Спиридоновке отряда с криками, здесь сигнализируют в Штаб. Мы повели толпу в угловую комнату через кабинет, представлявший соединение комнат, заставленных полками с книгами и картонами архивных документов. Видно было по лицам, как успокаивались встревоженные люди. Я показал «сигнализацию». Скорее с некоторым уже добродушием солдаты и красногвардейцы сказали: лучшее не зажигайте, а то могут и разнести.

Так было в последний день кровавых боев, в момент наибольшего озлобления и ожесточения. Я вовсе не хочу превращать вооруженную борьбу в Москве в какую-то «идиллию», если только применимо подобное слово в такой обстановке. Своим рассказом я хочу лишь предостеречь от несколько упрощенной и грубой картины какой-то исступленной ненависти к классовому врагу, которую с такой охотой вырисовывают мемуаристы большевистского лагеря. Обстановка в разных местах была различная. И у нас подчас она была жуткая, когда мы видели, как пылал многоэтажный дом Ярославской Мануфактуры на внутреннем проезде Тверского бул., рядом с горящим и разрушенным артиллерией домом кн. Гагарина. Страшно было думать о жильцах этого дома, не то подожженного случайным снарядом, не то нарочито по «стратегическим» соображениям. К счастью, жильцы дома своевременно выбрались, и сведения о том, что многие из них задохлись, скрывшись в подвале, не соответствовали истине.

Если для нас все это было скорее ужасом психологическим, то ужас уже физический должна была пережить та тысяча телефонисток и служащих, которая выдержала трехдневную осаду Телефонной станции с 29-го по 31-е октября на Мясницкой. До 30-го станция работала, несмотря на то, что значительная часть телефонных аппаратов была повреждена, а стекла в окнах были выбиты ружейной пальбой. 31 октября войска ВРК, не имея возможности взять Телефонную Станцию, которую защищала сотня (116) юнкеров, начали обстреливать ее орудиями (или бомбами). Пробита была крыша. Служащие перешли в коридор первого этажа и в подвал, который понемногу заливался водой из поврежденных водопроводных труб. Директор станции Менделеев просил выпустить телефонисток и служащих. ВРК не соглашался и требовал предварительной сдачи юнкеров; последние, несмотря на отсутствие уже патронов, настаивали на «почетном выходе». В переговоры вмешались «нейтральные» социалисты и настаивали на прекращении военных операций в тех местах, где гибнут государственные ценности. Большевики согласились, в конце концов, прекратить осаду и разрешить юнкерам свободный выход.

Юнкера сдали Телефонную Станцию и были все же арестованы.

***

Все ужасы последующей гражданской войны были еще неизведанны, и действительно жутко было принимать боевое крещение. Но молодежь из «белой гвардии» в своем подавляющем большинстве стойко выдерживала испытание. Даже по словам большевистских летописцев, она как бы «ощетинилась» после неудачного перемирия, и центр на Скобелевской площади отнюдь не чувствовал себя прочно, во всяком случае гораздо менее прочно, чем рябцовский Штаб в Александровском училище.

Еще 30-го советская разведка получила «достоверное сведение», что Штаб решил предпринять наступление на ВРК с двух сторон отрядом в 150 юнкеров и школой артиллерийских прапорщиков. Была ли решена такая диверсия или нет – мы не знаем, но в утренней сводке политического отдела Штаба от 1 ноября нельзя не остановиться на предупреждении пор. Ровного: «Обращается внимание всех военных чинов на совершенную недопустимость громкого обсуждения различных распоряжений оперативного характера в виду установленных фактов, что многое из сообщенного вслух делается достоянием противной стороны»395. Возможно, что предполагаемая операция была отменена вследствие дошедших до ВРК слухов и общей нерешительности Штаба в смысле наступательных действий. Во всяком случае, ВРК мог приготовиться, так как 31-го юнкера в центре стали выбивать отряды ВРК «почти изо всех занятых, ими позиций». Тем разительнее случай, произошедшей 31-го октября396. Ранним утром на Скобелевской пл. появился вражеский броневик и начал обстреливать Совет. По непредвиденной случайности внутри здания разорвалась бомба. «Паника была сделана порядочная», – вспоминает Игнатов. Но «товарищи» при орудиях не растерялись, и чрезмерно смелый броневик был отогнан. Более откровенный Давыдовский поясняет, что при появлении броневика (из Козьмодемьяновского пер., со стороны Б. Димитровки) и при первом же выстреле «все шесть орудий» оказались оставленными прислугой. «Все, находившиеся на площади, бросились «в панике скрываться». Воображение уже рисовало за броневиками «грузовики с пехотой». Будзинский добавляет лишнюю деталь: артиллеристы «крепко спали, выпивши вина, кем-то заботливо доставленного»397. (Напомним, что Вейгер и 29-го нашел орудия на Скобелевской пл. без прислуги и солдат, не двигавшихся, «когда их вызывали»).

В описанном налете непосредственное участие приняла дружина Жилинского. Уже тогда, ночью 3 ноября, скрываясь от ареста у нас на квартире, он рассказывал о своих похождениях. По его словам, не только Скобелевская площадь, но и весь Совет опустел в одно мгновение. Нападавшие проникли в самое здание – их было только 11 человек. По-видимому, паника, создавшаяся в Совете, вновь побудила ВРК приготовиться к эвакуации в районы. То ли оппозиция среди воинствующих руководителей районов, пообещавших «разогнать» ВРК, то ли призыв «к порядку» со стороны тех самых резервов, которые при налете так позорно бежали, а тут обещали: «умереть, но не оставить московского Совета», но фактически эвакуация ВРК вновь не произошла. Вероятнее всего, отсутствие «грузовиков» с пехотой постепенно успокоило нервы растерявшихся «вождей». Один из них, не занимавший командных постов, сорганизовал отряд из 15 человек и, продвигаясь по Тверской от угла к углу, от ворот к воротам, оттеснил юнкеров, слишком приблизившихся к Совету, так что «пули начали шлепаться на площади».

Так было в центре. На периферии один за другим ликвидировались изолированные очаги сопротивления. При описании мемуаристами этих «ликвидаций» установился уже своего рода шаблон, который повторяется в разных районах. Прототипом может служить рассказ Пече о захвате Алексеевского военного, училища в Лефортове. В осаде находилось около 400 юнкеров, считая детское население в кадетских корпусах – около тысячи. В воображении мемуаристов эти цифры превратятся в «несколько тысяч офицеров и юнкеров»398. Казалось бы кому, как не Пече, которому ВРК было поручено общее руководство военными операциями в районе, знать подробности военных действий и сдачи Лефортовского училища. По его словам, никакой стрельбы не было, и тяжелые орудия «ковыряли» землю, очевидно только в ушах нервно возбужденных делегатов в Царском Павильоне. Шестидюймовые орудия действительно были на лицо, но не было снарядов. «Я предложил, – рассказывает Пече, – штабу пойти на хитрость, так как никто не знал, имеются ли у нас снаряды или нет. Для наступления имелось вооруженных берданками человек 90 против 500 юнкеров, вооруженных пулеметами, винтовками и массой гранат... Мы дали осажденным 5 минут на размышление, обещая в случае сопротивления вдребезги разбить их артиллерией. Не прошло 5 минут, как юнкера выбросили белый флаг. Большинство: из них понеслось через пруд по настланному мостику к забору, побросав оружие. Бежавших было человек 300–400. Наша цепь немного струсила, открыв юнкерам свободный путь. Мы взяли в плен 107 человек, трофеи, несколько тысяч новейших винтовок».

В своей книге Пече всеже предпочел эту версию изложить уже не от своего имени, а вложить ее в уста т. Демидова, руководителя района, подтвердив «полностью» достоверность рассказанного, но отнесенного уже к истории захвата школы прапорщиков у Введенского Народного Дома399. Другие по другому рассказывают эпизоды, связанные с осадой Алексеевского училища. Оно два дня обстреливалось прямой наводкой из орудий тяжелой артиллерии. Очевидно, стреляли плохо400, если после 20 выстрелов на близком расстоянии, почти в упор, главным образом по входным воротам, не причинили значительных повреждений. Алексеевское училище сдалось 31-го – очевидно, те, кто остались в училище. Бежавшие перебрались в Александровское училище, – как то косвенно подтверждает одно из сохранившихся в архиве ВРК распоряжений Штаба. Дошел до нас и протокол сдачи, подписанный и. д. начальника училища полк. Авсюком401 и комиссаром Лефортовского района, упомянутым выше Демидовым. В протоколе очень подробно оговорена личная неприкосновенность всех находившихся в Алексеевском училище, в районе 1–2–3 кадетских корпусов и фельдшерской школы; оговорено, сколько пуль для двух револьверов могут иметь офицеры, сохраняющие личное оружие. Училищному комитету предоставлялось даже право отвода караулов, если окажется, что охраняющая часть нарушает условия личной и имущественной безопасности и т. н. Оговаривается, что находящиеся в здании училища не отвечают за действия юнкеров в городе и т. д. Все это не помешало сдавшихся отправить в лефортовскую военную тюрьму, а впоследствии от имени района требовать от ВРК предания юнкеров суду.

Для полноты картины следует добавить, что по исчислению местных историографов, район потерял 16 человек во время боев в Москве, считая и тех, которые действовали в центре. Один из них погиб при «взятии» Алексеевского училища. Наконец, архив ВРК сохранил, вероятно, единственный в своем роде документ из истории вооруженных восстаний, сообщающий о пленении в кадетских корпусах детей 8–12 лет и испрашивающий разрешение передать детей родителям, которые «просят их взять».

***

По мере того, как в районах ликвидировались центры сопротивления, освобождались и районные силы ВРК. В заседании 1-го ноября обсуждается план решительных действий в центре. Эти действия, по предложению Замоскворецкого района, должны заключаться в обстреле Кремля, Думы и Штаба тяжелыми орудиями и бомбами с аэропланов. Припомним, что еще 28-го московская ленинская гвардия, в лице Голенко, предлагала не стесняться «разрушением» Кремля, а если надо, то «снести весь центр». «Дальнейшее промедление, – писал Замоскворецкий район под руководством проф. астрономии Штернберга, – может весьма гибельно отразиться на успехах революции». Но «снести весь центр» все же многим казалось чудовищным. Игнатов вкладывает в уста Ногина слова: «мы можем, действительно, дойти до того, что нам каждый местный человек прекратит подавать руку». Единогласно принятая тем не менее резолюция, в секретарской записи, формулирована так: «План в общем и целом районного собрания принят в смысле решительного выступления на Александровское училище и Кремль, но против метания бомб с аэропланов и бомбардировки городской Думы» (исключение для Думы, очевидно, сделано потому, что КОБ выселился из Думы в Кремль, предоставив думское помещение под раненых).

В Замоскворечье за подписью Аросева сообщалось: «Мы еще вчера (т. е. 31-го) послали вам спешный приказ о необходимости открыть огонь ранним утром по Кремлю... Если есть артиллерия и в другом месте, то тоже необходимо открыть огонь по Александровскому училищу». Но Замоскворечье, находившееся под бдительным надзором партийного «боевого центра», спрашивало только «мнение» центра, а вовсе не распоряжения. Поэтому, не дождавшись даже ответа, проф. Штернберг стал бомбардировать Кремль шестидюймовками, установленными на противоположном берегу Москва-реки. За Штернбергом последовали и другие – начала действовать тяжелая артиллерия.

Москва вступила в полосу того, что я назвал психологическим ужасом. Его охарактеризовать можно словами самих большевиков. Давыдовский рассказывает, например, о том, как 2 ноября брали гостиницу «Метрополь» на Театральной площади. «Действие из 3-дм. пушек по «Метрополю» было не достаточно... Брать же «Метрополь» пехотой, когда противник не подавлен артиллерийским огнем было невозможно... Явилась необходимость применить тяжелую артиллерию... Картина была ужасающая. Снаряды то и дело, ударяясь об стены гостиницы, рвались с неимоверным треском. Со стен на тротуар летели кирпичи, железо, стекло. Точно в какой-то гигантской ступе кто-то дробил сильно звенящий предмет»... После двухчасового обстрела гостиницы, юнкера в «Метрополе» смолкли. Была «подтянута пехота», которая в количестве «человек тридцати» бросилась на приступ через угловые разбитые витрины. Юнкера ушли. «Незаметно ушли», по выражению будущего президента чехословацкой республики Масарика, бывшего в момент бомбардировки в «Метрополе». В плен было захвачено 8 человек и 4 пулемета и несчастная публика – «старики, старухи, женщины и дети, скопившиеся во внутренней темной комнате»402.

По подсчету сидевшего в Кремле Бартенева из Замоскворечья было сделано по Кремлю до 20 ударов из тяжелой артиллерии. Были разрушения от артиллерийской стрельбы, в сущности, оказались в Кремле незначительными, а в других местах мало или почти незаметными, то, на мой взгляд, это следует объяснить той психологией стрелявших, с которой мы встретились при обстреле Зимнего Дворца в Петербурге. Вся эта подчас бессмысленная стрельба в Москве, оставившая очень яркие следы на домах, стены которых были изрешечены пулями, на облупленной штукатурке, на обвалившихся карнизах и пр., имела свой политический смысл: люди по другому не хотели стрелять. И во всяком случае не многочисленный командный состав, который формально был привлечен к орудийному обстрелу Москвы, искал всякого повода для того, чтобы уклониться от стрельбы. Сохранилось, например, донесение от 2 ноября подполковника, командовавшего 7 отд. пол. дивизионом, расположенным на Воробьевых горах, который уведомляя ВРК о невозможности стрельбы за отсутствием «таблиц» – при таких условиях снаряды могут ложиться в расположении «революционных» войск. (Скорое всего с Воробьевых гор вообще обстрела не было). Появлялись, правда, чужаки, которым мало было дела до Кремлевских «святынь» – так одним из налаживавших обстрел явился артиллерист из военнопленных, майор австрийского ген. штаба Титц. Может быть, ему и принадлежит часть разрушений, сделанных в Кремле.

Не столь уже надежной и преданной делу «пролетариата», поскольку его осуществлял ВРК, оказалась и ходынская артиллерия – 1-ая артиллерийская бригада, некоторые батареи которой действовали на улицах Москвы (преимущественно 5-ая батарея, «грудью своей отстаивающая Советы Р. и С. Д.»). Приказ ВРК 30 октября требовал немедленной присылки снарядов, но революционный бригадный комитет решительно отказался выполнить этот приказ. Пришлось снаряды экстренно отыскивать на Лосиноостровском складе и оттуда подвозить их тем, которые «грудью отстаивали» дело ВРК. В бригадном комитете «некоторые товарищи» после перемирия не только выражали надежду на то, что этим «борьба кончится» – протокол ВРК 1 ноября упоминает о «погромном настроении» в бригаде и отмечает требование представителя ходынских артиллеристов послать немедленно «агитаторов» для «воздействия на бригадные массы». В данном случае термин «погромное настроение», очевидно, следует расшифровать не в обычном смысле возможных эксцессов – здесь шла речь о настроении политическом и не в пользу ВРК.

В докладе ВЦИК в Петербурге 6 ноября Бухарин подчеркивал то обстоятельство, что большевики отказались от применения в борьбе аэропланов, пользуясь которыми можно было бы разрушить гнезда контрреволюционного Штаба. Фактически отказ от средства борьбы, имевшего «моральное значение громадное, а силу разрушения небольшую», объясняется тем, что даже самые энергичные агитаторы не смогли, в конце концов, сорганизовать летчиков на помощь ВРК.

Часами измерялись события тех дней. И до последнего момента у ВРК не было уверенности в том, что победа ему обеспечена. В заседании 1 ноября Смирнов определённо указывает, что одними военными силами достигнуть победы нельзя, и предлагает выяснить: через какие нейтральные группы можно вести переговоры о мире. Секретарская запись отмечает решено «ждать прихода групп, а самим не начинать, обратив на них (т. е. на переговоры) самое серьезное внимание»; вместе с тем, «партийному центру» поручается выработать определённую платформу, на основе которой могли бы вестись переговоры. Ожидание того, что переговоры возобновятся, объясняется, вероятно, тем, что накануне в 6 час. ВРК посетила делегация от Совета Кр. Д. Трудно сказать, по собственной ли инициативе или с ведома КОБ, куда формально входили представители «крестьянских депутатов», появилась эта делегация при посредничеств с. д. Литкенса. О переговорах ее с ВРК мы знаем только из сообщения «Известий». Делегацией была выдвинута не жизненная платформа, которая устанавливала как бы status quo ahte, до восстания, с устранением только не существующего уже Временного Правительства и заменой его немедленно организуемым однородным революционным министерством403. ВРК дал другую формулировку «предварительного соглашения» – в соответствии с советской платформой: вся власть советам которые организуют однородное социалистическое министерство404; власть в Москве принадлежит органу, выдвинутому советом.

31– переговоры о мире на такой платформе, очевидно, вестись не могли – то было скорее зондирование почвы405. ВРК ждал продолжения инициативы, будучи, конечно, осведомлен о тех группировках и комбинациях, которые создавались в рядах социалистической демократии после разрыва переговоров ВРК и КОБ, начатых при посредничестве «Викжеля». И те «нейтральные группы», которые ожидал ВРК, не доставили себя ждать; их делегация появилась на том самом перманентном заседании 1 ноября, на котором обсуждалось предложение Смирнова.

Что нового было в этих комбинациях? Неожиданный разрыв 30 октября налаживавшихся переговоров произвел некоторую сумятицу в антибольшевистском лагере. При отсутствии документальных данных пока еще совершенно невозможно более или менее точно представить себе, что происходило в недрах самого КОБ. Милюков рассказывает о «последнем"(?) заседании КОБ вечером 30-го в расширенном составе при участии всех «вольных и невольных обитателей здания» осажденной(?) Городской Думы, включая, между прочим, и единственного представителя к. д. Юренева406. Выслушан был доклад Руднева, возлагавшего «всю вину за неизбежное продолжение борьбы исключительно на большевиков». В тоне самооправдания велись «дальнейшие прения», – добавляет Милюков. Не совсем понятно, что хотел сказать автор этой характеристикой. Почти несомненно, что никакого расширенного заседания КОБ с ответственными решениями в этот вечер не происходило. Дело ограничилось естественной информацией о критическом моменте в истории московского восстания, и, вероятно, выслушать эту информацию собрались более или менее все «вольные и невольные обитатели здания».

Из сообщения меньшевистской газеты «Вперед», напечатанного на другой день, можно узнать, что КОБ, признавая новые условия ВРК неприемлемыми (квалифицируя их термином «предательство») и не решаясь принять на себя ответственность за самостоятельное решение, пригласил прибыть в Думу по одному представителю от каждой партии и по два от каждой думской фракции. Дело шло, конечно, только о представителях социалистических партий – вернее даже о представителях так называемых нейтральных организаций». Мы ничего не знаем об этом собрании. Состоялось ли оно? Кто на нем присутствовал? Кто получил эту призывную «телефонограмму»? О чем говорили? И до чего могли договориться? По связи с этим совещанием (или независимо от него), по инициативе меньшевиков нейтральные создали «блок» социалистических партий в целях организованно оказывать давление на борющиеся стороны. В «блок» вступили и соц.– демократы объединенцы, продолжавшие оставаться в ВРК и вышедшие из него после отказа ВРК продолжать перемирие. Политическая позиция меньшевиков отчетливо была выявлена в статье, напечатанной в том же № «Вперед». Сущность её сводилась к положению: если ВРК даже временно восторжествует, то власти не удержит и будет сменен организованной контрреволюцией; не приходится ждать спасения демократии и от победы КОБ, ибо его победа также откроет ворота контрреволюции – не даром на горизонте появился уже «зловещий призрак Корнилова» (этот символ становится трафаретом). Положение может быть спасено только ликвидацией междоусобия в рядах социалистической демократии. Московские меньшевики безоговорочно присоединились к лозунгу, звавшему к организации однородной социалистической власти с большевиками включительно, и шли таким образом дальше своих петербургских товарищей, с самого начала устраняя все их сомнения и колебания. Принципиальные разногласия отступали на задний план перед насущной потребностью мира, диктуемой болезненным и нервным восприятием» московской обстановки.

Авторитет и значение «блока» всецело однако зависели от той реальной базы, на которую он мог опираться. Одного платонического сочувствия в рядах трудовых масс было слишком еще мало для того, чтобы повернуть политический руль в сторону мирной ликвидации «преступной авантюры» большевиков. Между тем даже в наиболее сознательной части московского пролетариата противодействие авантюре не выходило за пределы пассивного выжидания. Яркую иллюстрацию можно найти в тактике и в резолюциях московских печатников. Заглянем 30-го на многочисленное собрание рабочих в типографии Сытина. Присутствует свыше 1000 человек. Резолюция принимается всеми голосами против 30. Она гласит: «Общее собрание..., заслушав заявления представителей большевиков Бухарина и Скворцова о печатании «Известий» и «Листков», постановило: препятствий печатанию не чинить, но не помогать этому делу. Что же касается текущих действий гражданской войны на улицах Москвы, собрание считает, что вызванная настоящая бойня ставит в опасность жизнь невинных граждан, в том числе женщин и детей, и с другой стороны сама текущая бойня за 12 дней до созыва хозяина земли русской – Учредительного Собрания – не объединяет всех революционных сил России, а изолирует рабочий класс и грозит затопить в крови не только жизни людей, но и все завоевания русской революции. Находя, что настоящая война на улицах столицы, в конечном счёте, независимо от того на какую сторону будет временный перевес сил, сыграет на руку... контрреволюции... общее собрание рабочих типографии Сытина, не желая идти против рабочего класса и солдат, выступивших с оружием в руках на улицах Москвы, увлеченных большевистскими лозунгами и их руководством, не может, с другой стороны, поддерживать явно гибельную для революции и рабочего класса политику большевиков, поэтому общее собрание приложит все усилия к тому, чтобы повлиять на обе стороны в смысле немедленного прекращения гибельной бойни и единым революционным фронтом довести страну до Учредительного Собрания с предоставлением полной и широкой свободы печати и слова всему населению Российской Республики».

Эту позицию трудно даже назвать «активным нейтралитетом» по отношению к тем, которых через несколько дней резолюция рабочих типографии Кушнерева называла «социалистическими самодержцами»... Такое настроение мало соответствовало теоретическим предположениям блока: мы предполагали «от имени широких масс населения потребовать» прекращения борьбы и «заставить» подчиниться посредничеству – так формулирует первоначальные задачи блока в своих воспоминаниях Кузовков.

***

Политическая позиция КОБ мало чем отличалась от платформы нейтрального блока. Милюков в своем тексте приводит выдержки из «воззвания», опубликованного КОБ 21 октября и обращенного к «гражданам и товарищам». Приведу его іn extenso в изложении Милюкова: «Комитет Безопасности, считая единственным условием прекращения военных действий – ликвидацию большевистского военно-революционного комитета, очищение отрядами в. р. комитета занятых ими пунктов и возвращение Москвы к нормальному порядку». «Победе насилия Комитет противопоставлял, на основании соглашения с «Викжелем», организацию временной власти на основах ответственности нового правительства перед органами революционной демократии и социалистического его состава». В существующей литературе я не нашел никаких следов такого «воззвания» 31 октября. По всему контексту можно заключить, что здесь историк излагает ту самую платформу, которая была принята по соглашению с «Викжелем» до начала переговоров о мире с ВРК – следовательно ничего нового здесь не было407. Возможно, конечно, что 31-го и произошло какое-нибудь внешнее выявление той политической линии, которую должен был проводить КОБ по соглашению с «Викжелем». На то были некоторые специфические поводы, если даже считать, что совещание КОБ с нейтральными не состоялось. Это совещание могло подтолкнуть КОБ на официальное как бы опубликование своей политической платформы, но еще большую в этом отношении роль могла сыграть позиция, которую склонно было занять после неудачи переговоров 29–30 октября московское бюро «Викжеля». Московское бюро с первых же дней заняло более решительную позицию, нежели приехавший в Петербург центр «Викжеля». Оно требовало непосредственного вмешательства в борьбу и не удовлетворялось нейтралитетом, хотя бы и «активным». «Ваша позиция чисто случайная», – говорили представители московского бюро своим петербургским товарищам 27 октября. В Москве «мы положительно не можем быть без этой определённой позиции». «Наши представители» вошли в КОБ, – заявляли москвичи. На первых порах московское бюро, или по крайней мере его большинство, определённо выдвигает лозунг организации однородной социалистической власти без участия в ней большевиков и пытается убедить петербуржцев принять именно такую формулировку и этим привлечь симпатии широких слоев Демократии408.

Чрезвычайно важно признание со стороны представителей самого «Викжеля» участия последнего в КОБ. Это вносит существенную поправку хотя бы к воспоминаниям Вознесенского. Описывая первое заседание КОБ, на котором определялась тактика по отношению к восставшим, Вознесенский рассказывает: «...одним из членов Комитета был задан вопрос, будет ли оказана Всер. Жел. Союзом поддержка КОБ. Не помню кто, но, кажется, представитель Почт. Тел. Союза или Совета С. Д. заявил, что... «Викжель» безусловно окажет поддержку, что делегат «Викжеля» должен был присутствовать сегодня на собрании и запоздал, очевидно случайно. Это непроверенное, безответственное заявление имело пагубное и решительное влияние на собравшихся. Рассчитывая на поддержку Ставки, которая при помощи «Викжеля» могла перебросить свои войска к Москве через два дня, члены КОБ склонялись на сторону перехода к активным действиям против ВРК».

Под давлением Петербурга представители «Викжеля» стали, однако, уклоняться от участия в КОБ – их подпись не фигурирует под воззванием КОБ. А 29-го они выступают уже, как нейтральные посредники. Неудача в посредничестве вновь ставит перед московским бюро вопрос о нейтралитете. «Пассивное состояние абсолютно невозможно. Обе стороны считают, что мы их предаем», – передает бюро в Петербург 30-го. «Поступок большевиков (т. е. отказ от перемирия) поставил нас перед вопросом об отказе от состояния нейтралитета и предоставлении себя, как технического аппарата, в распоряжение КОБ. У нас этот вопрос решен положительно и не скроем – ваше перерешение eго ставит перед нами дилемму или не подчиняться вашему постановлению, или сложить с себя полномочия бюро и предоставить дорогам московского узла самоопределение позиции и развитие ужасной катастрофы». «Нам с вами говорить нечего, господа генералы от масс», – заключают московские викжельцы. Но Петербург 31-го убеждает сохранять старую позицию, так как совещания о конструкции правительственной власти продолжаются и предполагается «сегодня ночью достигнуть соглашения». Московское бюро под влиянием полученной информации решило воздержаться от перехода на сторону КОБ.

Такова приблизительно схема взаимоотношений «Викжеля» с московским КОБ. Подлинный текст переговоров между Москвой и Петербургом нам недоступен и приходится пользоваться лишь отрывками, которые попали в печать. Колеблющаяся политика почти всегда приводит к недоразумениям. Так было и в данном случае. «Один из видных членов Комитета Безопасности» впоследствии говорил Милюкову: «Между нами не было ни одного сторонника однородного социалистического министерства. Но что было бы, если бы мы сказали, что не признаем этого лозунга? «Викжель» остановил под Москвой подходившие войска и обещал пропустить их лишь после исполнения его требований. Военные убеждали нас не упорствовать и соглашаться на что угодно. Члены комитета, вызванные в Александровское училище, были опрошены поименно, и все поголовно согласились нести ответственность за состоявшееся решение»409. На основании этих мемуарных свидетельств и историк в своем тексте определенно говорил: «Викжель заявил, что он только под тес условием допустит подвоз к Москве войск, готовых поддержать Временное Правительство, если Комитет Безопасности согласится на создание однородного (т. е. чисто социалистического) министерства».

В такой упрощенной и прямолинейной постановке вопрос никогда не ставился московским бюро «Викжеля». После разрыва переговоров с ВРК и московское бюро, действительно, готово было решительно поставить вопрос о пропуске задержанных с фронта войск. Но колебания не претворились в жизнь. Возможно лишь одно предположение: член бюро «Викжеля» с. р. Гар, посредник между «Викжелем» и КОБ, свои собственные desiderata и предположительные решения, потом отмененные, передавал Комитету за окончательные. Гар, как мы могли видеть, в своем нервозном состоянии склонен был вообще на преувеличение. Члены КОБ сами обманывались, невольно этот самообман передали Штабу и внушили его впоследствии историку.

Возможно, что этот викжелевский мираж и побудил КОБ сделать то публичное выступление, о котором упоминает Милюков. Одно остается непонятным – это оправдательный тон, с которым деятели КОБ поясняют причины, почему они вынуждены были согласиться на идею организации однородного социалистического министерства. Вызывает это недоумение потому, что формула однородной социалистической власти отнюдь не была выдвинута «Викжелем». Она сделалась практическим лозунгом дня, так как другого выхода из сложившейся политической обстановки, казалось, уже не было – в октябрьские дни отсутствовала реальная база, на которой могло бы вырасти новое коалиционное правительство. Один из самых последовательных защитников в социалистической лагере идеи коалиционного правительства, как лучшей формы сотрудничества всех социальных сил страны, руководитель КОБ Руднев должен был в заседании Городской Думы, собравшейся, вопреки запрещению, 15 ноября, признать, что в данный момент коалиционное правительство было бы обречено на «тяжелые испытания»; в боевые дни, когда отвергалось всякое официальное участие «цензовых» элементов в руководстве борьбой, и когда это руководство целиком переходило в руки только социалистической демократии, эти трудности были бы еще более непреодолимы: само Временное Правительство в подпольном своем существовании 1 ноября высказалось «за однородное социалистическое правительство без большевиков»410.

Такова была психология момента. «Викжель» ее учитывал и ставил своей задачей примирить два враждующих крыла социалистической демократии. Политически он выступал только сватом, и именно это сватовство вызывало отпор в рядах непримиримой в отношении большевиков части социалистической демократии. Формуле организации правительства от большевиков де и. с. противопоставлялось создание однородной власти без большевиков. Как это ни странно, в московском КОБ скобки не раскрывались, поэтому и не было тех споров, которыми отмечены петербургские совещания при Викжеле. А в этом между тем была вся принципиальная суть: с большевиками или без большевиков. Отстранив от себя рассмотрение политического вопроса во всероссийском масштабе, КОБ рассматривал лишь организацию временной местной революционной власти – и в этом отношении участие большевиков никогда не ставилось им под сомнение. Так было в комбинированной формуле, выдвинутой по соглашению фракций в заседании Совета в Политехническом Музее 25 октября, так было и во всех последующих комбинациях, рождавшихся в процессе переговоров с ВРК. С полным поэтому основанием пом. команд, войсками Ровный передавал 29-го Дитерихсу в Ставку: о правительстве нет принципиальных разногласий ни у КОБ, ни у восставших.

***

В силу очерченной обстановки отвлеченная для Москвы формула построения будущей центральной власти мало интересовала и посредников. Политически дело шло только о конкретных комбинациях построения местного временного органа власти и о реальном соотношении сил в этом будущем органе. ВРК желал лишь обеспечить себе большинство, делая те или иные уступки в количестве представительства от тех общественных организаций, из недр которых должна была выйти власть, в зависимости от психологической оценки момента. И ВРК, и посредники, и КОБ одинаково оперировали одними и теми же корпоративно-профессиональными фикциями.

Избегая принципиальных вопросов, естественно казалось легче договориться и о технической ликвидации «междоусобия в социалистическом лагере». Посредники, объединившись в «блок», продолжали также перманентно заседать вместе с представителями «Викжеля» все в там же Царском Павильоне. Формально в блоке участвовали лишь те, которые занимали нейтральную позицию, но в «частном порядке» присутствовали и участвовали в обсуждении вопросов отчасти и представители тех общественных организаций, которые числились в рядах сторонников КОБ.

«Нейтральные» всегда встречались с «особой предупредительностью» в ВРК, как свидетельствует один из деятелей «блока» с. д. Кузовков, примкнувший впоследствии к большевикам и пока единственный записавший свои впечатления от этих дней. Пришли они и 1 ноября, отчасти побуждаемые «посланцем» от Совета. Пришла с. д. Ломтаидзе, работавшая в ВРК, и сообщила, что большевики готовы отступить перед ужасами, связанными с продолжением борьбы, и ждут, чтобы кто-нибудь выступил посредником. Ясно, что «посланец» выполнял свою закулисную миссию по инициативе самого ВРК согласно с предложениями, сделанными Смирновым.

Тот же протокол заседания ВРК 1-го ноября рассказывает и о некоторых деталях посещения ВРК представителями блока в лице 5 соц.-дем. объединенцев. Прежде всего заслушана была информация приехавшего из Петербурга Ст. Вольского. Он давал крайне пессимистическую оценку положения с точки зрения шансов большевиков. В стратегическом отношении полная победа Керенского, в распоряжении которого казаки и кавалерия. У большевиков, совершенно изолированных, «разруха политического и военного аппарата», и, кроме того, крайне обостренный продовольственный кризис. Готовится германский десант около Або. Дальнейшее «является жизнью или смертью пролетарской борьбы», и продолжение междоусобицы с точки зрения общероссийской губительно. В Петербурге уже состоялось практическое соглашение и там приходят в ужас от того, что делается в Москве. Там соглашение, здесь баррикадная борьба.

Московский ВРК сравнительно плохо был осведомлён о петербургских делах и настроениях411. Информация Вольского явно произвела впечатление. На перебой члены ВРК указывают, что не может быть и речи о перемирии – оно недостижимо в силу озлобленности обеих сторон. Надо говорить об условиях мира. ВРК предлагает конструировать власть на той самой платформе, которую якобы выдвигал Смидович 30-го при переговорах с КОБ: создание временного комитета из 17 человек – из них 7 от совета и по 1 представителю от всех других организаций (в том числе и от Городской Думы).

«Ваши условия организации власти, – заявляет представитель посредников Волгин, – с некоторыми редакционными изменениями могут быть приемлемы, тут лишь видимость власти советов. Стоит ли из-за этого вести войну?» Более сложен вопрос об юнкерах. Члены ВРК настаивают на разоружении – это необходимо по психологии солдат и рабочих. С. д. Романов соглашается с тем, что сохранение оружия у юнкеров не в интересах социалистов. «Разоружение необходимо», добавляет и Вольский, – но важно не «ставить на колени», а обезвредить для предотвращения гражданской войны. Для того, чтобы добиться соглашения, надо «оставить юнкерам маленькую возможность не думать: капитулировать или биться до последнего человека». «Разоружение, – отмечают члены ВРК, – все мы признаем, нужно сделать без оскорблений и за лояльное отношение к юнкерам РК может поручиться». Сходятся на том, что юнкеров надо временно разоружить, а потом оружие вернуть.

«Остается лишь эти условия передать, и там обсудить дальнейшие шаги», – заявляют делегаты от социалистического бюро. Члены ВРК соглашаются немедленно послать своих представителей на совещание как только будет известно, что противная сторона согласилась на выработанные условия.

Заседание затянулось. Лишь в 4 часа утра возвращается делегация блока из ВРК. Обсуждают выработанные условия. Объединенцы и левые с. р. предлагают совещанию блока от имени нейтральных партий потребовать от КОБ «сдачи». Меньшевики, бундовцы и представители Совета С. Д. считают, что подобным требованием будет нарушен принцип нейтралитета. Переходят к обсуждению политической комбинации. Предложение ВРК явно не может удовлетворить Думу, которая в будущем временном органе власти получает всего лишь одного представителя. ВРК мотивировал это решение тем, что он не может после кровопролития принять Думу на равных условиях, так как этого не допустят солдаты и рабочие. Ищут выхода и ни к чему определенному не приходят. На заседании появляется представитель КОБ с.-р. Студенецкий. Он нащупывает почву для перемирия и предлагает блоку вмешаться для того, чтобы остановить кровопролитие и разрушение города.

Уже светает. Представители «Викжеля» докладывают совещанию обращение КОБ, переданное им в ВРК. Это ликвидация. «Артиллерийский расстрел Кремля и всей Москвы, – гласит обращение КОБ, – не наносит никакого вреда войскам, а разрушает лишь памятники и святыни и приводит к избиению мирных жителей. Уже возникают пожары и начинается голод. Поэтому в интересах населения Москвы КОБ ставит ВРК вопрос: на каких конкретных условиях ВРК считает возможным немедленно прекратить военные действия. Со своей стороны КОБ заявляет, что при данных условиях он считает необходимым ликвидировать вооруженную борьбу против политической системы, осуществляемой ВРК, переходя к методам борьбы политической и предоставляя будущему разрешение в общегосударственном масштабе вопроса о конструкции власти в центре и на местах».

Приходится прервать хронологическую последовательность событий и оборвать на полуслове переговоры блока с ВРК. Решительное слово, предопределяющее все дальнейшее, уже сказано. Чем вызвано оно?

Через 30 слишком лет при полном почти отсутствии материала встречаешь почти непреодолимые препятствия при попытке изобразить картину умирания противобольшевистской акции КОБ. Время производит такие провалы в памяти современников, что их запоздалые свидетельства, если в свое время они не были записаны, способны только резко исказить психологию действовавших тогда лиц. Естественно обращаешься к тексту первого историка октябрьских дней, который составлен был в значительной степени по рассказам участников событий и казалось, должен бы иметь все преимущества непосредственного свидетельства. Но и здесь нужны значительные коррективы.

«Ночь с 30-го на 31-ое октября, – пишет Милюков, – была моментом перелома в настроении борющихся сторон. Измученная непрерывными усилиями, потерявшая надежду на успех первого быстрого удара и недостаточно снабженная для длительной борьбы кучка защитников Москвы и России, чем дальше, тем больше чувствовала себя изолированной и от остальной России и от других общественных элементов. Слова «юнкер», «офицер», «студент» сделались бранными словами, и геройский порыв людей, носивших это звание, бледнел перед пассивным отношением и даже явной враждебностью к ним населения, на защиту которого они выступили и жертвовали жизнью. Поведение командующего войсками, чем далее, тем более вызывало все более сильные подозрения. Бесполезная уступка, сделанная идее «однородного» социалистического министерства, поставила... вопрос, за кого же, за какую политическую ориентацию они собственно борются, и какая в сущности разница между «передачей всей власти» советам – и «ответственностью» исключительно социалистического правительства перед «органами революционной демократии». В довершение всего надежда на подход войск к Москве, ради которой была куплена этой уступкой помощь «Викжеля», тоже оказалась призрачной. Никакие войска не подходили, а малочисленные отряды юнкеров терпели серьезные потери или, отрезанные, попадали в плен большевикам».

Чувствовали ли себя в действительности защитники Москвы столь изолированно не только топографически, но и социально, оказавшись против своей воли представителями определённого класса? Все наблюдения носят субъективный характер. И всегда одному восприятию можно противопоставить другое. Лично я очень затруднился бы говорить о ненависти «демократического» населения к «белой гвардии». Этой аргументацией широко пользовалась тогдашняя публицистика Бухарина и его сподвижников. На мой взгляд она мало соответствовала настроениям толщи народной массы. У того ж Милюкова есть довольно яркая иллюстрация, опровергающая его общее положение. Он цитирует любопытный доклад о настроении уличных масс на третий день борьбы, представленный каким то социалистом-революцинером своему, по выражению историка, «начальству».

Уличная толпа – это неорганизованная «демократия». Вот как характеризует, например, доклад многочисленные уличные митинги «ночью» в Сущевском районе: «отношение к с.-рам – самое отвратительное». Такое же отношение к представителям других социалистических партий. Что же настроение большевистское? Отнюдь нет – скорее требование предать суду обе организации, стоящие во главе: и ВРК и КОБ. Вот Пятницкий район – район также демократический. Опять крики: «долой социалистов, к черту». Обвинения и Руднева и ВРК. «Выступавший кадет пользовался огромным сочувствием». Я бы побоялся на основании случайного уличного митинга и случайных на нем выступлений охарактеризовать настроение собравшихся, как настроение кадетское. Можно думать, что выступавший «кадет» скорее склонялся к нейтралитету, чем к активной поддержке социалистического КОБ, и этим объясняется его успех. В общем мне представляется, что «нейтральные», пытавшиеся мирить враждующие стороны, довольно правильно уловили настроения массы – остаться в стороне от борьбы и скорее положить ей конец. Но это пассивное отношение «народа» очень далеко от того чувства классовой ненависти, на котором играет большевистская публицистика. Я не мог, конечно, наблюдать настроение «толпы» в дни активных боев. Такой толпы вообще уже не было – и не только в тех районах, в которых мне приходилось вращаться непосредственно. Одна характерная сцена, более позднего происхождения, зарегистрирована в том дневнике современника, которым мне приходится пользоваться довольно часто. День похорон погибших юнкеров. На трамвае большевизанствующая кондукторша с усмешкой что-то говорит по поводу встретившейся процессии.

Рабочий, обращаясь к ней: «Чего смеёшься?» – «10-го плакала, а теперь смеюсь». – «А я плакал 10-го, плачу и теперь». Весь трамвай оказался на стороне рабочего, и кондукторша умолкла... Тот же дневник отмечает аналогичные замечания толпы и на Красной площади 10-го: свои своих бьют, мало войны. «Настроение незлобивое», – регистрирует запись. На летучих митингах, организованных большевиками в день похорон, скорее настроение антибольшевистское.

Часто обозреватель заносит, конечно, на страницы дневника то, что ему хочется отметить. Но этот психологический закон должен быть применён к обеим враждующим сторонам. И для характеристики подлинных настроений народных масс нужно ослаблять наличность той «ненависти», которую стремятся отметить летописцы; из большевистского лагеря. Мне часто приходилось видеть юнкеров, заходивших из Александровского училища в наш партийный комитет. Вся наша молодежь была там. Но той трагедии в сознании юных защитников Москвы, о которой говорит Милюков, я во всяком случае не наблюдал. Не наблюдает её и автор цитированной подневной записи. Социалистическая молодежь должна была бы воспринимать эту трагедию с особо обостренным чувством.

Ни о каком переломе настроения, приуроченной к определенной дате, абсолютно нельзя говорить. Боевые дни сплотили военных и сгладили до- известной степени то разъединение между ними в КОБ, которое приходилось отмечать в начале борьбы. Сам КОБ персонально стал представлять собой нечто гораздо более сросшееся, чем это было по первоначалу. Поблек и тот партийный флаг, который позднее желала выбросить эс-эровская печать. Внешняя изолированность и внутренняя спаянность переживаниями, связанными с переписями вооруженной борьбы, превратили в сущности КОБ в беспартийную группу людей, которая мужественно отстаивала право от насилия. Бели Астров в первый день не нашел места в КОБ, то его товарищ по партии Юренев, вероятно, уже более или менее, органически сливался с деятельностью Комитета в последние дни; нар. соц. Стааль, не имевший никакого формального отношения к КОБ, очевидно, не рядился в тогу самозванства, когда говорил впоследствии Милюкову: «скрепя сердце и идя на тяжелый компромисс, КОБ подчинился требованию «Викжеля»; с.-д. меньшевик Шер б. пом. командующего московским военным округом, прибывший из Петербурга, даже принял официальное участие в переговорах с ВРК со стороны КОБ – не только «без ведома партии», но и в прямое «нарушение её постановления».

Твердость, проявленная КОБ, скорее поднимала его моральный престиж в глазах «правительственной» армии. До некоторой степени сгладились трения между КОБ и Штабом, нашелся общий язык с Прокоповичем и неизбежно повысился авторитет и самого Рябцова. Вот почему «белогвардейцы» ощетинились, по характеристике большевиков, именно тогда, когда, по мнению Милюкова, совершался перелом в смысле нарастания упадочных настроений.

Никакого влияния уступка «Викжелю» на настроение борющихся не оказала, но, конечно, имели свои роковые последствия первоначальные позиции и организация КОБ. Если моральный авторитет последнего несомненно вырос, то соответственно понизился его политический вес. Руководящая в Комитете партия не смогла выставить партийных сил; не смогла или не сумела привлечь широкие слои населения и помешала вместе с тем возможной концентрации сил. Случайная «кучка людей»412, внешне никем не поддержанная и изолированная, становилась слабым «политическим прикрытием» для вооруженной борьбы. В такой постановке, действительно, должен был в критический момент встать вопрос: во имя чего и во имя кого продолжать сражаться до последней крайности без надежды на успех. Он и встал вечером 1-го ноября на совещании в Александровском училище при участии представителей КОБ.

Тот же вопрос одновременно и, быть может, даже раньше встал в сознании всех тех общественных элементов, которые так или иначе поддерживали КОБ. 31-го октября появилось обращение командующего войсками к населению, призывающее «всех и словом убеждения и силою оружия не допускать установки артиллерии на улицах Москвы». Ободряя население тем, что защитники Москвы не одиноки, и что уже подошла и еще подойдет так долго ожидаемая помощь, которая искусственно задержана «Викжелем» в пути, Рябцов и КОБ призывали граждан сплотиться и подавить «волну анархии и банды хулиганов». Воззвание могло достигнуть лишь противоположных результатов, показывая как бы слабость власти, которая за три дня перед тем призывала население оставаться в полном спокойствии, а теперь взывала к его самодеятельности для собственной защиты. То, что было возможно, и, пожалуй, должно 27 и 28 октября, было уже совершенно невозможно в процессе развития борьбы, т. е. непосредственно на поле битвы. Призыв сорганизоваться под дулами ружей и пулеметов и активно выступать против отрядов ВРК звучал какой-то странной насмешкой над здравым смыслом. Осуществление в жизни этого призыва могло привести только к расправе над населением. Так все мы отнеслись к этому уже запоздалому призыву к самодеятельности населения. Мы знали и более трагичное – у борющихся с большевиками не хватало патронов. Впоследствии из Думы сообщили нам, что на последний день оставалось едва ли не 15 тыс. ружейных патронов. В таких условиях обращение Рябцова к населению представлялось уже почти что необдуманной провокацией.

Я очень хорошо помню свое тогдашнее полное пессимизма настроение, граничившее с сознанием полной безнадежности. Надо было найти какой-то выход и кончить бессмысленную бойню. Такой призыв и заключало мое «письмо в редакцию», направленное в меньшевистский орган «Вперед», который продолжал выходить в виде маленького газетного листка. Это письмо стояло в полном противоречии с моей принципиальной позицией. Ужас был, как я уже указывал, не в крови, которой мы не видали, а в той звуковой какофонии, возможно привычной на театре военных действий, но надрывающей душу в обстановке еще не развернувшейся гражданской войны. Я понимаю большевистского прапорщика, который бежал по Тверскому бульвару, обстреливаемому артиллерией, с криком: «что хотите, делайте со мной, но больше не могу»; я понимаю с. д. объединенца журналиста Михалевского, который бился в истерике на совещании социалистического блока; для меня не звучит фальшиво рассказ о том, что Бухарин, рассказывавший в Петербурге о московских событиях, не выдержал и бросился с рыданием на шею какого-то рабочего – ведь нервы у самых последовательных «ленинцев» были не железные: разве только у самого Ленина, который встретил московских делегатов словами «хныкать приехали», и Троцкого, отметившего, что Бухарин «легок на слезы».

Нет сомнений, такое общее настроение не могло не отражаться на психике военной молодежи в штабе на Знаменке. Юнкерская масса, все же случайная по своему составу, не могла представлять собой выдержанную когорту, идейно спаянную и общественно дисциплинированную. Неуверенность, как и при защите Зимнего Дворца, должна была разлагать активную волю бойцов, подорванную с самого начала условиями, в которых начиналась борьба. Неизбежно происходило расслоение, которым и хотели воспользоваться большевики, пытаясь вести переговоры непосредственно с массой, минуя Штаб и КОБ. (По протоколу ВРК 1 ноября не совсем ясно, о какой «делегации» юнкеров идет там речь – переговорить с ней «частным образом поручается Усиевичу и Мурадову). Совершенно очевидно, однако, что расслоение это шло не по признакам социальным – побудительным толчком являлся упадок духа.

И все-таки скорее тут были исключения. Маленькая сила квалифицированной молодежи не была побеждена. Никаких поражений она не терпела до последней минуты борьбы – и в центре она вынуждена была отступить в сущности в одном месте от Театральной площади под напором артиллерии. Отсутствие патронов, в конце концов, решило вопрос о сдаче или, вернее, вопрос переговоров об условиях мира с ВРК.

На вечернем совещании 1 ноября в Александровском училище атмосфера была напряженная, иногда, по характеристике очевидцев, почти истерическая. Рябцов хотел вывести весь отряд с боем из Москвы навстречу идущим с фронта правительственным войскам. Идею эту поддерживал Прокопович. Но никто не знал в точности, где находятся эти войска. Даже теперь трудно установить реально и количество и местонахождение этих войск и отличить разведочные слухи от действительности.

Поразительно, что Штаб не принимал никаких мер (если не считать поездки полк. Кравчука в Смоленск) для того, чтобы связаться о этими двигающимися к Москве эшелонами. Бездействовал (или почти бездействовал) в этом отношении и КОБ, полагая, очевидно, что это – функция Штаба. Казалось бы, что именно в этой области члены социалистической партии, достаточно привыкшие к пропаганде за революционные месяцы, могли бы конкурировать с инициативой и настойчивостью большевистских агентов. Выбраться из Москвы было не так трудно. На деле Москва как бы скопировала то, что мы видели в Петербурге, когда 25-го к столице продвигались самокатчики. Трагическая небрежность! Она дорого стоила КОБ. В значительной степени в силу этого невнимания отдельные отряды, фактически дошедшие до Москвы, или подвергались обработке большевиками в сторону нейтралитета – так было с 7-м сибирским казачьим полком413, или попадали в засаду – так было с ударниками, высадившимися в Петровско-Разумовском, так было с двумя сотнями казаков, пытавшимися пробиться через Садовники в Замоскворечье к центру, так было с каким-то отрядом у Дорогомиловской заставы.

С задержками и опозданием эшелоны все-таки приближались к Москве и окружили столицу в соответствии с распоряжением, переданным от имени Рябцова: малым отрядам в Москву не входить, а располагаться по близости. В сущности повторялась гатчинская эпопея – войска подошли, когда уже было поздно. 1-го ноября большевистская разведка сообщает, что из Калуги выступил кавалерийский полк 4 сотни кубанских казаков и 3 броневика. Далее та же разведка доносит о столкновении с вяземским гарнизоном какого-то эшелона сибирских казаков и ударного батальона; две сотни казаков из Вязьмы стараются пробраться в Москву через Тулу и здесь вновь наталкиваются на заградительную препону; 3 сотни казаков задержаны в Орше. Из Кашары передают в ВРК со ст. Бирюлово – в сторону Москвы двигается 500 человек в полном боевом вооружении и т. д. В кругах ВРК чрезвычайно обеспокоены этими эшелонами, двигающимися в «полной боевой готовности» поддержать «активно» Временное Правительство. В той же мере обеспокоены и «нейтральные» – продвижение войск может сорвать переговоры. 2 ноября, т. е. в тот самый день, когда вырабатывались условия ликвидации междоусобицы, московское бюро «Викжеля» за «полтора часа» до подписания договора дает своим представителям по Александровской линии жел. дор. предписание, во что бы то ни стало, задержать «на несколько часов» продвижение казаков, «разобрав рельсы и предупредив о возможности крушения»; это необходимо, потому что «бои в Москве через 1–2 часа прекратятся совершенно». Очевидно, это те войска, о которых на следующий день, в момент разоружения юнкеров, сообщают «Известия МВРК»: «с фронта движутся 16 эшелонов казаков, драгун и артиллерии». Они задержались под Гжатском и были взяты в переделку агентами ВРК. «Уговорить их все-таки удалось», – сообщают мемуаристы: «они расквартировались в районе Гжатского уезда».. 4 ноября кавалерийская бригада (это был отряд, двигавшийся с Западного фронта), считаясь с «совершившимся фактом», признала ненужной дальнейшую отправку частей в Москву...

При всей этой неопределённости план Рябцова «пробиться сквозь кольцо, выйти за город и добраться до верных правительству войск», действительно, мог привести к полной катастрофе. Идти надо было без патронов и походных кухонь. Именно вопрос о выходе с боем из Москвы особенно сгустил атмосферу на совещании в Александровском училище. Споры обострились и приняли крайне резкую форму. Это подтверждают страницы из позднейших воспоминаний Эфрона. Исступленные крики: Позор! Опять предательство! Возбуждение сменяется чувством сознания реальной действительности. Юнкера знают, что иссякают патроны. Прежде передавали это «шёпотом»; потом сделалось ясно и так: патроны стали выдаваться «по десяти» в сутки на каждого; замолкли пулеметы... С большим трудом удалось настоять на невыполнимости более чем рискованного, предприятия с выходом из Москвы. Было решено начать переговоры с ВРК через посредство нейтральных групп. Так родилось то обращение за подписью Руднева, которое было передано через «Викжель» Военно-Революционному Комитету на рассвете 2-го ноября.

***

Хмурое осеннее утро. Заседает ВРК. Уже в 7 часов он «единогласно» принимает резолюцию об условиях соглашения с КОБ – это «те же условия», что выработаны были накануне совместно с представителями «социалистического блока»: «власть советам», создание коалиционного временного управления в Москве, разоружение белой гвардии и арест юнкеров в манеже «на два дня» в видах их личной «безопасности». В заседании появляется делегация «шести социалистических партий» и представитель КОБ Студенецкий. Последний заявляет, что КОБ «ни под каким условиях не может признать власть советов». Муралов пробует взять твердый тон: «никаких уступок не будет», а посредники пытаются убедить Студенецкого, что КОБ подчиняется «силе, как таковой», и что на «идейном признании советов РК не настаивает». Волгин вносит предложение устранить пункт об организации власти и говорить только о техническом осуществлении сдачи. Более темпераментный Вольский разражается филиппикой: «Я присутствую при таком акте палачества, при каком никогда раньше не присутствовал. Вы не только не прекращаете артиллерийской стрельбы, но вам мало капитуляции и того, что КОБ распускает себя, вы заставляете идейно признать вашу власть, таким социалистам я не могу подать руки»414.

Едва ли ощущение чувства чести и стыда повлияло на большинство ВРК. Большую роль сыграла неуверенность и боязнь того, что соглашение будет сорвано. Несмотря на то, что «все силы буржуазии разбиты на голову», как о том объявлено было в приказе через несколько часов, ВРК знал, что артиллерия может прекратить стрельбу за отсутствием снарядов, а, может быть, в силу своего «погромного настроения». Без артиллерии большевики чувствовали полное свое бессилие. Такое признание красной нитью проходит по тексте всех мемуаристов: «вся наша сила была в том, что мы могли на каждый выстрел юнкеров отвечать снарядом» (Давыдовский). ВРК знал, что «белая гвардия » усилила напор на периферии в сторону Пресненской и Дорогомиловской застав (подготовляя свой все же возможный выход из города), и что Пресненский район требует самой спешной помощи для того, чтобы отразить атаки юнкеров; он не был уверен и в том, что экстренные меры «Викжеля» задержат подступающих «казаков», и что они не прорвутся навстречу юнкерам. «Положение неважное», так в общем определял утром 2-го ноября Подвойский в Петербурге, оценивая стратегическую позицию ВРК Раскольникову, который выезжая с отрядом матросов на помощь Москве.

По «кажущемуся» взаимоотношению сил, – скажет впоследствии советский историк Покровский, – ВРК должен был пойти на «уступки» и согласиться на простую формулировку: КОБ прекращает свое существование. В 10 1/2 час. дня для окончательной выработки договора между двумя сторонами в помещении губернской земской управы собираются представители КОБ и ВРК в присутствии делегатов организаций, принимавших участие в посредничестве.

Совещание происходит под гул канонады, хотя формально ВРК и отдал приказ о прекращении артиллерийской стрельбы с момента принятия его ультимативных требований Комитетом ОБ, оставляя однако «в силе все остальные способы военной борьбы». По утверждению одного из «свидетелей», призванных присутствовать при заключении договора, канонада, сопровождаемая «непрерывным стуком пулеметов» и «бешеной ружейной стрекотней», достигала «невиданных размеров». С «мольбой» прекратить стрельбу приходила в ВРК и делегация во главе с тифлисским митрополитом Платоном от имени Всероссийского Церковного Собора. Собор призывал сражающихся «воздержаться от дальнейшей ужасной кровопролитной брани», умоляя победителей «не допускать никаких актов мести и жестоких расправ» и не подвергать Кремль с его святынями артиллерийскому обстрелу, поругание которых «русский народ никогда и никому не простит»415. Для большевистских мемуаристов рассказ о приёме делегации Церковного Собора лишь повод для издевательства: митрополит на коленях перед большевиками! По поводу этого «коленопреклонения», рассказанного Соловьевым, из текста другого мемуариста надо добавить только слово «чуть», которое устанавливает уже не факт, а возможность факта в восприятии мемуариста416. Сам Платон членам Собора рассказывал так. Он один был допущен в помещение, занимаемое ВРК (остальные члены делегации ждали у памятника Скобелева), и «начал опускаться перед ним на колени», сказав: «если нужно... я прибегну к последнему средству». «Тогда Соловьев подхватил меня и начал утешать и успокаивать, говоря, что к вечеру уже наступит мир, и расправ с юнкерами не будет». На прощанье Соловьев попросил Платона благословить его и сам проводил владыку до памятника Скобелева.

Готовится последний акт недельной борьбы. На заседании в земской управе Руднев был бледен и почти все время молчал, – рассказывает Кузовков. И это естественно – политический вопрос был устранен. Вероятно, у членов КОБ и не было желания торговаться о числе мест в том правительственном органе, который должен был возникнуть, и в котором они не предполагали участвовать. Переговоры вел представитель вооруженных сил КОБ, присяжный поверенный, прапорщик Якулов. В 5 час. дня договор был подписан сторонами и скреплен посредниками.

Вот его окончательный текст: 1. КОБ прекращает свое существование. 2. Белая гвардия возвращает оружие и расформировывается. Офицеры остаются при присвоенном их званию оружии. В юнкерских училищах сохраняется лишь то оружие, которое необходимо для обучения. Все остальное оружие юнкерами возвращается. ВРК гарантирует всем свободу и неприкосновенность личности. 3. Для разрешения вопроса о способах осуществления разоружения... организуется комиссия из представителей ВРК, представителей командного состава и представителей организаций, принимавших участие в посредничестве. 4. С момента подписи мирного договора обе стороны немедленно отдают приказ о прекращении всякой стрельбы и всяких военных действий с принятием решительных мер к неуклонному исполнению этого приказа на местах. 5. По подписанию соглашения все пленные обеих сторон немедленно освобождаются.

Договор сопровождался особой технической инструкцией. Отметим некоторые ее пункты. Все боевые силы, верные Временному Правительству, собираются в Александровском военном училище; вокруг училища проводится нейтральная зона, на которой «в продолжении трех дней» располагаются «достаточные кадры нейтральных комиссаров». 7-го наружные цепи комиссаров снимаются, но внутри училища комиссары остаются до 10-го. Все граждане, в силу той или иной причины находящиеся в Кремле, в Александровском училище и Штабе, получают свободный выход. При освобождении пленных ВРК юнкера всех училищ и школ могут возвратиться в свои части или направляются в распоряжение уездного военного начальства. Казакам с их офицерами предоставляется свободный выезд.

***

В 9 час. вечера был издан, наконец, приказ ВРК о прекращении всяких военных действий. Одновременно, в том же заседании, где санкционировался «договор», ВРК в прямое нарушение этого «договора» постановил немедленно ввести войска в Кремль, в Александровское училище и в другие важные «стратегические» пункты.

В первую очередь подлежал разоружению Кремль. Если он не был занят вечером 2 ноября, то потому только, что группы, осаждавшие Кремль, не решились на этот акт. Сохранилось характерное донесение в ВРК прап. Сухотина, который своим отрядом занял старое здание Университета и отправил «разведчика» красноармейца в Кремль. Этот разведчик еще в 6 час. вечера доносил, что Кремль очищен противником, и что там осталось только 30 юнкеров, не пожелавших покинуть Кремль, и 17 арестованных большевиков, которые не имеют возможности выйти, так как Кремль все еще обстреливается «своими»417. Сухотин докладывал ВРК, что своими силами занять Кремль он не может.

Имеем мы показания и другого свидетеля, активно действовавшего под стенами Кремля – не раз упоминавшегося уже Давыдовского. В течение 3-го ноября он таранил из 48-дюйм, гаубицы Никольские ворота. Когда пришел приказ о прекращении военных действия, Давыдовский не решился занять Кремль, хотя люди в «синих блузах» и в «серых солдатских шинелях», находившиеся под Кремлем, «во имя свержения ненавистного капитала» «страстно хотели впиться своими мозолистыми корявыми руками в шеи тех, кто сидел за зубчатыми стенами и поливал их свинцовым огнем». «Бдительные бойцы» на ночь отступили к гостинице «Славянский Базар» на Никольской. Мемуарист попутно набрасывает бытовую картину использования благ «ненавистного капитализма». Бойцы расположились ужинать, и так как официантов было слишком мало для того, чтобы удовлетворить всех; публика начала самостоятельно хозяйничать на кухне: тут жарили гусей, уток, пекли блины и т. д.

Утром «решили захватить Кремль». Никольские ворота были «совершенно разрушены». «Издали, – повествует Давыдовский, – мы заметили образовавшийся от артиллерийской стрельбы проход, куда и нацелились. Мы не знали, что с Кремлем. Поэтому сразу старались ворваться в центр. Кремль был пуст, ни души. Лишь только у одной из дверей судебной палаты стоял старик-сторож. От него мы узнали, что юнкера ушли еще ночью... Бросились дальше... Откуда то стали вытаскивать пленных юнкеров»... Наконец, третье свидетельство почерпнуто Бонч-Бруевичем из записей престарелого начальника арсенала ген. Кайгородова. В ночной тени он выходит на «рекогносцировку». Кремль пуст. Тогда старый генерал стал освобождать арестованных солдат – из арсенальной команды и 56-го полка.

Приведенные свидетельства более или менее однотипно изображают кремлевскую обстановку к утру 3 ноября. Быть может, стоит еще раз сопоставить показания этих свидетелей с текстом «мемуариста» и «исследователя» Пече – с текстом, на котором поставлен официальный бланк «Испарта». Память легко совершает скачки, и поэтому заранее оговоримся, что все, им рассказанное под датой «утром 2 ноября», хронологически могло быть отнесено только к следующему дню. Представителю «ленинизма в партийной историографии нужно из захвата Кремля сделать страницу героической эпопеи. Конечно, красная гвардия – и особенно Замоскворецкий район – не могла согласиться на мир при тех условиях, которые наметил ВРК. Для убеждения «революционеров» из Замоскворечья в 4 час. утра прибыл Смидович с целой делегацией от белой гвардии во главе с Рудневым. Непримиримые требовали «капитуляции без всяких условий» и заявили, что доведут «бой до конца». Надо ли говорить, что упоминание о делегации во главе с Рудневым является сплошным вымыслом мемуарной фантазии? ВРК пришлось уступить и поручить т. Пече с отрядом из Замоскворечья «занять Кремль», и полуофициальная большевистская летопись вносила новую страницу подвигов замоскворецких красногвардейцев. Собрав отряд из 120 красногвардейцев и 50 солдат 55-го полка, Пече двинулся с ним рано утром 2 ноября к Спасским воротам Кремля и Красной площади. Ворота взломали под пулеметным огнем: с церковных колоколен Кремля, с Красной пл. и с крыш Торговых рядов(!). Лавируя под обстрелом, избегая возможных «волчьих ям», отряд вступил в Кремль. И здесь к обстреливавшим с крыш и колоколен присоединились скрытые в Николаевском дворце юнкера, которые «коварно» заявили в переговорах с ВРК о своей сдаче. Вдруг навстречу выбегают монахи и монашки с иконами в руках: «Ратуйте, братцы, не убивайте». «Мы не расстреливаем пленных», – отвечают благородные представители «пролетариата». «Передайте своим – раз они дали слово о том, что сдаются, то пусть они немедленно сдают оружие». Для этого был дан «пятиминутный» срок. Из Николаевского дворца и других зданий «высыпали офцеры, юнкера, студенты». Некоторые из них кончали самоубийством, другие падали в обморок, а некоторые «во главе с полк. Пекарским выходили без оружия, но имея спрятанные ручные гранаты». Все это картинно, но все это такой неудержимый вымысел. Освободил Пече арестованных во главе с бывшим комендантом Берзиным. Началась расправа: «освобожденные солдаты, тотчас схватив брошенные юнкерами винтовки, бросились на полковника, который расстреливал их товарищей в Кремле, а также на юнкеров, державших в руках(?) гранаты, и на месте их расстреляли». Арестованные юнкера были отправлены в «тюрьму» под строгой охраной, так как возмущенные их жестокостью рабочие и красногвардейцы хотели расправиться с ними на месте».

Таким образом «революционный подъем» под эгидой «ленинцев» большевиков привел к самосудам. Погиб командир 56-го полка Пекарский, по непонятным причинам не ушедший из Кремля. Были и другие эксцессы, но их было мало. О них рассказывают и Давыдовский и сам Берзин, выпущенный оставшимися в Кремле юнкерами418; и рисуют более правдоподобную обстановку расправы. К их чести они боролись с эксцессами той по истине вооруженной банды, которая проникла из Замоскворечья в Кремль через Спасские ворота...

Из всего красочного в своих подробностях повествования Пече о подвигах замоскворецких «ленинцев» 2 ноября одно, несомненно, соответствовало истине. Партийное Замоскворечье со своей пятеркой во главе оставалось последовательный и не желало признавать компромисса, на который в договоре шел ВРК. Непримиримые совершили свой обычный нажим на «соглашателей». В ночь на 3 ноября, узнав о подписании договора, в ВРК без вызова из центра, по своей инициативе явились представители районов или, по крайней мере, некоторых из них. Состоялось, по видимому, довольно бурное заседание, так как протокол заседания фиксирует даже прямую угрозу: «если вы не измените позиции, будете сметены районами». Представители районов заявляют протест против того, что ВРК заключил договор, не заслушав мнения районов: «без нашего согласия заключить мир нельзя», – заявляет представитель рогожского района. «Соглашатели» развратили центр, который должен подчиниться в данном случае голосу тех, которыми он призван руководить. Чего же требует этот голос с мест? Нельзя ограничиваться только роспуском КОБ, он должен быть арестован. Весь командный состав подлежит заключению под стражу; разоружить и держать всех юнкеров под домашним арестом до установления твёрдого революционного режима; предать суду лиц, уличенных в избиениях и издевательствах над пленными – частъ юнкеров, офицеров «безусловно» должна быть расстреляна и т. д.

Довольно знаменательно, что районным «ленинцам» отвечает в сущности близкий им по духу член ВРК Усиевич: «расправы допустить не можем». Усиевич поясняет, что ВРК пошел на договор «прежде всего» потому, что борьба уж деморализовала массы (идет «организованный разгром магазинов», – поясняет представитель «революционного штаба»; масса приводится «солдат грабителей», – вторит ему представитель следственной комиссии). Солдаты переутомлены, к Москве подошли казаки. Чрезвычайно ярко дополняет Усиевича некто Плеханов, выступающий от имени «московского гарнизона», который послал его (среди других) «требовать прекращения войны». У нас 75 тыс. и красная гвардия, – говорит Плеханов, – а четыре дня они дерутся с 4 тысячами. Солдаты бегут в деревню. «Ваши заявления – необдуманное заявлению хмельного человека в пылу канонады, когда на нее не отвечают. Эта бумажка (т. е. договор) – большая для нас победа. Может быть, завтра, продолжая борьбу, мы уступили бы»... «Смешно говорить, что районы организованы», – добавляет тот же представитель штаба. Из протокольных реплик выступает не прикрашенная мемуаристами действительность и вскрывает таким образом подоплеку соглашательской политики ВРК.

«Нельзя поддаваться настроению масс», – читаем мы мудрое утверждение в следующей уже официальном заседании ВРК. И тем не менее нажим, сделанный «ленинцами» в ночном совещании, возымел свое действие. ВРК отказался от одного из основных пунктов подписанного обеими сторонами договора и контр-асигнированного «гарантами». Один из «гарантов», представитель партии меньшевиков, Югов, рассказывает в письме ко мне, что на другой день через них большевики предъявили новое требование – разоружения и ареста офицеров и юнкеров. Возмущенные односторонним нарушением условий перемирия, меньшевики сложили с себя функции «гарантов» и «с большим трудом» все же добились от большевиков «согласия ограничиться лишь разоружением и отказа от ареста».

Протокол ВРК не отметил этого нарушения договора. Смидович в своих воспоминаниях глухо упоминает о том, что «условия» сдачи «провести в жизнь не удалось». «Отправившись с приказом ВРК419 в Александровское военное училище», – рассказывает Смидович «я при проведении в жизнь договора, насколько помню, не видел ни одного представителя от организаций, принимавших участие в посредничестве. Па улице стояла толпа крайне озлобленных рабочих и солдат, которых с трудом удавалось удерживать в рамках дисциплины и приличия, соответствующего торжественности момента. И юнкера и офицеры сбрасывали погоны, шашки, револьверы и ускользали из Александровского училища, кто как мог». Офицеры не остались «при присвоенном их званию оружии», – с удовлетворением добавляет Смидович. Таким образом как бы выходит, что юнкера и офицеры саморазоружились под угрозой эксцессов со стороны озлобленной толпы.

Воспоминания Смидовича не отличаются точностью и не заслуживают большого доверия в силу прямых измышлений, им допущенных. Он рассказывает, например, как он «переночевал в одной компании с Рудневым и Рябцовым»; и как «на следующее утро они были вывезены в санитарных каретах», причем «жена Руднева была переодета сестрой милосердия». Руднев говорит, что ничего подобного не было, и что он без большого труда совершенно самостоятельно прошел мимо труппы вооруженных латышей и вышел на улицу. И все-таки общая картина сдачи Александровского училища, как будто бы, вернее изображена в воспоминаниях Смидовича, нежели в рассказе того «очевидца», которого цитирует Милюков: «небольшими отрядами, человек по 10–20, подходили к зданию Александровского училища офицеры, юнкера и студенты. Начальники отрядов среди общей тишины собравшейся публики рапортовали председателю комиссии названия отрядов и их количество. Юнкера с винтовками проходили в здание училища, офицеры и студенты складывали оружие тут же на тротуаре». Такой организованности, которая соответствовала бы договору, очевидно не было и не могло быть при отсутствии «гарантов». Эти «цепи» нейтральных комиссаров, о которых говорила «техническая инструкция », сопровождавшая договор, с самого начала отзывались какой то не то утопией, не то комедией. После отказа нейтральных от функций «гарантов» на месте оказалось всего лишь несколько представителей социалистической партии: «положение было столь отчаянное (новых условий нельзя было не принять»), что представители офицеров просили нас, – пишет Югов, – присутствовать при разоружении, чтобы уменьшить возможность эксцессов». «Представители ВРК, – добавляет он, – не сделали ничего, чтобы охранить от эксцессов юношей, сидевших в Александровском училище. Не раз нам приходилось буквально вытаскивать сдающихся из рук разъяренных солдат. Мы делали, что могли, но думаю, что многих все-же арестовали в нескольких шагах от училища».

Насилия будут единичными, «если мы не будем им потакать», – заметил Усиевич в ночном заседании ВРК. Но сам ВРК «не сделал ничего» для того, чтобы избежать эксцессов. И насилия становились неизбежными при разнузданной агитации «ленинцев». Никаких, однако, толп озлобленных рабочих, «стекавшихся» к Александровскому училищу с «утра 3 ноября»420, в действительности не было; не было и солдатских «групп от различных частей» гарнизона. Был отряд, посланный по распоряжению ВРК и, вероятно, в своем большинстве состоявший из такой же недисциплинированной банды, которая была набрана в Замоскворечье для захвата Кремля. Первую скрипку среди этих «революционных» войск играла «дружина красной гвардии при исполкоме латышской секции большевиков», заявившая от имени «революционных» солдат протест на столбцах «Социал-Демократа» и требовавшая не только ареста, но и предания суду пленных юнкеров. С их стороны раздавались и угрозы против «нейтральных комиссаров».

По докладу Усиевича в ВРК разоруженных оказалось «несколько тысяч офицеров и юнкеров». Цифра, очевидно, очень далекая от того, что было в действительности. Сколько было арестовано среди этих «тысяч»? И это выяснить невозможно. По протоколам ВРК можно установить, что всех арестованных предполагалось свести в Бутырскую тюрьму в, целях «обеспечения личной безопасности» юнкеров. Коменданту Бутырской тюрьмы было дано предварительное распоряжение подготовиться к принятию 1700 арестованных, но по записи протокола ВРК таких оказалось в разных местах 480 человек: конечно, «пленные», вопреки «договору», не были освобождены.

Московская эпопея кончилась. Враг «сдался». Все «силы буржуазии» были «разбиты на голову». «Все на охрану завоеваний новой рабоче-солдатской и крестьянской революции», – взывал ВРК... Он не ощущал еще под своими ногами твердой почвы. Недаром уже в заседании 3 ноября тот же Усиевич выступает с «внеочередным заявлением по поводу «опасности агитации антисоветской». Мы не знаем, в чем дело. Весьма вероятно, подразумевалась возможность какого-либо активного выступления. Действительно, не все защитники Москвы добровольно сложили оружие. Так, например, в момент сдачи в Александровском училище на Брянском вокзале был обнаружен отряд в 200 вооруженных юнкеров, пытавшийся все-таки, очевидно, пробиться к подходившим in spe эшелонам421. «Порыв энтузиазма и отвага» рабочего класса были «изумительны». Но только с подходом матросского отряда из Петербурга окруженный матросами и латышами ВРК на Скобелевской площади почувствовал себя в более или менее крепком бесте.

Страх оставался перед своей «левицей», которая продолжала будоражить «улицу», и он заставлял ВРК вести двойную политику и все еще искать соглашения с другими социалистическими партиями. На 5 ноября ВРК созывал междупартийное совещание для выработки норм организации комбинированной власти422. Но то уже другая страница, когда вооруженная борьба, по представлению КОБ, должна была смениться «методами борьбы политической».

Повесть о «московской неделе » может быть прервана, так как в нашу задачу входило лишь описание вооруженной борьбы. Она окончилась. И ее конец предрешая победу октябрьского восстания по всей России. Прошедшие перед глазами факты могут натолкнуть на разные выводы. Во всяком случае эти факты опровергают заключение, которое делал Бухарин на первом вечере воспоминаний о «великом октябре»: «все солдаты и все рабочие были на нашей стороне. Это никто не может отрицать, и поэтому с такой легкостью мы одержали победу». Бесконечно более прав в своей эпитафии к московским боевым дням «Вперед». В статье озаглавленной «Когда умолкли пушки» меньшевистский орган писал: «В эти безумные дни, когда от имени рабочего класса самозванно грохотали пушки,рабочий класс молчал. Лишь незначительная часть его, вступившая в красную гвардию, на деле показала сочувствие большевистской затее».

К повествованию о московских днях следует сделать все же небольшой эпилог и напомнить о тех заседаниях Городской, Думы, которые после октябрьского переворота три раза в течение ноября полулегально собирались в здании Университета Шанявского. Отчеты об этих заседаниях – 6-го, 15-го и 22-го ноября дают яркую иллюстрацию к тогдашним общественным настроениям.

В силу пережитых событий на другой день после восстания московская платформа революционной демократии имела некоторые отличные черты по сравнению с той, которая выдвигалась в период викжелевских совещаний в Петербурге. Для социалистов- революционеров после того, как договор между КОБ и ВРК был так цинично нарушен, психологически было невозможно явиться на первое созванное большевиками междупартийное совещание о конструкции власти. При отсутствии народных социалистов, как мы знаем и не приглашенных, при отказе соц.-революционеров и воздержании меньшевиков в сущности большевикам оставалось только продолжать договариваться с частью того социалистического блока, который посредствовал в переговорах предшествовавших дней. Совещание почти теряло смысл, и ВРК склонился к полной ликвидации Городской Думы: «предложить разойтись, а в случае неповиновения разогнать управу вооруженной силой», – так формулировал ВРК свое постановление 5 ноября. Это решение, конечно, практически ликвидировало все дальнейшие разговоры о каком-либо едином революционном фронте.

6-го ноября помещение Думы было занято солдатами. Тем не менее 108 гласных, не считая Управы, без каких-либо внешних препон, собрались в Университете Шанявского для выяснения вопроса о дальнейшей тактике Думы. На вступительном слове Городского Головы явно сказалась депрессия от пережитого за дни «кровавой недели». Надо говорить о будущем, а не о том «ужасе, который мы только что пережили». Касаться прошлого «кошмара», значит не выполнить основной задачи «потушить гражданскую войну». Рудневу хочется убедить всех в том, что «гражданская война осталась в прошлом». Дума, как орган, избранный всеобщим голосованием населения, не может, конечно, признать «правомочным» произведенный захват власти. Она должна разъяснять крестьянам, рабочим, солдатам, куда большевики ведут страну. В этой пропаганде и заключаются те методы «политической борьбы», о которых говорил самоликвидировавшийся КОБ. «Мы должны организовать те силы, которые понадобятся родине в тот момент, когда... мираж большевизма будет изжит». Но в каких формах может это делать распущенная Дума? Управа не в состоянии работать в условиях «захвата и насилия», утверждает Городской Голова. И надлежит передать всю практическую работу ВРК «на его ответственность» и «временно» прервать работу Думы по текущим вопросам городского хозяйства, пока «не будут восстановлены нормальные условия для их занятий». Таково заключение. У Руднева чувствуется сомнение: по правильному ли пути пошла Дума в дни восстания, когда ей пришлось выступить против «рабочего класса»? Поддерживает ли московское население Думу? Ответ мог бы дать только опрос населения – референдум, который нельзя произвести в сложившейся обстановке423. Фактически Руднев приглашал к самоликвидации, ибо те пропагандистские функции, которые им намечались, относились уже к работе политических партий.

Удержать Думу от обсуждения происшедшего было невозможно. Упадочное настроение руководителя КОБ встретило решительное осуждение со стороны Астрова. Он не переживал так остро событий истекших дней; он не испытывал ощущение крушения той тактики, которая проводилась в дни восстания. У Астрова нет сомнений в правильности пути, по которому шел КОБ, оказывая вооруженное сопротивление. Речь его – страстный протест против всех действий мятежников и насильников, совершивших свое кровавое дело и покрывших себя несмываемым позором. «Будьте прокляты вы, предатели народного дела и насильники», – обращался оратор при бурных аплодисментах к отсутствовавшим большевикам: «Нам нельзя уйти отсюда с теми бледными, усталыми словами, которые мы сейчас слышали здесь. Я готов понять, что бесконечно устали те, кто своей жизнью защищали -общественное начало в Москве, но... Дума..., осуществляя волю населения Москвы, не может и не должна говорить такими усталыми словами»... «Я убеждён, – продолжает Астров, – что пройдет краткий период времени, и весь угар безумия исчезнет и мираж рассеется». Астров уверен, что население не будет считаться с большевиками, и зовет к продолжению борьбы – борьбы объединенной: «Мне ли вас учить? Вы сами знаете, как нужно действовать в известные моменты. Вы лучше знаете нас, так как вы больше страдали, больше претерпели. Пойдемте же вместе, будем переходить из дома в дом, будем действовать вместе, как действовали во время режима тиранов... Я хочу употребить слово, которое редко употребляется в общественных собраниях, мне хотелось бы вас умолять – решитесь, наконец, на то, что нужно было сделать давно. Ведь там, на тех скамьях, где раньше сидели ваши бывшие товарищи, теперь пустое место, потому что преступники и предатели народного дела не решились сюда прийти. Порвите с заблуждением и будьте решительны. Вместе ними бороться за право и дело народа нельзя»... Дума и Управа это единственный законно-существующий орган государственной власти. «У вас в руках могучее средство борьбы, в ваших руках важнейший оплот, и не мне учить вас, как вам удержать этот оплот (Астров имеет в виду «колоссальной мощности аппарат» городских служащих. «Я с уверенностью могу сказать, что этот аппарат будет работать только с вами, и никому другому он служить не будет»). От вас, от легальных органов власти зависит удержать в Москве среди анархии начала государственности. Поэтому оставайтесь у власти и мужественно совершайте свой мучительный подвиг».

Речь Астрова явно взбудоражила собрание. Один за другим выступают представители фракций и выявляют свою точку зрения, несмотря на тщетные попытки председательствовавшего Минора не допустить ораторов входить в «оценку действий и анализ» не поблекшего еще прошлого. Первым берет слово от имени меньшевиков Залкинд. Он вполне присоединяется к позиции городского головы: «каждое лишнее слово негодования», по его мнению, «уменьшает нашу внутреннюю силу». Залкинд не может расценивать «положение событий и тактику большевиков» с той точки зрения, из которой исходит Астров: «мы, переживая революцию, должны переходить из одной ее фазы в другую; для нас дело не в том, что большевики подняли восстание, что они отняли власть, для нас важно то, что их преступленьем идея демократизма, идея социализма дискредитирована, их преступлением нанесен удар социализму»... (так, по крайней мере, речь оратора представлена стенограммой). Залкинд согласен, что Городская Дума не может считать себя распущенной, но ему неясно, в какие конкретные рамки может она влить свое существование. То, что предлагает Астров, «правильно по идее, но практически совершенно невыполнимо, а нам нужно защищать то положение, которое является наиболее выполнимым. Исходя из настроений московского населения, мы должны помнить, что эта авантюра большевиков скоро кончится»... Два представителя фракции меньшевиков, Кафенгаузен и Грановский, тут же решительно отгораживаются от позиции, развитой Залкиндом. «Я совершенно не согласен с выводом, – заявляет Кафенгауз, – и не мог разделить того тона, которым говорил сегодня наш глубокоуважаемый товарищ городской голова, предлагая забыть только что произведенные над населением злодейство и насилие... и я вполне разделяю и приветствую тот тон подлинного гражданина и республиканца, который мы услышали из уст гражданина Астрова». Кафенгаузен возмущается тем, что во время восстания комитет с. д. партии вел политику соглашения с большевиками, а думская фракция с. д. считает возможной совместную работу с «этими преступниками и изменниками» (резолюция была напечатана 4-го во «Вперед»); Кафенгаузен и Грановский, считая необходимым вести «самую решительную борьбу», присоединяются к положениям, выставленным Астровым, и заявляют о своем выходе из партии.

Позицию официального меньшевизма более подробно развил Романов, огласивший декларацию фракции, высказавшейся за перевыборы Городской Думы для того, чтобы «дать населению возможность голосованьем выразить свое отношение к происшедшим событиям». Фракция меньшевиков вину за гражданскую войну «в известной степени» возлагала и на поддержанный большинством Городской Думы КОБ «в виду занятой им в начале борьбы непримиримой позиции ». «Мы знали, – пояснял Романов, – что, если победу одержат большевики, это означает правую революцию и до самого последнего времени мы предупреждали об этом массы... Мы определенно сказали, что относимся к выступлению большевиков, как к авантюре, и было даже сказано такими словами, что будущие поколения будут с проклятием вспоминать об этом восстании. Но, с другой стороны, мы предупреждали и Думу от ложных шагов. Мы говорили, что настроение в глубине масс таково, что нельзя сносит голову большевизму, не снеся головы всем трудящимся массам... Мы говорили, что мы пойдем за КОБ, но мы предупреждали, что мы пойдем за ним не с ружьем в руках»... «Самое зло» происшедшего выступления Романов видит в том, что оно «бросило страну вправо»... «Легко сказать, что можно изолировать большевиков», но даже произведя эту операцию, вы не устраните причин, муссирующих настроение масс». «Мы знаем, – повторяет Романов, – что теперь страна резко ударится вправо, и поэтому нашим первым возгласом будет: борьба политическая нужна с авантюрой большевиков, но нужно находить грань между «большевиками» и «большевизмом»... «Для нас первая задача – сохранение определённой социалистической позиции, и с этим мы должны бороться единением великой русской демократии безраздельно. Все, что правее этого, нас ведет к гибели революции».

Конечно, единения революционного фронта требует и представитель соц.-дем. объединенцев Сысин, всемерно поддерживающий мирные переговоры, которые происходят в Петербурге, и предлагающий оставить прошлое «в стороне» и не разжигать пожар гражданской войны. «То, что произошло, – говорит он, – может быть названо военным заговором солдат». К Сысину присоединяются и соц.-рев. интернационалисты (Заблоцкий): «Пусть наши товарищи большевики ошибались... пусть они вели преступную линию... все-таки должно быть единство революционного фронта»...

Надо ли говорить, что народно-социалистическая фракция оказалась не на стороне этого фронта: «после выступления большевиков, никаких соглашений не может быть с этой бандой разбойников, вандалов и предателей» (Брюхатов). Какую же позицию займет наиболее значительная фракция с.р., имевшая решающее значение в московской Городской Думе? События, несомненно, сказались на ее настроении. Не раздалось ни одного соглашательского голоса. Даже Гендельман, участвовавший, как мы знаем, в петербургском викжелевском совещании и шедший на компромиссное соглашение с большевиками, здесь занимает непримиримую позицию: «Если мы даже согласимся работать с большевиками, то страна этого никогда не простит, страна такой власти не поверит». Гендельман полон оптимизма относительно будущего: «Мы знаем, что каждый час их власти все ближе ведет страну к гибели, и потому мы должны предоставить большевикам их естественный крах, когда массы раздавят их, и эта их смерть не за горами». Разговаривать с гнусными преступниками, творящими черное дело, считает невозможным и Арманд. Не может быть «нейтральной позиции» в момент острой борьбы за народное право. «Широкие массы трудового народа разберутся во всем происшедшем, когда этим обманщикам нужно будет перейти от слов к делу... Мы будем этого ждать, а пока о насилии, захвате и братоубийстве преступников будем говорить открыто и громко... Теперь через горе, через страдание, через бедствия мы себя найдем; пройдут дни, и мы выйдем на широкий светлый путь, в данный же момент мы можем сказать, что начинается истинная история русской революции»... Даже убеленный сединами председатель Думы, все время просивший Думу успокоиться и выйти из атмосферы гражданской войны, не выдерживает своей роли арбитра и призывает в патетической речи Думу к беспощадной и упорной борьбе. «Я снова буду бороться за свободу и с большевиками так же, как всю жизнь боролся с царскими прихвостнями. Они губители свободы, они – предатели, они изменники».

В речи старого революционера, произнесенной, очевидно, с искренним одушевлением и волнением, прозвучала нота, как бы очертившая возможные пределы объединения в борьбе с большевиками с точки зрения большинства этих непримиримых врагов преступной авантюры. «Когда я просыпаюсь утром, то я спрашиваю себя: Каледин пришел в Москву или Корнилов? Тот ужас, и то разрушение, которое произвели большевики, мог бы сделать только тот, кто всеми силами своей души старался бы задавить свободу, задавить революцию. Что это, если не корниловщина – этот разгром Думы? (Голоса: Корнилов не сделал бы этого!). Только Корнилов разгромил бы Кремль? (Голоса: нет!). Только Корнилов закрыл бы социалистические газеты? (Голоса: нет! нет!). Только Корнилов мог разогнать Думу? (Голоса: этого не было бы!). Когда я просыпаюсь утром, я говорю себе, что в Москву пришел какой-то жестокий контрреволюционер, который задушил, изломал, исковеркал и жизнь, и свободу, и революцию». В такой формулировке Минора заключался прямой ответ на объединительные призывы Астрова. «Товарищи! – восклицал Минор. – Когда я читаю в большевистской провокационной прессе, что меня называют калединцем, я готов пулю пустить в лоб».

Таким образом на заседании 6-го ноября довольно отчетливо были установлены предпосылки всей будущей тактики революционной демократии: всеобщая вера в исчезновение большевистского миража; страх одних, что большевистская авантюра резко качнула общественные настроения вправо – в сторону почти неизбежной уже реакции, когда надо не столько бороться с большевиками, сколько спасать революцию единым демократическим фронтом; уверенность других, что у демократии есть свои «способы борьбы», что она будет победительницей и сохранит чистоту политических риз, не смешиваясь с политическими противниками: «здесь дело не обернется так легко, как это произошло с казачьим генералом Красновым», – самоуверенно заявлял Гендельман. И уже в заседании 6-го ноября определенно вырисовались три фронта антибольшевистской акции, тактически между собой несовместимые. «Авантюристы» в атмосфере этой общественной раздробленности лишь выигрывали и закрепляли свои захваты. С каждым днем противодействие им должно было ослабевать.

Насколько речь шла об общей декларации, не конкретизирующей мер борьбы, Дума могла еще объединиться в общем порыве протеста. 6 ноября в Думе большинством против одного голоса при 7 воздержавшихся была принята резолюция «с призывом ко всем силам великой демократии России не признавать власти захватчиков, организоваться и быть на страже, дабы в тот грозный час, когда преступно обманутый и прозревший народ потребует предателей к ответу, не дать восторжествовать контрреволюции, взять судьбы страны в свои руки и, создав авторитетную, всей страной признаваемую революционно-демократическую власть, оградить многострадальную родину от внешнего разгрома, добиться всеобщего демократического мира, довести страну до возлелеенного народной мечтой Учредительного Собрания, спасти великую Российскую Республику и дать трудовому народу землю и волю». Заслушав заявление комитета служащих о том, что они отказываются работать с комиссарами ВРК, которых считают «насильниками, злодеями и захватчиками, а не представителями законной власти». Дума, в сущности, принимает предложение Астрова продолжать свою деятельность, оставляя вопрос о дальнейшей тактике открытым в зависимости от поведения ВРК. На том же заседании были избраны делегаты на петербургское совещание представителей земских и городских самоуправлениий по вопросу о конструкции временной власти – на тот «земский собор», о котором в свое время уже говорилось.

15 ноября происходило второе заседание Думы за период ее нелегального бытия. Вернулись из Петербург думские делегаты, напитавшись тамошними настроениями и партийными директивами. Мы знаем, что непосредственная политическая борьба с переворотчиками кончилась, и ставка уже делалась только на будущее Учредительное Собрание. Вновь выступает Городской Голова уже с программной речью, определяющей путь, по которому надлежит идти «русской политической массе». Руднев обосновывает не столько тактическую линию городского муниципалитета, сколько партийную позицию наиболее многочисленной думской политической фракции. «Бледные слова», вызванные былой депрессией первых дней, исчезли. Оратор очень резко, в терминах Астрова – бандиты, предатели и пр., характеризует ту «кучку авантюристов», которая захватила власть грубой физической силой, кучку «частью, может быть, ненормальных людей, частью фанатиков, частью темных и преступных личностей». Но Городской Голова предостерегает, что «было бы чрезвычайно опасно для соответствующих политических выводов останавливаться только на чисто поверхностной оценке событий». Процесс, приведший к событиям конца октября во всей России – «явление глубокое и сложное», происходящее «на фоне не завершенной, не исчерпавшей еще своих основных задач революции, революции с большими социальными заданиями». «Мы должны отдать себе отчет в том, что русская революция имеет 8 месяцев бытия, только теперь приступает к разрешению основных проблем этой революции, и в том, что эти проблемы не могли быть поставлены до настоящего времени, заключается одна из тех главных причин, которые могут быть изжиты не путем только разоблачения лжи и миража большевизма, а разрешением основных проблем, стоящих перед русским народом424. Все эти вопросы и должно разрешить Учредительное Собрание». Тут представитель партии с.-р. становился на очень опасный путь – тактика политических партий при разрешении основных проблем должна решительно измениться. Руднев полагал, что в Учредительном Собрании «невозможны будут те методы и комбинации различных партийных группировок, которые являлись до сих пор попытками вывести страну из тупика переходного времени». «Будущее страны полностью будет отражать господство того направления, которое будет иметь большинство в Учредительном Собрании». Партия с. р. пойдет «изолированным путем». Таким образом, заранее объявлялось, что У. С. будет в значительной степени партийным делом, и что партия с. р., если получит большинство, будет проводить партийную программу, а не попытается реализовать платформу, приемлемую для объединенной демократии. Так как вместе с тем Руднев указывал, что само У. С. – «единственный выход из положения», – становится уже «под угрозой насилия над ним», и что надо организовать защиту этого символа народной власти, таким образом, заранее ограничивались перспективы этой возможной защиты: инакомыслящие должны будут защищать только партийное дело.

Программная речь Руднева была не ко времени и не могла быть даже обсуждена во всем объеме в заседании Городской Думы с представителями общественно-политических организаций. ВРК еще до заседания 15-го ноября предъявил требование передачи Городской Управой всех дел Совету районных дум и постановил не допускать собраний Думы и работы старой управы, не останавливаясь перед самыми решительными мерами и применением военной силы. К концу речи Городского Головы в здание университета Шанявского были уже введены солдаты. Дума, как мы знаем, приняла резкую резолюцию протеста и обратилась ко всем городам и земствам с призывом поддержать ее заявление и принять самое активное участие в выборах в Учредительное Собрание, «несущее родине освобождение и прочный демократический порядок». Заседание Думы 15 ноября превратилось в тем более яркую демонстрацию, что солдаты из отряда ВРК заявили, что они были посланы без предупреждения о том, что они должны разогнать силой Городскую Думу, и один за другим стали выходить из залы залы заседаний, а после заняли места среди гласных. Присутствовавшие могли видеть наглядную иллюстрацию того, какое пропагандирующее значение может иметь слово. Проникновенная речь гласного Думы с. р. Евгении Ратнер, обращенная непосредственно к вооруженной силе, устыдила солдат, посланных ВРК.

Дума не успела обсудить тактики своей на ближайшие дни. Между тем вопрос об этой определённой недвусмысленной тактике стоял остро перед городскими служащими. «Дайте нам свой авторитетный голос», – взывал представитель служащих, Зимин, в заседании 15-го ноября: «в противном случае мы останемся без руля и без ветрил». «Будьте уверены, – говорил с преувеличенным оптимизмом представитель домовых комитетов, – что ни один гражданин, ни один обыватель не пугается штыков и по первому вашему зову пойдет за вами. Он только должен знать, куда ему нужно следовать».

Только через неделю собралась вновь Дума и уже в последний раз. В заседании 22-го надо было поставить последнюю точку и определить тактику до того момента, когда великий хозяин земли русской – Учредительное Собрание – «вернет населению Москвы завоевания революции, попранные и растоптанные нынешними властителями-большевиками». Перед собранием конкретно ставился вопрос: «целесообразно ли или нецелесообразно в настоящий момент путем забастовки городских служащих поддержать... политическую борьбу за восстановление попранных общенародных прав». «В управе, – говорил Городской Голова, – на этот счет сложилось мнение, что накануне созыва У. С., по адресу, которого раздаются уже недвусмысленные угрозы разгона и роспуска, перед всем народом, перед всеми ответственными общественными элементами стоит основная задача – охранить У. С., в котором последняя надежда и последнее упование русского народа». Защита должна идти во всероссийском масштабе; к этой защите должны быть призваны все общественные ответственные элементы; поэтому «растрачивать силы до того времени, когда эта реальная угроза разгона У. С. станет на очередь, до тех пор, пока около этой борьбы не будут объединены все силы российской демократии», представляется «преждевременным». В соответствующем духе и была принята Думой резолюция, предостерегающая городских служащих «от возможности преждевременной растраты сил в политической борьбе». «Вокруг У. С. должны сосредоточиться все силы народа в готовности объединенным, единодушным и твердым выступлением стать на защиту высшей воли народа». Но в душах были заложены сомнения. Можно ли призывать «все общественно ответственные элементы» для защиты партийного дела? Ближайшая практика объединения сил «российской демократии» для защиты Учредительного Собрания еще больше увеличила эти сомнения. Организованная революционная демократия в своем большинстве при резком протесте народных социалистов не допустила представителей партии народной свободы, имевшей свою фракцию в У. С., в организовавшийся союз защиты этого высокого учреждения. Такой нонсенс ставил под сомнение целесообразность вообще всей тактики борьбы. 28-го, в день формального открытия Учредительного Собрания, москвичи также могли видеть не слишком внушительную демонстрацию, продефилировавшую под нестройное пение «Интернационала» по Тверской мимо дома Советов, где все еще находилась большевистская штаб-квартира, к зданию университета Шанявского, сделавшемуся центром нелегальной Думы. Многим было ясно уже тогда, что масса, голосовавшая за лозунг «земля и воля», не сумеет организовать активной защиты Учредительного Собрания. Военные кадры, вооруженной рукой могшие защитить хотя бы «символ идеи» народной власти, в значительной степени отметались тактикой революционной демократии. Партийное дело не могло создать необходимого пафоса борьбы. Переходное время затянулось на целых два месяца. Настроение падало. И почти понятной становится пессимистическая отметка в одной из декабрьских записей в дневнике моего современника: «Мы перестаем верить в Учредительное Собрание»...

Наступила новая эра в борьбе с надвигающимся на Россию большевизмом. И молодые самоотверженные защитники Москвы потянулись в одиночку на юг для того, чтобы встать под славные знамена Добровольчества, возглавляемого Алексеевым и Корниловым.

Авдеев (ред.). Вокруг Гатчины (показания пр. Книршы). «Красный Архив», IX.

Акашев. Как ушла артиллерия из Зимнего Дворца. «Былое» № 27–28.

Адданов. Картины октябрьской революции. День переворота. «Поел. Нов.» 38 г. 6 окт.

Anet. La révolution russe. П. 1918.

Анишев. Очерки по истории гражданской войны. 1925 г.

Антонов-Овсеенко. Балтфлот в дни Керенского и красного октября. «Пролет. Рев.» 1922 г., № 10.

Антонов-Овсеенко. В семнадцатом году. 1933 г.

Ауэрбах. Революционное общество по личным воспоминаниям. «Арх. Р. Рев. т. XIV.

Благонравов. Октябрьские дни в Петропавловской крепости. «Пролет. Рев.» 1922 г. № 4.

Благонравов. «Зимний взят и наши там». «Известия » 1922 г., № 252.

Большевики в борьбе и октябрь. Изд. «Стар. Большевик». 1933 г.

Бонч-Бруевич. На боевых постах февральской и октябрьской рев. 1930 г.

Бреслав. 15 лет назад. «Кат. и Ссылка», т. 96.

Бубликов. Русская революция. 1918 г.

Будберг. Дневник. 1917 г. «Арх. Рус. Рев.» XII.

Бурцев. В борьбе с большевиками и немцами. В. I и П. Париж. 1919 г.

Бурцев. Мой ответ Керенскому. «Общее Дело ».

Бьюкенен. Моя миссия в России, т. II. Париж. 1924 г.

Buisson. Les Bolcheviks. Faits, documents, commentaires. 1919.

Bunyan and Fisher. The Bolshevik Revolution 1917–18. 1934.

В дни великой пролетарской революции. Эпизоды борьбы в Петрограде в 1917 г. 1937 г.

Верховский. Россия на Голгофе. 1918 г.

Винавер. В те дни. «Поел. Нов.» № 478.

Винберг. В плену у обезьян. 1918 г.

Врангель. Записки. 1928 г.

Второй всероссийский съезд советов. 1928 г.

Вырубова. Страницы из моей жизни. 1923 г.

Вышгородский. Последний прокурор Пет. судебной палаты. «Сегодня» 1926 г.11 марта.

Гессен. В двух веках. 1937 г.

Гиппиус. Синяя книга. Петербургский дневник. 1929 г.

Год русской революции (1917–1918 г.г.) Изд. «Земли, и Воли», 1918 г. Головин. Российская контрреволюция. 1937 г.

Греков. Союз казачьих войск в Петрограде в 1917 г. «Дон. Лет.» № 2.

Girenard. La révolution russe. 1933.

Дан. К истории последних дней Вр. Правительства «Лет. Рев.», 1923 г., № 1.

Демьянов. Моя служба при Вр. Правительстве. «Арх. Рус. Рев.» ГѴ.

Деникин. Очерки русской смуты, т. П.

Документы октябрьской революции. 1938 г.

Дыбенко. Мятежники. 1923 г.

Елов. Роль Петрогр. гарнизона в октябрьские дни (донесения комиссаров ВРК). «Кр. Летопись», 1923 г.

Ждан-Пушкин. 24–25 октября в Петербурге. «Власть Народа» 1917 г. 28 окт.

Зензинов. Записки революционера. 1919 г.

Зиновьев. Год революции. Соч. т. ѴП. 1925 г.

Игнатьев. Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны. 1922 г.

Изгоев. Пять лет в Советской России. «Арх. Р. Рев.». X.

Каринский. Кто освободил большевиков перед октябрьским переворотом. «Зел. Журнал», 1924 г. X.

Кваша. Очерки русской революции. 1919 г.

Кельсон. Милиция февральской революции. «Былое», кн. 30.

Керенский. Издалека. 1922 г.

Керенский. Дело Корнилова. 1918 г.

Kerensky. La Révolution Russe. 1923.

Kerensky. L’Expérience Kerensky. 1936.

Климушкин. Аграрное движение в 1917 г. «Воля России» 1925 г. VI.

Колбин. 17-й год в Кронштадте. 1930 г.

Коренев. Чрезв. Комиссия по делам б. министров. «Арх. Рус. Рев.» VII.

Крестьянское движение в 1917 г. «Арх. окт. рев.», 1927 г.

Кроль. За три года. 1921 г.

Кудели (ред.). Ленинградские рабочие в борьбе за власть советов. 1924 г.

Кульман. Накануне 25 октября. «Общее Дело » 1921 г. № 355.

Кускова. Беллетристический памфлет. «Гол. России» 1922 г. 4 сент.

Кускова. Письма из Берлина. «Поел. Нов.», 1923 г. 29 мая.

Кускова. «Ночь». «Власть Народа». 1917 г. 28 октября.

Ларсоне. На советской службе. 1930 г.

Ленин. Собрание соч. т. XIV, ч. II. 1924 г.

Ленин. О нашей революции. «Правда. 1923 г. № 117.

Ленинизм и троцкизм. «Московский Рабочий». 1924 г.

«Ленинский Сборник» вып. IV. 1924 г.

Лидак (ред.). Октябрь в Петрограде. 1933 г.

Лозинский. Временное Правительство в «борьбе с промышленной разрухой». «Прол. Рев.», 69.

Лукомский, Г. Последний день Керенского. «Новости Жизни». 1923 г.

Любимов. Хроника революции 1917 г. т. VI (октябрь-декабрь) 1930 Г.

Малянтович. В Зимнем Дворце 25–261 октября 1917 г. «Былое». 1918 г. № 12.

Мартынов. Из истории Балт. Суд. завода. «Красн. Лет.» № 58–

Мартынов. Главн. Земельн. Комитет. «Кр. Арх.», XIV.

Мельгунов. Российская контрреволюция. Метод и выводы ген. Головина. 1938 г.

Милицын. «Из моей тетради». «Арх. Р. Рев.», II.

Милюков. История второй русской революции. Вып. Ш. 1923 г.

Милюков. Россия на переломе, т. I. 1927 г.

Мстиславский. Пять дней. 1922 г.

Набоков. Временное Правительство. «Арх. Рус. Рев.», т. I.

Наживин. Накануне. 1923 г.

Накануне перемирия. «Кр. Архив», ХХШ.

Накануне октябрьского переворота (Отчет о секрет, заседании комиссии Bp. Сов. Респ.). «Былое». 1918 г. № 12.

Невский. В октябре. «Кат. и Ссылка», т. 96–

Невский. Историческ. заседание накануне окт. восстания. «Былое» 1918 г. № 12.

Никитин. Роковые годы. 1937 г.

Niessel. Le triomphe des bolcheviks. 1940.

Нольде. Набоков в 1917 г. «Арх. Рус. Рев.», VII.

Noulans. Mon ambassade en Russie. I. 1933.

Оберучев. В дни революции. 1919 г.

Октябрь на фронте. «Красн. Арх.», XXIII.

Октябрьские бюллетени Ц. К. «Пролет. Рев.», № 4.

Октябрьский переворот (воспоминания – заседание участников 7 ноября 1920 г.). «Прол. Рев.», 1922 г. № 10.

Октябрьская Революция перед судом американских сенаторов. 1927 г. «офиц.отчет «Овермэнской Комиссии»).

Oldenbourg. Le coup d’Etat bolcheviste. Paris. 1929.

Пальчинский. Последние часы Временного Правительства (дневник). «Кр. Арх.», 55.

Пионтковский. Октябрьская революция. 1924 г.

Пионтковский. ВРК в октябрьские дни. «Прол. Рев.», кн. 69.

Подвойский. Красная гвардия в октябрьские дни. 1927 г.

Подвойский. Военная организация РССДРИ. «Красн. Лет.», 1923 г. № 8.

Покровский. Большевики на фронте в октябре-ноябре 1917 г. «Кр. Новь». 1927 г. № 11.

Половцев. Дни затмения. 1927 г.

Полянский. Разговор Ленина с Кронштадтом. «Прол. Рев.», 1922 г. № 10.

Попов. Октябрьский переворот. С предисловием Рожкова. 1918 г.

Прокопович. Письмо в редакцию. «Руль. 18 августа 1922 г.

Протоколы Цент. Ком. РСДРП (б). Сентябрь-октябрь 1917 г., «Прол. Рев.», кн. 69.

Протоколы Петерб. Комитета. «Красн. Летопись», № 6.

Процесс эс-эров. Вып. II. 1922 г.

Рабочее движение в 1917 г. «Арх. окт. рев.», 1927 г.

Рабинович. Борьба в армии в 1917 г. 1930 г.

Раскольников. Кронштадт и Петербург в 1917 г. 1925 г.

Рахья, Э. Последнее подполье Влад. Ильича. «Крас. Лет.», № 57.

Рейнгартен. Октябрьская революция в Балт. флоте. «Кр. Арх.», XXV.

Рид. 10 дней, которые потрясли мир. 1918 г.

Руднев. При вечерних огнях. 1928 г.

Рябинский. Хроника революции 1917 г., т. V. 1926 г.

Савельев. Протоколы Ц. К. РСДРП. Август 17 – февраль 18 г. 1929 г.

Савинков. Борьба с большевиками. 1920 г.

Савинков. К выступлению большевиков. «Русские Вед.», 1917 г. № 255.

Sadoul. Quarante lettres de Joseph Sadoul. 1922 r.

Семенов (Васильев). Военная и боевая работа партии с. р. за 1917–18 г. Берлин 1922 г.

Симанский. У стен Кремля. «За Свободу», 1927 г. № 256.

Синегуб. Защита Зимнего Дворца. «Арх. Рус. Рев.», IV.

Смирнов, С. Конец Врем. Правительства. «Руль», 1923 г. 20 декабря.

Смирнов. Из жизни самокатчиков 3 бат. «Кр. Лет.», № 2–3.

Соколов. Зашита Вс. Учр. Собрания. «Арх. Рус. Рев.», ХIII.

Ставка. 25–26 октября 1917 г. «Арх. Рус. Рев.», VII.

Станкевич. Воспоминания 1917–19 г.г. 1920 г.

Струве. Дух белого движения. «Возрождение», 1930 г. 16 ноября.

Суханов. Записки о революции, кн. VII. 1922 г.

Троцкий. Моя жизнь, ч. II. 1930 г.

Троцкий. История русской революции, т. 11. Берлин, 1931 г.

Троцкий. Сочинения, т. Ш, ч. 1 и 2. 1925 г.

Троцкий. О Ленине. 1924 г.

Уралов. Странички Октября. «Прол. Рев. № 33.

Флеровский. Кронштадт в октябрьской революции. «Пр. Рев.», 1922 г.

Фокке. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии. «Арх. Рус. Рев.» XX.

Francis. Russia from the American Embassy. 1922.

Хижняков. Беседы с ним. «Власть Народа». 1917 г. № 154.

Чаадаева. Как буржуазия готовилась к октябрю. «Кр. Архив», XXI.

Чебышев. Близкая даль. «Возрождение», 1928 г- 8 дек.

Черемисов. Поход Керенского на Петроград. «Голос России », 1921 г.

Чернов. Рождение революционной России. 1934 г.

Шидловский. Воспоминания, ч. II. 1923 г.

Шляпников. К октябрю. «Прол. Рев.», № 10.

Яковлев (ред.). Крестьянское движение в 1917 г. 1927 г.

Ярославский. Большевики в октябре. «Прол. Рев.», т. 69.